Право не спрашивать

Академия жила своей привычной жизнью. Уроки, тренировки, экзамены. Студенты класса 1-А понемногу приходили в себя после двух недель лесного ада, но лагерь оставался главной темой для разговоров — кто как проходил полосу, кто что ел, кто как спал после того, как в палатку заползла змея (история Каминари, которую тот рассказывал уже в сотый раз). Малахит — слушал эти разговоры краем уха, но не участвовал. Он вернулся к своему обычному распорядку: занятия, крыша, сигареты, редкие короткие фразы в ответ на вопросы. Но что-то изменилось. То, что не бросалось в глаза, но чувствовалось. Он больше не сидел на последней парте. Пересел на предпоследнюю — так, чтобы видеть не только стену, но и класс. Он начал отвечать на приветствия. Кивком. Иногда — коротким «здравствуй» сквозь маску. Он перестал вздрагивать, когда кто-то проходил слишком близко. Всё ещё напрягался, но уже не так, как раньше. Тодороки заметил это первым. — Ты изменился, — сказал он однажды, когда они сидели на крыше — Изуку курил, Шото пил чай из термоса. — Ты уже говорил это, — ответил Изуку, выпуская дым. — И скажу ещё раз. Ты стал спокойнее. Как будто… перестал ждать удара. Изуку задумался. Перекатил сигарету в пальцах. — Может быть, — сказал он. — Может быть, я просто понял, что не все люди хотят меня ударить. — Кто помог тебе это понять? Изуку не ответил. Но Тодороки и так знал. Он видел, как Айзава смотрит на Изуку. Как Изуку смотрит на Айзаву. Как они находят друг друга взглядами в коридорах, в столовой, на полигоне. Как расстояние между ними сокращается — сантиметр за сантиметром. *«Они оба думают, что никто не замечает»*, — подумал Тодороки. *«Но я замечаю. И, кажется, это правильно»*. Он не сказал ни слова. Не его тайна. Не его история. --- Это случилось в четверг. Изуку не спал уже третьи сутки. Не потому что не хотел — потому что боялся. Кошмары вернулись. После лагеря, после болезни, после того, как он впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности — они набросились на него с новой силой. Мать, улыбающаяся из окна перед тем, как рухнуть потолок. Бакуго, держащий его под водой, пока лёгкие не наполняются хлоркой. Всемогущий, улыбающийся на камеру, пока Изуку раздирает руки в кровь, пытаясь откопать маму из-под завала. И самое страшное — Айзава. Айзава, падающий под ударами Ному. Его глаза, закрывающиеся навсегда. Изуку просыпался в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Садился на кровати, обхватывал колени руками и сидел так до утра. Не плакал. Не стонал. Просто сидел. И ждал рассвета. В четвёртую ночь он не выдержал. Было два часа ночи, когда он вышел в коридор. Босиком, в старой футболке и тренировочных штанах. Без маски. Без линз. Без капюшона. Только зелёные волосы, спутанные после сна, и бледное лицо с тенями под глазами. Он постоял у двери Айзавы. Минуту. Две. Пять. *«Я не могу. Не имею права. Он спит. Ему нужен отдых. Я справлюсь сам»*. Но он не справлялся. Он постучал. Тихо. Один раз. Дверь открылась через три секунды — как будто Айзава вообще не спал. Стоял на пороге в своей обычной чёрной футболке, шарф на шее даже ночью, глаза усталые, но внимательные. — Изуку? — спросил он. — Что случилось? Изуку стоял, опустив плечи. Не прятал взгляд. Не защищался. — Кошмар, — сказал он. Голос сел — от долгого молчания, от напряжения. — Мне… мне некуда идти. Айзава смотрел на него. На тени под глазами. На дрожащие пальцы. На то, как он сжимал край футболки — нервно, как ребёнок. — Заходи, — сказал он, отступая в сторону. Изуку вошёл. Комната Айзавы была такой же, как его собственная — белые стены, минимум