Я особенный!

— Проведешь меня до башни, Малфой? — спросила Гермиона хриплым голосом. Она пыталась казаться уверенной, даже посмотрела мне в глаза, но за напускной бравадой и гриффиндорской храбростью скрывалась чистая уязвимость. И кто я такой, чтобы отказать этим оленьим глазам и искусанным губам? Это твой шанс, Малфой, возможно, единственный. Соберись. — Конечно, Грейнджер, пойдем. Она быстро собирает свои вещи дрожащими руками, боится смотреть мне в глаза. Я, собственно, тоже пока не готов к тому, что могу увидеть в её взгляде. Выходим из библиотеки и на почтительном расстоянии друг от друга идём. В тишине. Но вместе. По пути никто из нас особо и не предпринимает попыток заговорить. Оно и понятно — необходимо хотя бы попытаться переварить увиденное и услышанное десятью минутами ранее. Пытаюсь понять, когда же всё началось. Прокручиваю в голове этот безумный вечер.

~~~

Что же. Возвращаясь в замок после поздней тренировки, я пошёл по заученному наизусть маршруту. Уже даже не пытался обманывать себя отговорками о том, что было бы неплохо прогуляться и проветрить голову перед сном. Нет. Я шёл в библиотеку. Я шёл к ней. В этом году библиотека стала её личным фортом, крепостью, в которой она пыталась скрыться от ночных кошмаров и назойливых одногруппников. Они не понимали, через что она прошла. Никто не понимал. Кроме меня. Поэтому я принял решение не беспокоить её ни при каких обстоятельствах и похоронить свои чувства настолько глубоко, чтобы даже робкая неуместная надежда не смогла проклюнуться на кладбище моей растоптанной пропащей души. Но она не была бы Гермионой Грейнджер, если бы не испортила все мои планы, не оставив и шанса на тихое гниение в углу слизеринских подземелий. И как ей это удавалось? Уставшая, живущая будто на автомате, питающаяся остывшим кофе и книгами по чарам памяти — кстати, интересно почему? Она была самым добрым ко мне человеком в замке. В начале года я её избегал, боялся и отчасти ждал чего угодно. Ярости, презрения, проклятий, ядовитых перепалок и даже драк. В конце концов, любой, кто наблюдал за Грейнджер на протяжении семи лет, знает, что эта девчонка была безумной в своей мести. А я наблюдал. Всегда. И она снова меня удивила. Сначала она игнорировала меня — присматривалась. Потом, видимо, заметив пустоту моих глаз и серый оттенок кожи — отражение её собственной, в её взгляде появилось понимание и сочувствие. Когда она наорала меня за невыполнение обязанностей старосты, а я откровенно жалко и, несомненно, недостаточно принёс извинения за тот ужас, который она пережила по моей вине, она простила меня. Просто так взяла и простила. И она была искренна — я увидел это в её огромных карих глазах. Хотя будем честны, сколько бы извинений и сожалений я ей ни принёс, всё это было так неуместно и пошло, с учётом того, что её, блять, пытали у меня на полу, пока я молчал и ссался в штаны. И всё же эта чистейшая милая душа, видимо, решила, что я достоин её внимания. И взялась за меня, будто я один из её проектов — крестовых походов по искоренению превосходства чистокровных предрассудков, отравляющих магический мир. А я и не против. Ведь она права. Всегда была права. И чем больше маггловских книг я читал, тем яснее, кристальнее понимал, насколько узким, отсталым и непрошибаемым является волшебный мир. Я никогда не брезговал миром магглов, как с детства учил меня отец. Ещё на пятом курсе мы с Ноттом и Забини выбирались в маггловский Лондон, чтобы закупиться порножурналами и необычным диковинным алкоголем. Но в моих глазах они всё ещё оставались отсталыми. По-настояшему моё представление о мире магглов перевернула их литература. Да, они были вынуждены убирать и готовить еду руками, но наколько глубоко им удалось познать тонкую материю человеческой души! То ли в маггловском мире постоянно идёт война, то ли Грейнджер так подбирала книги, но этот их писатель, Ремарк, заставил меня впервые за долгие месяцы осознать, что я не одинок в этой тупой безнадежной