Призрак в общежитии

В общежитии класса 1-А Изуку Мидория — Малахит — был призраком. Не тем, который пугает. Тем, которого не замечают, потому что он сам не даёт себя заметить. Общая гостиная: диваны, телевизор, журнальные столики с вечно рассыпанными чипсами. Студенты собирались здесь каждый вечер — играли в приставку, обсуждали уроки, смеялись. Изуку проходил через эту комнату два раза в день: утром — на выход, вечером — к себе. Никогда не останавливался. Никогда не смотрел по сторонам. Красные линзы смотрели строго вперёд, капюшон натянут до бровей, руки в карманах. — Эй, Малахит! — крикнул как-то Кода, самый тихий в классе, пытаясь проявить дружелюбие. — Хочешь посмотреть с нами фильм? Изуку не ответил. Даже не повернул голову. Прошёл мимо, как сквозь стену. — Может, он глухой? — прошептал Мина. — Нет, — ответил Айойяма с непривычной серьёзностью. — Он просто не хочет с нами разговаривать. Столовая. Общий зал на первом этаже. Шведский стол, длинные столы, шум, гам, запах карри и риса. Изуку никогда не ел здесь. Он брал поднос, накладывал еду — минимум, только то, что можно съесть быстро — и уходил. На крышу. В свою комнату. В любое место, где не было людей. Однажды Киришима попытался сесть за его столик — тот, в дальнем углу, который Изуку облюбовал в первую неделю. — Слушай, чувак, ты же не против компании? — спросил он, уже опускаясь на стул. Изуку поднял голову. Красные линзы блеснули. Киришима не увидел его глаз — только своё отражение в красных стёклах. И что-то ещё. Что-то холодное. Пустое. Нечеловеческое. — Я против, — сказал Изуку. Голос через маску звучал глухо. — Уйди. Киришима встал. Не потому что испугался — он не боялся ничего на свете. А потому что в этом «уйди» было столько усталости, что спорить стало стыдно. — Ладно, — сказал он. — Но если захочешь поговорить — я всегда рядом. — Не захочу, — ответил Изуку. И уткнулся в тарелку. После этого никто больше не пытался. Игры. Спортивные состязания. Карты. Мафия. Всё то, чем нормальные студенты занимаются в свободное время. Изуку не участвовал. Даже не смотрел. Когда одноклассники начинали шумно спорить о правилах или победителе, он просто поднимал голову. Один взгляд — и голоса стихали. — У него взгляд как у мёртвого, — пожаловалась как-то Джурота. — Я серьёзно. Он смотрит — и словно говорит: «вы все умрёте, а мне плевать». — Он говорит: «вы все мне не нужны», — поправила Момо. — И это хуже. Только Тодороки однажды подошёл к нему не с пустыми руками. — Держи, — сказал он, протягивая пачку зелёного чая. — Ты не пьёшь то, что дают в столовой. А этот — нормальный. Изуку посмотрел на пачку. Потом на Тодороки. Тот не отводил взгляда — гетерохромные глаза смотрели спокойно, без страха, без жалости. — Зачем? — спросил Изуку. — Потому что даже призраки иногда хотят пить, — ответил Шото. И ушёл, не дожидаясь ответа. Изуку забрал чай. Потом долго сидел на крыше, глядя на зелёную упаковку. *«Даже призраки иногда хотят пить»*. Он не знал, что делать с такой добротой. Не умел. Поэтому просто заварил чай. И выпил. Это было первое тёплое, что он проглотил за последние три года, не чувствуя горечи. --- Заснуть в общежитии было невозможно. Слишком тихо. Или слишком шумно. Изуку не мог понять, что именно его бесило. Стены, которые не пахли плесенью и бетоном? Кровать, которая не скрипела? Тишина, в которой не было слышно шагов крыс и капель с протекающей трубы? Он привык к подземельям. К заброшенным складам. К темноте, которая была плотной и тяжёлой, как одеяло. А здесь — светло даже ночью. Уличные фонари пробивались сквозь шторы. В соседних комнатах кто-то дышал. Жил. Спал. Изуку не спал. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и считал. Не овец. Не дни. Не удары сердца. Он считал ошибки. Все, что привели его сюда — в эту чистую комнату с белыми стенами, где пахло стиральным порошком и ложной надеждой. На третий час бессонницы он вставал. Натягивал капюшон. Шёл по коридору — босиком, чтобы не скрипеть. Мимо комнаты Айзавы, где под дверью пробивалась полоска света — герой тоже не спал. Мимо лестницы. Наверх. Крыша общежития 1-А стала его вторым домом. Здесь он мог курить. Здесь он мог смотреть на звёзды, которые в городе почти не видны, но иногда — иногда! — пробивались сквозь смог. Здесь он мог просто сидеть. Молчать. Быть собой — без масок, без капюшона, без красных линз. Он снимал их только здесь. На крыше. В темноте, где никто не видел его настоящих глаз — зелёных, усталых, слишком живых для мёртвого мальчика. — Опять не спишь? — голос Айзавы раздавался из темноты так часто, что Изуку перестал вздрагивать. — Опять, — отвечал он. — А ты? — Кофеин не даёт. — У тебя зависимость. — У тебя тоже. Иногда они молчали часами. Иногда перебрасывались короткими фразами — про погоду, про задания, про ничего. Изуку не говорил о прошлом. Айзава не спрашивал. Однажды, глубоко за полночь, Изуку спросил: — Ластик, ты боишься темноты? — Нет. А ты? — Я боюсь света. — Он затянулся. Выдохнул дым в небо. — В темноте видно, кто ты есть на самом деле. А на свету — только твоя тень. Айзава не ответил. Но когда уходил, оставил на парапете термос с горячим кофе. Сладким. С двумя ложками сахара. Изуку пил его маленькими глотками, глядя на звёзды. И впервые за долгое время ему почти захотелось, чтобы рассвет не наступал. --- Полигон 1-А гудел от напряжения. Раз в месяц здесь проводили стандартные тесты — бег, прыжки, отжимания, подтягивания, метание мяча на дальность (с причудой и без), полосу препятствий. Для студентов с мощными квирками это была возможность блеснуть. Для тех, чьи причуды не влияли на физику — унижение. Изуку стоял в стороне от всех, прислонившись к стене. Капюшон натянут. Красные линзы блестят. Маска-респиратор плотно прилегает к лицу. Айзава, который вёл тест, бросил на него короткий взгляд. Никакого кивка. Никакого «удачи». Они оба знали, что Малахит не нуждается в пожеланиях. — Начинаем, — сказал Айзава в своей обычной сонной манере. — Первый — бег на сто метров. По парам. Бег. Изуку не был самым быстрым. Но он был самым экономичным. Плавные движения, правильное дыхание, длинный шаг. Результат — 11.2 секунды. Не рекорд (Иида выдал 10.8 с причудой), но для безликого — невероятно. — Откуда у него такая скорость? — шепнул Киршима. — У него же нет квирка. — Тренировки, — коротко ответил Тодороки. — Очень долгие и очень жестокие. Прыжки в длину с места. 2 метра 80 сантиметров. Прыжки в высоту — 1 метр 50. Без разбега. Без причуды. Просто сила ног, выжатая до предела годами бегства от полиции и злодеев. Отжимания. Студенты с мощными причудами выдыхались после пятидесяти. Изуку отжался сто двадцать раз. Не спеша. Монотонно. Как робот. Глаза в пол, дыхание ровное, ни одного лишнего движения. — СТО ДВАДЦАТЬ? — выдохнул Каминари. — Это… это вообще законно? — Он безликий, — напомнил Оджиро, который сам был в отличной форме. — Он не использует квирк. Только мышцы. — Какие мышцы?! Он же тощий! — Тощий не значит слабый, — вмешался Айзава. — Продолжаем. Подтягивания. Тридцать пять раз. Руки Изуку дрожали к концу — Айзава заметил. Но он не остановился. Не попросил пощады. Он вообще никогда не просил. — Достаточно, — сказал Айзава, когда Изуку сделал тридцать шестое. — Слезай. — Я могу больше, — ответил тот, повиснув на перекладине. — Знаю. Слезай. Изуку спрыгнул. Поправил