вещей. Но пахло здесь по-другому: кофе, старым шарфом, чем-то ещё — тем, что Изуку научился узнавать как «запах безопасности». Он остановился посередине комнаты, не зная, куда сесть. Руки висели вдоль тела. Плечи напряжены. — Изуку, — сказал Айзава. — Садись. Или ложись. Делай, что хочешь. — Я не знаю, что я хочу, — тихо ответил Изуку. — Я просто… не могу быть один. Сегодня. Пожалуйста. Последнее слово — «пожалуйста» — прозвучало так, как будто он выцарапывал его из горла. Айзава слышал его от Изуку всего несколько раз. И каждый раз это разрывало что-то внутри. — Ты не один, — сказал Айзава. — Я здесь. Он сел на кровать, оставив место рядом. Изуку смотрел на это место. На простыню, смятую после сна. На подушку, на которой Айзава только что лежал. — Шота, — сказал он. — М? — Можно я… — Он запнулся. Язык не поворачивался. Слишком много лет одиночества, слишком много запретов, которые он сам на себя наложил. — Можно я лягу с тобой? Айзава замер. Сердце пропустило удар — но не от страха. От чего-то другого. От того, что этот сломанный, напуганный мальчишка, который боялся даже чужого взгляда, сейчас просил о близости. — Изуку, — сказал он. — Послушай меня. Изуку напрягся — как будто готовился к отказу. — Ты можешь не спрашивать разрешения, — сказал Айзава. — Никогда. Не у меня. Понял? Зелёные глаза распахнулись. В них мелькнуло непонимание. Потом — удивление. Потом — что-то очень похожее на облегчение. — Я… — начал Изуку. — Ты можешь прийти в любое время. Можешь лечь рядом. Можешь взять за руку. Можешь… — Айзава помолчал, подбирая слова. — Можешь всё, что тебе нужно. Без вопросов. Без страха отказа. Потому что я не откажу. — Шота… — Ты слышал меня. — Голос Айзавы был твёрдым, но мягким. — Теперь иди сюда. Изуку сделал шаг. Второй. Третий. Опустился на край кровати. Потом — лёг. На спину, глядя в потолок, руки по швам. Как солдатик. Как человек, который разучился расслабляться даже во сне. Айзава лёг рядом. На спину. Тоже глядя в потолок. — Не надо так, — сказал он. — Как? — Как будто ты на экзамене. Расслабься. — Я не умею. — Научишься. Они лежали в тишине. Изуку дышал — тяжело, прерывисто, как после долгого бега. Айзава слышал его сердцебиение — частое, испуганное. — Изуку, — сказал он. — М? — Повернись ко мне. Изуку медленно повернулся на бок. Теперь они лежали лицом друг к другу. Расстояние — сантиметров тридцать. Изуку смотрел в глаза Айзавы — серые, усталые, но спокойные. — Ближе, — сказал Айзава. Изуку подвинулся. Ещё. Ещё. Пока не оказался вплотную — нос к носу. Он дрожал. Мелко, нервно. Глаза были широко открыты, как у зверя, который зашёл в ловушку и не знает, бежать или довериться. — Я боюсь, — прошептал он. — Чего? — Что не смогу. Что отшатнусь. Что… — Не отшатнёшься, — перебил Айзава. — Я держу. Он медленно, очень медленно, обнял Изуку. Одной рукой — за плечи. Второй — положил на затылок, туда, где мягкие зелёные волосы касались шеи. Изуку замер. Всё тело окаменело. Дыхание остановилось. — Дыши, — сказал Айзава. — Просто дыши. Изуку выдохнул. Шумно, судорожно. Потом вдохнул. И вдруг — расслабился. Не сразу. Не полностью. Но его тело перестало быть доской. Плечи опустились. Руки, которые висели вдоль тела, медленно поднялись и вцепились в футболку Айзавы на груди. Пальцы сжали ткань — сильно, почти до боли. — Я здесь, — прошептал Айзава. — Я никуда не уйду. Изуку уткнулся лицом ему в грудь. Носом — в ключицу. Дышал — часто, но уже не так панически. — Шота, — глухо сказал он. — Можно я… можно я так посплю? — Ты можешь всё, что тебе нужно, — повторил Айзава. — Я уже сказал. Никогда не спрашивай разрешения. Просто