Трещины в броне

Айзава Шота провёл в больнице три недели. Три недели — это много времени, когда лежишь с загипсованной рукой, сломанными рёбрами и сотрясением, которое никак не проходит. Три недели — это ещё больше времени, когда ты — Айзава Шота, который ненавидит безделье, больничную еду и чувство собственной беспомощности. Три недели — это вечность, когда каждый день в палату заходит тень в чёрном капюшоне. Изуку появлялся каждый день. После уроков — он теперь ходил на них с ожесточением человека, который пытается не думать. Приносил Айзаве кофе — дрянной, из автомата в холле, но горячий. Садился на стул у кровати. Молчал. Иногда — очень редко — говорил. — Сегодня Бакуго взбесился на уроке. Кричал, что я его игнорирую. — И что ты сделал? — Сказал, что игнорирую всех, не только его. Он чуть не лопнул. — Ты специально его провоцируешь? — Нет. Он сам провоцируется. Просто от моего существования. Айзава усмехнулся. Изучил лицо под капюшоном — бледное, с тенями под глазами. Он выглядел хуже, чем три недели назад. Как будто не спал. Или спал, но кошмары приходили чаще. — Ты выглядишь дерьмово, — сказал Айзава. — Спасибо, Ластик. Ты тоже. — Я серьёзно. Ты ешь? — Иногда. — Спишь? — Определение «сплю» растяжимо. — Изуку. Малахит замер. Айзава редко называл его настоящим именем. Только когда было по-настоящему важно. — Я не умру, — сказал Айзава. — Ты можешь перестать приходить. Можешь спать по ночам. Я не сбегу в окно. — Знаю, — ответил Изуку. — Но я всё равно буду приходить. — Почему? Пауза. Длинная. Изуку смотрел в пол, сжимая подлокотники стула так, что костяшки побелели. — Потому что, когда ты здесь, я могу не притворяться, — сказал он наконец. — Ты единственный, кто знает, кто я на самом деле. И ты… ты не смотришь на меня как на монстра. — Ты не монстр, — сказал Айзава. — Я знаю. Но иногда я сам в это не верю. Они замолчали. За окном шёл дождь — тот самый, который обещал серым утром перед USJ. Изуку смотрел на капли, стекающие по стеклу, и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние месяцы. Он всё ещё ненавидел прикосновения. Всё ещё не доверял людям. Всё ещё просыпался в холодном поту от криков, которых никто не слышал. Но теперь, когда он просыпался, он знал: стена за его спиной — не бетон подземелья. Это комната в общежитии. А за дверью, через коридор, спит человек, который спас ему жизнь. Не физически — морально. Который вытащил его из Тартара, даже не спрашивая, хочет ли он этого. Изуку не знал, как называть это чувство. Доверие? Благодарность? Что-то большее, для чего у него не было слов? Он просто знал: он будет приходить. Каждый день. Пока Айзава не встанет на ноги. А потом — тоже будет приходить. Просто так. --- Через три недели Айзаву выписали. Рука всё ещё была в гипсе, рёбра болели при глубоком дыхании, но он мог ходить. И это было главным. Изуку ждал его у ворот больницы. В своём обычном: капюшон, маска, красные линзы. В руках — термос со свежим кофе. — Сладкий, — сказал он, протягивая термос. — Как ты не любишь. — Спасибо, — Айзава взял термос. Пальцы соприкоснулись на секунду — Изуку отдёрнул руку, но не так резко, как раньше. Почти спокойно. — Прогресс, — заметил Айзава. — Заткнись, — беззлобно ответил Изуку. Они пошли в сторону академии — медленно, потому что Айзава не мог быстро. Изуку подстраивался под его шаг. Не специально — просто так получалось. — Студенты скучали, — сказал Изуку. — Особенно твои любимчики. — У меня нет любимчиков. — Бакуго орал, что без тебя уроки превратились в цирк. Киришима плакал. Ну, почти. — А ты? — спросил Айзава, не глядя на него. — Что — я? — Ты скучал? Изуку замолчал. Шёл, глядя прямо перед собой. Айзава уже думал, что не ответит. — Да, — сказал Изуку тихо. — Скучал. И это «да» стоило больше, чем любые слова. --- После