Имя, которое не согнёшь

Изуку Мидория — Малахит — вернулся в строй на десятый день лагерной смены. Он был ещё слаб. Тренировки давались тяжелее обычного — дыхание сбивалось быстрее, мышцы ныли после каждой пробежки, а руки дрожали после спаррингов. Но он не сдавался. Не просил пощады. Не жаловался. Он просто делал. — Малахит, ты уверен, что хочешь участвовать в полосе? — спросила женщина-котик, глядя на его бледное лицо под капюшоном. — Можешь ещё день отдохнуть. — Уверен, — ответил Изуку. — Я достаточно отдыхал. — Три дня в постели — это не отдых, это болезнь. — Для меня это отдых. Она покачала головой, но спорить не стала. Полоса препятствий была жестокой — лесные котики не щадили никого. Грязь, вода, канаты, стены, ров с колючей проволокой (имитацией). Изуку проходил её с холодной методичностью — не быстро, но эффективно. Ни одного лишнего движения. Ни одной ошибки. — Он как робот, — прошептал Каминари, наблюдая, как Изуку перелетает через ров, оттолкнувшись от стены. — Роботы не болеют, — ответил Тодороки. — А он болел. И всё равно проходит полосу лучше, чем некоторые здоровые. Каминари обиженно замолчал. Айзава стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на Изуку. Внимательно. Почти пристально. *«Он ещё слаб»*, — думал он. *«Дыхание сбивается после третьего препятствия. Руки дрожат на канатах. Но он идёт. Не останавливается. Не просит помощи»*. В груди снова кольнуло — то самое чувство, которое Айзава уже научился распознавать. Беспокойство. Смешанное с чем-то более глубоким. С тем, что он пока не решался назвать. Изуку финишировал пятым. Не первым, как обычно, но в пятёрке. Остановился у финишной черты, упёршись руками в колени, тяжело дыша. — Ты молодец, — сказал подошедший Киришима. — После такой болезни — и пятёрка! — Пятёрка — это не первое место, — ответил Изуку, выпрямляясь. — Я должен быть лучше. — Ты и так лучший, чувак. Среди безликих — точно. — Среди безликих? — Изуку повернул голову. Красные линзы блеснули. — А среди людей? Киришима не нашёлся, что ответить. Изуку развернулся и пошёл к домику, не оглядываясь. Но на полпути остановился. Рядом стоял Айзава. — Хорошо прошёл, — сказал учитель. — Плохо, — ответил Изуку. — Я медленнее на три секунды, чем до болезни. — Ты выздоравливаешь. — Это не оправдание. — Это не оправдание. Это факт. — Айзава сделал шаг ближе. — Ты не железный. Ты человек. Человек имеет право быть слабым. — Я не имею, — тихо сказал Изуку. — Если я буду слабым — кто-то другой заплатит за это. Я усвоил этот урок давно. — Какой урок? Изуку посмотрел на него. Сквозь красные линзы. Сквозь маску. Сквозь годы боли. — Что на меня нельзя положиться, — сказал он. — Потому что я всегда подводил. Всех. Айзава хотел что-то сказать, но Изуку уже ушёл. Он смотрел ему вслед, сжимая кулаки. *«Кто тебе это сказал? Кто заставил тебя в это поверить?»* Но он знал ответ. И этот ответ делал больно. --- Изуку не пришёл на крыльцо в обычное время. Айзава ждал час. Второй. На третьем он встал и пошёл искать. Лесная поляна. Та самая, где Изуку тренировался по ночам. Он сидел на поваленном дереве, сняв капюшон и маску. Красные линзы лежали рядом на траве. Он смотрел на луну — бледную, холодную, одинокую. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты не пришёл на кофе, — ответил Айзава, садясь рядом. На расстоянии — полметра. Уже не три метра. Уже не два. Полметра. — Не хотелось. — Врёшь. — Немного, — признал Изуку. — Я думал. — О чём? — О том, зачем я здесь. В этом лагере. В этой академии. В этой… жизни. — Он провёл рукой по лицу. — Иногда мне кажется, что я ошибся. Что мне не место среди них. Среди нормальных людей, у которых есть будущее. — А у тебя нет будущего? — Моё будущее — это тюрьма или смерть, — сказал Изуку. — Так было всегда. Так и будет. — Не будет, — твёрдо сказал Айзава. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не позволю. Изуку повернулся к нему. Зелёные глаза — настоящие, без линз — блестели в лунном свете. — Ты не можешь контролировать всё, Шота, — сказал он. И замолчал. Потому что сам не ожидал, что скажет это имя. Шота. Не Ластик. Не Стёрка. Не Эрасер-тян. Просто — Шота. Айзава замер. Сердце пропустило удар. — Что ты сказал? — спросил он тихо. — Я… — Изуку смешался. Это было видно даже в темноте — как он напрягся, как пальцы вцепились в край бревна. — Я назвал тебя по имени. Прости. Это вырвалось. — Не извиняйся, — сказал Айзава. Голос сел. — Просто… почему? Изуку молчал долго. Так долго, что Айзава уже решил — не ответит. — Потому что ты для меня больше не «Ластик», — сказал он наконец. — Ластик — это герой. Эрасаерхед — это учитель. А ты… ты просто Шота. Человек, который сидел у моей кровати, когда я бредил. Который поил меня водой с лимоном. Который держал за руку, когда мне было страшно. — Он сглотнул. — Я не знаю, как это называется. Но это не про героя. Это про тебя. Айзава смотрел на него. На бледное лицо, на шрамы, на зелёные глаза — такие живые, такие напуганные тем, что он только что сказал. — Изуку, — сказал он. — Что? — Ты можешь называть меня Шотой. Если хочешь. — А если я хочу? — Голос дрогнул. — Тогда называй. Изуку посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом отвернулся к луне. — Шота, — сказал он тихо. Как пробуя слово на вкус. — Шота. Странно. — Непривычно? — Непривычно. — Он почти улыбнулся. — Но не плохо. Они сидели молча. Луна плыла по небу, освещая поляну серебряным светом. — Шота, — снова сказал Изуку. — М? — Спасибо. За всё. — Не за что. — Есть за что. — Он повернулся. — Ты спас меня. Не от злодеев. От меня самого. Айзава не ответил. Просто протянул руку. Ладонью вверх. Изуку посмотрел на неё. Потом на Айзаву. — Ты будешь делать это каждый раз? — спросил он. — Каждый раз, когда ты будешь готов, — ответил Айзава. Изуку медленно положил свою ладонь на его. Пальцы переплелись. — Я не знаю, когда буду готов, — сказал он. — Я подожду. — А если никогда? — Значит, никогда. — Айзава сжал его руку чуть крепче. — Но я всё равно буду рядом. Изуку смотрел на их сцепленные руки. На свои пальцы — дрожащие, в шрамах. На пальцы Айзавы — твёрдые, спокойные. — Шота, — прошептал он. — Изуку. — Что это между нами? Айзава задумался. Долго. — Я не знаю, как это назвать, — сказал он. — Но я знаю, что не хочу это терять. — Я тоже, — ответил Изуку. — Я тоже. Они сидели так до рассвета. Держась за руки. Глядя на луну, которая медленно уступала место солнцу. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. --- На следующий день Изуку проснулся раньше обычного. Айзава уже не спал — сидел на своей кровати, перебирая какие-то бумаги. — Доброе утро, — сказал Изуку. — Доброе, — ответил Айзава, не поднимая головы. Изуку помолчал. Потом сказал: — Шота. Айзава поднял глаза. В них мелькнуло что-то тёплое. — Изуку. — Я хочу попросить тебя кое о чём. — О чём? — На тренировках… я буду называть тебя «Айзава-сенсей». Как все. Чтобы не привлекать внимания. — Он замолчал. — Но когда мы одни… можно я буду называть тебя Шотой? Айзава смотрел на него. На спутанные зелёные волосы, на бледное лицо, на серьёзные глаза. — Можно, — сказал он. — Только если ты позволишь мне называть тебя Изуку. — Я… — Изуку смешался. — Я не слышал своё имя так долго. Оно кажется чужим. — Привыкнешь. — Ты думаешь? — Я знаю. Изуку кивнул. Встал. Натянул капюшон, надел маску, вставил линзы. — Изуку, — сказал Айзава. Он обернулся. — Будь осторожен сегодня. На тренировке. Ты ещё не полностью восстановился. — Я всегда осторожен, Шота, — ответил Изуку. — Это моя работа. Он вышел. Айзава остался сидеть на кровати, глядя на закрывшуюся дверь. *«Шота»*. Он улыбнулся. Впервые за долгое время — не