печали и рефлексии. Я рыдал, пока читал "Письмо отцу" Кафки. Вся моя жизнь уместилась в строках этого неизвестного мне маггла. Давление ожиданий, страх неудачи и отчаянный поиск одобрения. И самое потрясающее — я чувствовал, что эти книги не были случайным выбором. Их дала мне Она. Она понимала меня. Она видела меня. И это заставило меня нарушить все данные себе обещания. В груди стала разливаться робкая надежда. И так я, как верный пёс, шёл на четвёртый этаж, чтобы проверить, на месте ли моя девочка, убедиться, что с ней всё в порядке. (Ну, как в порядке. В таких обстоятельствах, как наши, стабильность — это уже неплохо. В прошлом месяце пятикурсник с когтеврана прыгнул с Астрономической башни. С тех пор, входя в любое помещение, я искал глазами Её. И проверял библиотеку по вечерам. На всякий случай). А вот и она — сидит за своим любимым столом и пялится в одну точку, практически не моргая. Даже не заметила, как я подошёл. За месяцы с безносым ублюдком и его мерзкой рептилией под одной крышей я научился быть тихим и скрытным. Вдруг она поворачивает голову в сторону секции маггловской литературы, встает и медленно крадется туда. Я следую за ней. Эта любопытная девчонка, наверняка, уже учуяла своим всезнайским носиком возможность снять пару баллов с нарушителей. Я подкрался и приподнял одну бровь, сложив руки на груди. Тяжело вздохнул, чтобы привлечь её внимание. И вот тогда она повернулась. В глазах шок, смущение, что её поймали за подглядыванием, и раздражение. Секунда. Она понимает, что это всего лишь я, и выдыхает. Мне становится интересно, кому же не повезло напороться на старосту девочек после отбоя. Поворачиваю голову... и охуеваю. Честно. Всего о нескольких ситуациях в жизни я могу сказать, что охуел и не выхуел обратно. Например, когда в семь лет ворвался в кабинет отца без стука и увидел, как мать — моя святая чопорная мать — скачет на нём верхом. Или когда впервые в жизни увидел сиськи Пэнси на пятом курсе в пыльной кладовке во время патрулирования. Когда змея ебанутого ублюдка сожрала заживо профессора у меня в столовой. Но это был пиздец. Точнее, это был я. Стоял, прижатый к полкам, пока какая-то кудрявая девчонка стонала мне в рот. Мы с Грейнджер посмотрели друг на друга и поняли, что лучше не лезть и понаблюдать. И то, свидетелями чему мы стали, поделило наши жизни на до и после. В моей голове роился миллион вопросов. Это Грейнджер? Я и Грейнджер? Или не я? Они старше? Они – это мы или кто-то другой, притворяющийся нами? Вопросов было много, а ответы посыпались нам на головы с такой скоростью, что даже ебанутая тётка Белла не успела бы отбиться. Факт 1. В будущем (а они, очевидно, из будущего) мы с Грейнджер женаты. Факт 2. Я трахался с Грейнджер. Как минимум один раз, прямо сейчас. Вау. Факт 3. Я трахался с Грейнджер, однозначно, больше одного раза, ведь у нас есть ребёнок. Мерлин, ребёнок. От Гермионы. Его зовут Скорпиус. У нас в будущем есть маленький мальчик с именем созвездия. Интересно, он родился в ноябре? Он похож на меня или на неё? Надеюсь, у него её кудряшки. Хотя, зная малфоевскую наследственность, он моя копия. Так, я отвлекся... Факт 4. Грейнджер меня любит! Эта новость меня шокирует, прошибает насквозь, а в груди расцветает надежда... Нет, нельзя. Твоя гриффиндорка пока не сказала ни слова. А вдруг они не из будущего, а из какой-то альтернативной реальности. Как там было в одной из её книжек? Теория мультивселенной? Вдруг у них нет чистоты крови, не было войны, я не называл её грязнокровкой на втором курсе (ну и позорище). О нет, их прошлое, определенно, совпадает с нашим, ведь он буквально стоит и пересказывает события этого года. Украдкой смотрю на неё. Её глаза застыли на мне со смесью ужаса и... надежды? Салазар, пусть это будет надежда. С красным, как помидор, лицом она нервно сжимает пальцы, и боооже, она ёрзает. Трется бедрами друг о друга, сжимает ноги. Смотрит на будущего меня с таким голодом, что я даже немного ревную. Потекла, Грейнджер? Потому