Жар, который сжигает стены

Изуку Мидория не помнил, когда в последний раз болел. В подземельях не было места для болезней — только для выживания. Простуда? Температура? Слабость? Это всё было роскошью, которую он не мог себе позволить. Когда каждый день — драка, когда каждый час — бегство, когда каждая минута — борьба за жизнь, организм просто не имеет права сдаваться. Но здесь, в этом странном лагере, среди людей, которые заботились о нём (даже если он этого не просил), его тело решило, что можно. И сдалось. Жар поднялся до тридцати девяти. Изуку метался на кровати, сбрасывая одеяло, потом снова кутался в него, потому что его трясло от холода. Маска сбилась, открывая раскрасневшееся лицо. Красные линзы он снял перед сном — Айзава положил их в стакан с раствором на тумбочку. Сейчас его глаза — настоящие, зелёные — были закрыты. Ресницы дрожали. Айзава сидел на стуле у кровати, скрестив руки на груди, и смотрел. Не отрываясь. Он не спал уже вторые сутки. Не потому что не хотел — потому что боялся, что если закроет глаза, то, когда откроет, Изуку уже не будет. Или он сбежит. Или станет хуже. Или… *«Стоп»*, — приказал себе Айзава. *«Ты — учитель. Ты не имеешь права паниковать. Ты должен быть спокойным»*. Но внутри всё кипело. — Ластик… — прошептал Изуку во сне. — Я здесь, — ответил Айзава. — Спи. — Не уходи… — Не уйду. Изуку затих. Но его рука, лежавшая поверх одеяла, сжалась в кулак — как будто он держался за что-то невидимое. Айзава медленно протянул свою руку. Остановился в сантиметре от пальцев Изуку. *«Можно?»* — спросил он мысленно. Ответа не было. Но рука Изуку дёрнулась, пальцы разжались — словно приглашая. Айзава осторожно взял его за руку. Тепло — слишком сильное, неестественное — обожгло ладонь. — Ты горишь, — сказал он тихо. — Как печь. Изуку не ответил. Но его пальцы сжались в ответ — слабо, но осознанно. Айзава не убирал руку. Сидел так, держа его за руку, и слушал дыхание — тяжёлое, прерывистое, но живое. За окном занимался рассвет. Второй день болезни. --- О том, что Малахит заболел, узнали быстро. Лагерь — место маленькое, слухи распространяются со скоростью лесного пожара. — Малахит заболел? — удивился Киришима за завтраком. — Я думал, он вообще не болеет. Он же как терминатор. — Все болеют, — сказал Тодороки, помешивая рис в котелке. — Даже терминаторы. — Может, навестим его? — предложила Урарака. — Принесём суп, чай… — Не надо, — оборвал её Айзава, появившись из-за деревьев. Он выглядел уставшим — даже больше обычного. Глаза красные, шарф намотан кое-как. — Он не хочет, чтобы его видели в таком состоянии. — Но сенсей… — Я сказал — не надо. — Голос был жёстким, не терпящим возражений. — Он поправится. Займитесь тренировками. Студенты переглянулись, но спорить не стали. Только Тодороки задержался на секунду. — Сенсей, — сказал он тихо. — Вы… вы выглядите так, будто не спали. — Я выгляжу так, как всегда, — ответил Айзава. — Иди тренироваться. Тодороки кивнул и ушёл. Но про себя отметил: Айзава Шота, который всегда выглядел уставшим, сейчас выглядел по-настоящему измотанным. И причина была не в тренировках. *«Он волнуется за него»*, — понял Тодороки. *«Сильнее, чем должен волноваться учитель»*. Но он ничего не сказал. Не его дело. --- К вечеру температура поднялась до сорока. Изуку бредил. — Мама… — шептал он, ворочаясь на мокрых от пота простынях. — Мама, не уходи… я не буду… я буду хорошим… только не уходи… Айзава сидел рядом, сжимая его руку. — Ты не виноват, — говорил он. — Ты слышишь? Ты не виноват. — Я должен был успеть… я должен был… — Ты не мог. Ты был ребёнком. — Я не ребёнок… я Малахит… я ничего не боюсь… — Ты боишься. И это нормально. Изуку затих. Потом открыл глаза — мутные, невидящие, зелёные — и посмотрел прямо на Айзаву. — Ластик, — прошептал он. — Это ты? — Я, — ответил Айзава. — Не уходи. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Изуку закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — первая, которую Айзава видел на его лице. Он вытер её большим пальцем. Осторожно. Почти невесомо. — Спи, — сказал он. — Я здесь. Ночью жар начал спадать. Айзава выдохнул. Снял влажную ткань со лба Изуку, положил новую. — Ты сильный, — сказал он. — Ты справишься. Изуку не ответил. Но его дыхание стало ровнее. Айзава откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. И проспал так несколько часов — впервые за двое суток. --- Изуку проснулся от того, что в комнате пахло кофе. Он открыл глаза — медленно, с трудом. Голова гудела, тело ломило, но жар ушёл. Осталась только слабость — такая, что пальцы не слушались. Он повернул голову. Айзава сидел на стуле, скрестив руки на груди, и дремал. Голова чуть наклонена, шарф сполз на плечо, в руке — остывшая кружка с кофе. Изуку смотрел на него несколько секунд. На тени под глазами. На небритость (Айзава не брился уже дня три). На запавшие щёки. *«Он не спал из-за меня»*, — понял Изуку. Внутри что-то кольнуло. Не боль. Не страх. Что-то другое, для чего у него не было названия. — Ластик, — прохрипел он. Голос сел — от температуры, от молчания. Айзава открыл глаза мгновенно — как будто и не спал. — Ты очнулся, — сказал он. Голос ровный, но в глазах — облегчение. Такое сильное, что Изуку стало не по себе. — Я… — Изуку попытался сесть. Не получилось — руки подкосились. — Лежи, — приказал Айзава. — У тебя был жар. Сорок. Ты бредил. — Что я говорил? — Изуку напрягся. — Не важно. — Айзава встал, налил воды из термоса в кружку. — Пей. Изуку взял кружку — руки дрожали. Он сделал глоток. Вода была тёплой, с лимоном. — Ты положил лимон? — удивился он. — Витамин C. — Айзава сел обратно. — Ты не ел три дня. — Я не голоден. — Тем не менее, поешь. Я сварил рис. — Ты умеешь варить рис? — Изуку приподнял бровь. — Я умею выживать. Это разные вещи. Изуку почти усмехнулся. Но сил на улыбку не было. Айзава принёс миску с рисом и кусок рыбы. Поставил на тумбочку. — Ешь. — Я сам. — Знаю. Поэтому я не кормлю тебя с ложки. — Айзава отвернулся к окну. — Но если ты не поешь, я вызову Исцеляющую Девочку. И она приедет сюда. Со всем своим энтузиазмом. — Шантаж, — прохрипел Изуку, но потянулся к миске. — Обучение. — Айзава не оборачивался. Изуку ел медленно, через силу. Рис был пресным — Айзава явно не добавлял соль. Но горячим. И почему-то успокаивающим. — Ластик, — сказал он, отставив пустую миску. — М? — Ты… ты сидел со мной всё это время? — Я был рядом, — ответил Айзава. — Это моя работа. — Нет, — тихо сказал Изуку. — Не работа. Ни один учитель не сидит у кровати больного ученика трое суток подряд. Это… это что-то другое. Айзава повернулся. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Да, — сказал он. — Что-то другое. — Что? — спросил Изуку. Голос дрогнул. Айзава молчал. Так долго, что Изуку уже решил — не ответит. — Я не знаю, как это назвать, — сказал наконец Айзава. — Я знаю только, что, когда ты заболел, я испугался. По-настоящему. В первый раз за много лет. — Он провёл рукой по лицу. — Я боялся, что ты не проснёшься. Что я не успею. Что… Он замолчал. Изуку смотрел на него. Зелёные глаза — без линз, без маски, без капюшона — были широко открыты. — Ластик, — прошептал он. — Не надо ничего говорить, — перебил Айзава. — Ты болен. Ты не в себе. Всё, что ты сейчас скажешь, ты можешь не помнить завтра. — Я в себе, — сказал Изуку. — Впервые за долгое время — в себе. Он помолчал. Собрался с силами. — Я тоже испугался, — сказал он. — В USJ. Когда ты упал. Я… я думал, что ты умрёшь. И я… я не знал, что делать. Я просто нёс тебя. Не чувствуя ничего. Только страх. — Ты спас мне жизнь. — А ты — мою, — ответил Изуку. — Не тогда. Раньше. Когда вытащил меня из участка. Когда не дал отправить в Тартар. Когда… когда просто был рядом. Они смотрели друг на друга. Между ними — метр. И столько всего, что не высказать словами. — Изуку, — сказал Айзава. — Что? — Можно я… — Он протянул руку. Не к лицу. Не к плечу. Просто — ладонью вверх. Как тогда, на крыше. Изуку смотрел на эту руку. На шрамы. На ободранные костяшки. Сердце колотилось где-то в горле. Но это был не страх. Это было что-то другое. Тёплое. Пугающее. Живое. Он медленно протянул свою руку. Пальцы дрожали. И положил ладонь на ладонь Айзавы. Кожа к коже. Тепло — не лихорадочное, не больное. Живое. — Я не знаю, что это, — сказал Изуку. — Но я не хочу, чтобы это прекращалось. — Я тоже, — ответил Айзава. Они сидели так, держась за руки, и смотрели в окно на лес, который зеленел под летним солнцем. И в этой тишине не было места ни прошлому, ни страхам, ни боли. Было только настоящее. --- Следующие три дня Изуку провёл в комнате. Айзава приносил еду, воду, лекарства. Студенты