выписки Айзавы их ночные встречи на крыше обрели новую форму. Теперь Изуку приходил не один. Он стучал в дверь Айзавы в два часа ночи — всегда в два, с точностью хронометра. Айзава открывал. Они молча шли на кухню, где Изуку заваривал кофе (сладкий для себя, горький для Айзавы), и садились за стол. Два метра дистанции. Уже полтора. — Почему ты не спишь? — спросил как-то Айзава. — Потому что, когда я закрываю глаза, я вижу USJ, — ответил Изуку. Он смотрел в кружку, не поднимая головы. — Я вижу, как ты падаешь. Как Ному заносит руку. И я не успеваю. — Но ты успел. — В моих снах — нет. — Голос дрогнул. — В моих снах я всегда опаздываю. На секунду. На долю секунды. И ты… Он не договорил. Айзава молчал, давая ему пространство. — Я не могу это контролировать, — сказал Изуку. — Я не могу контролировать свои сны. Свои страхи. Свою… эту чёртову фобию, которая заставляет меня шарахаться от каждого прикосновения. Я ненавижу это. — Ты прикоснулся ко мне в USJ, — напомнил Айзава. — Ты нёс меня на руках через всё поле боя. — Это было другое. — Чем? — Тем, что ты умирал. — Изуку поднял голову. Красные линзы блеснули. — Когда кто-то умирает, страх отключается. Остаётся только действие. Я не выбирал — я просто делал. — А сейчас? — спросил Айзава. — Сейчас ты выбираешь? Изуку посмотрел на свои руки. На шрамы. На бинты, которые он всё ещё наматывал на ладони — привычка с тех времён, когда костяшки разбивались в кровь каждую ночь. — Сейчас я пытаюсь, — сказал он. — Но это тяжело. Каждый раз, когда кто-то подходит слишком близко, мой мозг кричит: «Опасность». Каждый раз, когда чья-то рука тянется ко мне, я готовлюсь к удару. Это не проходит. Это просто… становится тише. Иногда. — Значит, будем делать так, чтобы становилось ещё тише, — сказал Айзава. — Медленно. Без давления. Сколько понадобится. Изуку посмотрел на него долгим взглядом. — Ты странный, Ластик, — сказал он. — Ты не похож на героев, которых я знал. — Это комплимент? — Не знаю. — Изуку почти улыбнулся. Айзава видел уголок губ над маской — чуть приподнятый. — Возможно. Они допили кофе. Изуку встал, собрал кружки, поставил в раковину. — Спокойной ночи, Ластик, — сказал он. — Спокойной ночи, Малахит. Изуку пошёл к двери, но на пороге остановился. — Ластик. — М? — Можно я завтра приду снова? — Ты всегда можешь прийти, — ответил Айзава. — В любое время. Ты же знаешь. Изуку кивнул. И вышел. Айзава сидел на кухне, глядя на пустые кружки, и думал о том, как сильно изменился этот мальчишка за последние месяцы. И как сильно изменился он сам. Раньше Айзава Шота не ждал ночей. Теперь — ждал. Ждал стука в дверь. Ждал запаха кофе и сигарет. Ждал голоса — искажённого маской, но всё равно живого. Он не знал, как это называть. Но знал, что это важно. Возможно, важнее всего, что было в его жизни за последние годы. --- Вернувшись к преподаванию, Айзава заметил изменения. Изуку всё ещё держался особняком. Всё ещё не разговаривал с одноклассниками. Всё ещё не ел в столовой. Всё ещё смотрел пустым взглядом, когда кто-то подходил слишком близко. Но кое-что изменилось. Он начал отвечать на уроках. Коротко, по делу, без эмоций — но перестал молчать. Иногда даже задавал вопросы — умные, острые, которые заставляли преподавателей задуматься. Он начал смотреть на одноклассников. Не сквозь них — на них. Как будто признавал их существование. И иногда, очень редко, кивал в ответ на приветствие. Однажды на обеде Тодороки сел напротив него — не за тот столик в углу, а за соседний, через проход. Не рядом — через метр. Изуку посмотрел на него, но не ушёл. — Ты сегодня не на крыше, — заметил Тодороки. — Дождь, — ответил Изуку. — Я могу составить тебе компанию. — Зачем? — Потому что ты всегда один. А я знаю, каково это. Изуку смотрел на него долго. Потом кивнул — почти