капюшон. Красные линзы блеснули в сторону Айзавы — короткий, почти незаметный кивок. *Спасибо*, — сказал этот кивок. *Что не заставляешь выкладываться до крови перед ними*. Айзава кивнул в ответ. Опустил глаза в планшет. Метание мяча на дальность. Без причуды. Бакуго швырнул на 700 метров. Тодороки — на 650. Иида — на 500. Изуку взял мяч. Помял в пальцах. Посмотрел на небо. Он не использовал причуду — у него её не было. Но он использовал то, чему научился за четыре года выживания. Правильную биомеханику. Вращение корпуса. Перенос веса. Щелчок запястья, в который он вкладывал всю свою ненависть, всю боль, всё отчаяние. Мяч улетел. Далеко. Очень далеко. Айзава посмотрел на показатели радара. — 115 метров, — сказал он. Голос ровный, без эмоций. — Неплохо для безликого. В классе повисла тишина. 115 метров без причуды. Это был не рекорд — но это был предел человеческих возможностей. Предел, который Изуку Мидория достиг, потому что ему пришлось. Потому что иначе — смерть. — Это… — начал было Киришима, но замолчал. Потому что Изуку повернулся и посмотрел на него. Красные линзы. Пустой взгляд. И что-то ещё — что-то, что заставило будущего героя с улыбкой акулы отступить на шаг. В этом взгляде не было гордости. Не было вызова. Была только усталость. *«Я не хотел становиться сильным, — говорил этот взгляд. — Но мир не оставил мне выбора»*. --- После теста студенты столпились у электронного табло, обсуждая результаты. Кто-то радовался, кто-то злился. Обычная суета. Изуку стоял в стороне, прислонившись к стене. Маска скрывала его дыхание — тяжёлое, но ровное. Руки чуть заметно дрожали после подтягиваний. Он спрятал их в карманы. — Малахит-кун, — подошла Момо. — У вас отличные результаты. Как вам удаётся поддерживать такую форму без причуды? — Тренировки, — коротко ответил он. — Какие именно? — Выживание. Момо открыла рот, чтобы спросить ещё, но Айзава перебил: — Яойрозу, не надо. — Он подошёл к ним, засунув руки в карманы. — У Малахита есть причины для его физической подготовки. Личные. Он расскажет, если захочет. Не захочет — не лезьте. Момо поклонилась и отошла. Изуку посмотрел на Айзаву. Сквозь красные линзы. Сквозь маску. Сквозь годы боли. — Ты не задаёшь вопросов, — сказал он тихо. — Я и так знаю, откуда это всё, — ответил Айзава так же тихо, чтобы никто не слышал. — Ты не стал бы таким сильным, если бы жизнь была добра к тебе. Сила — это следствие боли. Твоей боли. И мне не нужно знать детали, чтобы это понимать. Изуку отвернулся. — Ты слишком мудрый для героя, Ластик, — сказал он. — Герои не должны понимать боль. Они должны её игнорировать. — Плохие герои — игнорируют. Хорошие — используют, чтобы стать лучше. — Айзава сделал шаг назад. — Иди отдыхай. Завтра снова уроки. Изуку кивнул. И пошёл к выходу с полигона — быстрым шагом, ни на кого не глядя. В коридоре он остановился. Прижался лбом к холодной стене. *«Сила — это следствие боли»*. Он провёл ладонью по шрамам на руке — старым, белым, которые никогда не исчезнут. *«Если бы я мог выбирать, я бы выбрал слабость. И маму. И дом. И всё остальное»*. Но выбора не было. Никогда не было. Он выпрямился. Поправил капюшон. И пошёл дальше — в свою комнату, в свою клетку, в свою тишину. А на полигоне Айзава смотрел на табло с результатами Малахита. 115 метров. Сто двадцать отжиманий. Тридцать пять подтягиваний. 11.2 секунды на стометровке. Числа, которые кричали громче любых слов. *«Кем ты был, Изуку Мидория? — думал Айзава. — И кем ты станешь теперь?»* Ответа не было. Но Айзава знал одно: он сделает всё, чтобы этот сломанный мальчишка не сломался окончательно. Даже если для этого придётся самому превратиться в его тень.