что я, однозначно, да. И ведь никак не поправить при ней болезненно твердый член — сразу заметит. А может плюнуть на всё и погладить себя? Или погладить её? Нет, она может испугаться и убежать. Да и откуда в тебе столько храбрости, Драко, ты всё равно не знаешь, что делать с возбужденной женщиной. Не то что он. Ну ладно. Ладно. Я готов учиться, Грейнджер. Ради тебя, ради Скорпиуса я готов на всё. Особенно, если ты будешь так стонать и говорить такие грязные вещи своим зазнайским ртом. Кажется, они собираются уходить. А я, видимо, собираюсь бросить квиддич, ведь неудобно летать с постоянным стояком, зная, что в этой раздевалке, в моей форме я сам трахал Её. Ну, не прям я. Но это детали. Ха, ей нравятся мои бедра. Приятно. Не смущайся, Грейнджер, мне нравишься ты вся от кончиков пальцев ног до кончиков твоих безумных волос. Она что, посмотрела на меня? Не моя она, а будущая она. Моя жена. Неужели она знала, что мы здесь? Конечно, знала, иначе зачем весь этот фарс? Какая же ты хитрая, любимая, тебе самое место на Слизерине. Идеальный способ свести двух слепых влюбленных идиотов. Сто очков за креативность. Нет, не уходите, не оставляйте нас расхлёбывать это дерьмо!.. Но вот дверь в библиотеку закрывается, и воцаряется тишина. Грейнджер всё ещё смотрит в одну точку. Я должен быть как он, взять инициативу на себя! Открываю рот, чтобы сказать что-нибудь провокационное и сексуальное, как поступил бы тот Малфой из будущего, но получается лишь промямлить какое-то жалкое бессвязное дерьмо. Зато это выводит её из ступора. Она моргает, смотрит на меня, о чём-то размышляет. И решается. Моя храбрая гриффиндорка.

~~~

Итак, последние 10 минут мы идём по коридору, приближаясь к её башне. Давай, Драко, надо что-то сказать. Иначе никакой нежной кожи Грейнджер, никакого теплого смеха, никакого Скорпиуса. Мы подходим к портрету Полной Дамы. Решаюсь. Вдыхаю. — Грейнджер. — Малфой. — Она смотрит на меня с ожиданием и надеждой в глазах, буквально приглашает её поцеловать. Нет, милая, сначала мы поговорим. — Послушай. То, что мы только что увидели, было... ошеломляющим. И это был чертовски креативный способ подтолкнуть нас, — она усмехается, — но давай сделаем вид, что ничего не видели. Да, может показаться хорошей идеей броситься во всё это с головой, но я слишком долго ждал тебя, Грейндж... Гермиона, я хочу сделать всё правильно. У неё перехвалило дыхание. Неужели ты увязла в этом так же глубоко, как и я, Грейнджер? Она откашлялась и наконец произнесла: — Да. Да, ты прав. Я... я не хочу отрицать очевидное, но я бы тоже, — её щеки очаровательно краснеют, а голос понижается до шепота, — хотела почувствовать всё это... с тобой. В моей груди разливается тепло. Вероятно, я самый счастливый человек в этом чёртовом замке. Я ей небезразличен! — Что ж. Тогда... Как насчет того, чтобы сходить вместе в Хогсмид в субботу? Свидание. Официально. Со мной. На её губах расцветает очаровательная улыбка, которую раньше она дарила только своим клоунам. В моей голове проносится мысль: "Я особенный. Теперь она улыбается так и мне". — Я приду! То есть... да, конечно. Но до субботы ещё два дня. Может, мы могли бы позаниматься завтра вместе? Если ты, конечно, не занят... — Я не занят, — выпаливаю, неловко перебивая её. — Может быть, после уроков? Мы могли бы обсудить те книги, что ты мне дала. Но только если хочешь. — Я надеялась, что ты попросишь! — Она замолкает и снова отводит глаза. Ещё одна неловкая пауза. Я мнусь, но всё же решаюсь и беру её за руку. Её ладонь слегка прохладная, а кожа нежная, как лепестки маминых роз. На душе становится так приятно. — Тогда спокойной ночи, Грейнджер. До завтра. — Я мягко улыбаюсь и подношу её ладонь к своим губам, оставляя короткий нежный поцелуй. Она замирает, но затем быстро произносит: — Сладких снов, Драко. — Целует меня в щеку и убегает, скрываясь в гриффиндорской башне. Драко. Теперь я для неё Драко. Я чувствую, что впервые за долгие месяцы могу дышать.