криво, не устало, а по-настоящему. --- На полосе препятствий Изуку был собран как никогда. Он не пытался быть первым. Он пытался быть лучшим. Не для других — для себя. — Сегодня ты быстрее, — заметил Айзава, когда Изуку финишировал третьим. — Я отдыхал, — ответил Изуку. — И думал. — О чём? — О том, что, возможно, я не так ошибся, когда согласился на эту авантюру. — Он посмотрел на Айзаву. Сквозь красные линзы. — Возможно, здесь есть что-то, ради чего стоит жить. Айзава не ответил. Но его глаза сказали всё. После тренировки — обед. Изуку снова готовил себе отдельно, но на этот раз не уходил далеко. Сидел у костра, в стороне от всех, но в пределах видимости. — Малахит! — крикнул Киришима. — Ты сегодня быстрее! Что изменилось? — Проспался, — коротко ответил Изуку. — Может, поешь с нами? — снова предложила Урарака. Изуку посмотрел на неё. Потом на Тодороки, который сидел неподалёку и молча пил чай. Потом на Айзаву, который стоял у дерева с кружкой кофе. — Нет, — сказал он. — Но спасибо за приглашение. Урарака удивилась. Это было первое «спасибо», которое она услышала от него. И первое «нет», сказанное не как пощёчина, а как вежливый отказ. — Прогресс, — сказал Тодороки, когда Изуку отошёл. — Что? — не поняла Урарака. — Он сказал «спасибо». Это много. Урарака посмотрела вслед Изуку. Тот сидел у своего костра, помешивая рис в котелке, и казался… почти спокойным. — Кто же его так изменил? — спросила она. Тодороки перевёл взгляд на Айзаву, который смотрел в сторону Изуку с выражением, которое трудно было назвать «учительским». — Догадайся, — сказал он. --- Изуку снова ушёл в лес. Но на этот раз — не тренироваться. Он сидел на поваленном дереве и ждал. Айзава пришёл через полчаса. С двумя кружками кофе. — Ты знал, что я буду здесь? — спросил Изуку. — Знал. — Айзава сел рядом. Протянул кружку. — Сладкий. — Ты запомнил. — Я многое запоминаю. Они пили кофе молча. Луна была почти полной — круглая, жёлтая, как фонарь. — Шота, — сказал Изуку. — М? — Ты боишься? — Чего? — Того, что между нами. Айзава задумался. Долго. — Боюсь, — признался он. — Боюсь, что это сломает тебя. Или меня. Или нас обоих. — А если не сломает? — Тогда… — Айзава повернулся к нему. — Тогда, возможно, это будет лучшим, что случилось в моей жизни. Изуку смотрел на него. Зелёные глаза — без линз — блестели в лунном свете. — Шота, — прошептал он. — Изуку. — Можно я… — Он запнулся. — Можно я коснусь тебя? Сам? Айзава замер. Сердце забилось чаще. — Можно, — сказал он. Изуку медленно протянул руку. Пальцы дрожали — не от холода, от напряжения. Он коснулся плеча Айзавы. Легко. Почти невесомо. — Ты дрожишь, — сказал Айзава. — Я боюсь, — признался Изуку. — Не тебя. Себя. Что не смогу. Что отшатнусь. Что… — Не отшатнёшься, — перебил Айзава. — Я здесь. Я не уйду. Изуку сжал его плечо — сильнее. Пальцы впились в ткань куртки. — Шота, — прошептал он. — Я здесь. Изуку убрал руку. Выдохнул. И снова положил — уже на запястье. Кожа к коже. — Это странно, — сказал он. — Твоя кожа тёплая. А я привык к холоду. — Привыкай к теплу, — сказал Айзава. — Ты заслужил. Изуку посмотрел на него. Долго. Пристально. — Ты всегда знаешь, что сказать? — Нет. Просто с тобой — получается. Изуку почти улыбнулся. Убрал руку. Но не отодвинулся. Остался сидеть рядом — плечо к плечу. — Шота, — сказал он. — М? — Я хочу, чтобы это продолжалось. Что бы это ни было. — Будет продолжаться, — ответил Айзава. — Обещаю. Луна светила над лесом. Кофе остывал в кружках. А две тени сидели на поваленном дереве, прижавшись плечами друг к другу, и смотрели на звёзды. И в этом молчании было обещание. Не словами. Не жестами. Просто — присутствием. Изуку закрыл глаза. Впервые за долгое время — не пытаясь контролировать каждое движение, каждый звук, каждое дыхание. Он просто был. Рядом с Шотой. И этого было достаточно.