незаметно. — Ладно. Но не подходи. — Не буду, — пообещал Тодороки. Они сидели молча. Ели. Смотрели в окно на дождь. И в этой тишине не было напряжения — только странное, непривычное спокойствие. Позже Изуку рассказал об этом Айзаве. — Он странный, — сказал Изуку. — Тодороки. Он тоже сломанный. Я вижу это. — Многие в этом классе сломанные, — ответил Айзава. — Просто умеют это скрывать. — А ты? — Я — их учитель. Я должен быть целым. — Врёшь, — сказал Изуку. — Ты такой же сломанный, как и все. Просто у тебя больше опыта. Айзава усмехнулся. — Может быть, — сказал он. — Может быть. --- Это случилось через месяц после выписки Айзавы. Они сидели на крыше — Изуку на парапете, Айзава на старом ящике из-под снаряжения. Ночь была тёплой, звёздной — редкое явление для города. — Ластик, — сказал Изуку. — Я хочу тебя кое о чём спросить. — Спрашивай. — Почему ты не бросил меня? — Голос был тихим, без модулятора — маска висела на шее. — В самом начале. Когда я посылал всех. Когда отказывался говорить. Когда вёл себя как… как зверь в клетке. Почему ты не ушёл? Айзава задумался. Долго. Подбирал слова. — Потому что я увидел в тебе себя, — сказал он наконец. — Не такого же. Не с такими же травмами. Но я увидел человека, который привык, что его бросают. И который перестал верить, что может быть иначе. — И ты решил стать исключением? — Я решил не быть как все, — сказал Айзава. — Этого достаточно. Изуку отвернулся. Айзава видел, как дрожит его подбородок. — Ты… ты даже не представляешь, что ты для меня сделал, — сказал Изуку. Голос сорвался. — Ты вытащил меня из Тартара. Ты дал мне крышу над головой. Ты… ты смотрел на меня как на человека. Даже когда я сам в это не верил. — Изуку… — Дай закончить. — Он повернулся. Красные линзы блестели в темноте — или это были слёзы? Айзава не мог разобрать. — Я не умею говорить спасибо. Я разучился. Но если бы я умел — я бы сказал. Спасибо, Ластик. За всё. Айзава медленно поднялся. Сделал шаг вперёд. Ещё один. Дистанция — метр. Пятьдесят сантиметров. Тридцать. Изуку напрягся, но не отшатнулся. Не поднял руки для удара. Просто смотрел. — Можно? — спросил Айзава, протягивая руку. Не к лицу. Не к плечу. Просто — ладонью вверх. Предложение. Не требование. Изуку смотрел на эту руку. На шрамы на пальцах Айзавы — старые, от тренировок. На спокойные глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Паника поднималась липкой волной. *«Опасность. Беги. Ударь. Защищайся»*. Но он не убежал. Не ударил. Он медленно, очень медленно, протянул свою руку. И положил ладонь на ладонь Айзавы. Кожа к коже. Тепло. Изуку замер. Дрожь прошла по телу — не от страха, от чего-то другого. От того, что он не чувствовал годами. Прикосновение, которое не причиняет боль. Которое не требует защиты. — Я здесь, — сказал Айзава. — Я не уйду. Ты в безопасности. Изуку смотрел на их сцепленные руки. На свои пальцы — дрожащие, в старых шрамах. На пальцы Айзавы — твёрдые, спокойные. — Это странно, — прошептал он. — Я не знаю, что делать. — Ничего не делай, — ответил Айзава. — Просто будь. Они стояли так минуту. Две. Пять. Потом Изуку убрал руку — мягко, без рывка. Спрятал в карман. Но не отвернулся. Посмотрел на Айзаву — впервые без маски, без линз, без капюшона. Просто зелёные глаза, полные слёз, которые он не дал пролиться. — Ластик, — сказал он. — М? — Я, кажется, начинаю тебе доверять. — Это хорошо, — сказал Айзава. — Это очень хорошо. Они сели обратно — ближе, чем раньше. Уже не три метра. Уже не два. Один. С половиной. И смотрели на звёзды, которые наконец-то пробились сквозь смог. Изуку не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли он снова прикоснуться к кому-то без паники. Не знал, закончится ли когда-нибудь эта война с самим собой. Но сегодня — сегодня он был не один. И этого было достаточно.