не лезли — Тодороки передал через Айзаву зелёный чай и записку: «Выздоравливай. Лес без тебя скучный». Изуку прочитал записку три раза. Потом сунул под подушку. — Тодороки передал, — сказал он Айзаве. — Да. Он хороший парень. — Странный. — Вы оба странные. — Мы оба сломанные, — поправил Изуку. — Может быть, — согласился Айзава. — Но сломанное можно починить. Если не бояться клея. Изуку фыркнул. — Ты и клей. Идиот. — Сам идиот. На четвёртый день Изуку встал с кровати. Ноги дрожали, голова кружилась, но он стоял. Сам. — Я хочу тренироваться, — сказал он Айзаве. — Нет. — Я не могу отставать. — Ты не отстаёшь. Ты восстанавливаешься. — Это одно и то же. — Нет, — Айзава подошёл к нему. Встал рядом — плечом к плечу. — Это разные вещи. Отставание — когда ты слаб. Восстановление — когда ты становишься сильнее, чем был. Не путай. Изуку хотел возразить, но не нашёл слов. — Ладно, — сказал он. — Но завтра я пойду на пробежку. — Послезавтра, — поправил Айзава. — Завтра — лёгкая разминка. И то, если я разрешу. — Ты не мой отец. — Слава богам, — усмехнулся Айзава. — Иначе у меня были бы седые волосы к тридцати. — У тебя уже седые, — заметил Изуку. — Это от студентов. В основном от тебя. Изуку почти улыбнулся. Настоящей улыбкой — не кривой усмешкой, а той, которая поднимается из груди и согревает. Айзава увидел. И почувствовал, как в груди что-то переворачивается. *«Влюбился»*, — подумал он. *«Чёрт возьми, я влюбился в этого зелёноглазого идиота»*. Он не сказал этого вслух. Не время. Не место. Но он знал, что это правда. И, кажется, Изуку тоже начинал догадываться. --- Через неделю Изуку вернулся к тренировкам. Он был слабее, чем до болезни — мышцы потеряли тонус, дыхание сбивалось быстрее. Но он не сдавался. Бегал, отжимался, подтягивался, бил грушу. Молча. Упрямо. — Он себя угробит, — сказал Киришима, наблюдая, как Изуку в сотый раз подтягивается на турнике. — Не угробит, — ответил Айзава, стоящий рядом. — Он знает свой предел. Он просто расширяет его. — Но он же только что болел! — Именно поэтому. Он боится, что если остановится — то скатится назад. Туда, где был раньше. — А где он был раньше? — спросил Киришима. Айзава посмотрел на него долгим взглядом. — В таком месте, откуда нет выхода, — сказал он. — Кроме как вверх. Киришима не понял. Но решил не спрашивать. Вечером Изуку сидел на крыльце — курил, смотрел на закат. Айзава вышел с двумя кружками кофе. — Сладкий, — сказал он, протягивая одну. — Я не просил. — Ты никогда не просишь. Поэтому я даю без спроса. Изуку взял кружку. Сделал глоток. — Ластик, — сказал он. — М? — Спасибо. — Голос был тихим, почти неслышным. — Что не бросил. Когда я заболел. Когда я был… никем. — Ты никогда не был никем, — ответил Айзава. — Ты просто забыл, кем был. А теперь вспоминаешь. Изуку промолчал. Но когда допил кофе, не ушёл сразу. Остался сидеть рядом с Айзавой — плечо к плечу. Без маски. Без линз. Без капюшона. Просто Изуку. Просто они. И закат над лесом был таким красивым, что у Изуку перехватило дыхание. — Ластик, — сказал он. — М? — Я, кажется, начинаю понимать, почему люди любят закаты. — Почему? — Потому что они не длятся вечно. Поэтому они ценны. Айзава посмотрел на него. На зелёные волосы, которые ветер трепал, на бледный профиль, на шрамы на скуле. — Ты прав, — сказал он. — Поэтому я смотрю на этот закат. Потому что он — сейчас. И больше никогда не повторится. Изуку повернул голову. Их взгляды встретились. — Ластик, — прошептал он. — Изуку. Они сидели так — лицом к лицу, в полуметре друг от друга. Сердце Изуку колотилось как бешеное. Но это был не страх. Это было что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. — Можно? — спросил Айзава. Так же, как тогда. Ладонью вверх. Изуку посмотрел на его руку. Потом на его глаза. — Можно, — сказал он. И положил свою ладонь в ладонь Айзавы. Пальцы переплелись. Медленно. Осторожно. Изуку вздрогнул — не от страха. От того, что это было… правильно. Так, как должно быть. — Ластик, — сказал он. — М? — Я не знаю, что это. Но я не хочу это терять. — Не потеряешь, — ответил Айзава. — Обещаю. Закат догорал за лесом. Красный, золотой, фиолетовый. И в этом свете две тени — герой и линчеватель, учитель и ученик, Айзава и Изуку — сидели на крыльце, держась за руки. И молчали. Потому что слова были не нужны.