делай. Изуку кивнул. Прижался сильнее. Спрятал лицо в изгибе шеи Айзавы, там, где пахло кофе и безопасностью. — Шота, — прошептал он. — Спасибо. — Не за что. Они лежали в обнимку в темноте. Изуку постепенно переставал дрожать. Его дыхание становилось ровнее. Пальцы, сжимавшие футболку Айзавы, расслабились. Айзава смотрел на макушку Изуку — на зелёные волосы, спутанные, мягкие. На бледную кожу шеи. На маленький шрам за ухом — старый, почти белый. И, сам не понимая зачем, наклонился. И поцеловал его в макушку. Легко. Почти невесомо. Губами — в волосы. Изуку дёрнулся. На секунду — но не отшатнулся. Напрягся — и снова расслабился. — Шота, — прошептал он. — Спи, — ответил Айзава. — Всё хорошо. Изуку не ответил. Но его пальцы разжали футболку и легли на грудь Айзавы — поверх сердца. Как будто проверяли, что оно бьётся. Что он живой. Что он здесь. Айзава накрыл его руку своей. Сжал — осторожно, не больно. — Я не уйду, — сказал он. — Обещаю. Изуку закрыл глаза. Впервые за много ночей — не борясь со сном, не боясь кошмаров. Он просто спал. В обнимку с человеком, который сказал ему, что он может не спрашивать разрешения. И этого оказалось достаточно. --- Айзава проснулся от того, что в комнате было светло. Солнце — наглое, летнее — лезло в окно сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он повернул голову. Изуку всё ещё спал. Он лежал на боку, прижавшись к Айзаве щекой. Одна рука — на его груди. Вторая — под подушкой, как будто он готовился в любой момент схватить оружие. Ноги переплелись с ногами Айзавы — случайно, во сне. Лицо Изуку было спокойным. Без маски, без линз, без защиты. Ресницы — длинные, тёмные — лежали на бледных щеках. Губы чуть приоткрыты. Айзава смотрел на него и не дышал. *«Красивый»*, — подумал он. *«Когда не пытается казаться страшным — просто красивый»*. Он не пошевелился. Не хотел будить. Знал, что Изуку почти не спит. Что этот сон — драгоценность. Что каждый лишний час отдыха — победа. Изуку проспал ещё два часа. Проснулся он резко — как всегда. Глаза распахнулись, тело напряглось, рука рванулась к подушке — туда, где обычно лежал кастет. Но кастета не было. Вместо него — тепло чужого тела. И тихий голос: — Всё хорошо. Ты в безопасности. Изуку замер. Повернул голову. Увидел Айзаву. — Шота… — прошептал он. — Я… — Ты спал, — сказал Айзава. — Хорошо спал. Почти шесть часов. — Шесть? — Изуку сел на кровати, провёл рукой по лицу. — Не может быть. — Может. Я смотрел на часы. Изуку посмотрел на него. В его глазах — зелёных, сонных — мелькнуло что-то странное. Стыд? Смущение? Благодарность? — Я… вчера… — Он запнулся. — Я пришёл к тебе. Попросился спать с тобой. И ты сказал… — Я сказал, что ты можешь не спрашивать разрешения. — Айзава сел рядом. — И я говорил серьёзно. Изуку смотрел в пол. Пальцы теребили край одеяла. — Шота, — сказал он. — М? — Ты поцеловал меня. В макушку. Ночью. Айзава замер. Он не думал, что Изуку запомнит. Или что он спал достаточно крепко, чтобы не почувствовать. — Да, — сказал он. — Поцеловал. — Почему? Айзава задумался. Не потому что не знал ответа — потому что хотел ответить честно. — Потому что ты — это ты, — сказал он. — Потому что ты доверился мне. Потому что ты спал — впервые за долгое время спокойно. И я не мог не… — Не мог не поцеловать? — закончил Изуку. — Да, — сказал Айзава. — Не мог. Изуку молчал. Долго. Так долго, что Айзава начал жалеть о своей честности. Потом Изуку поднял голову. Посмотрел прямо в глаза. — Шота, — сказал он. — Поцелуй меня ещё. Айзава смотрел на него. На зелёные глаза, которые больше не прятались за красными линзами. На бледные губы, которые чуть дрожали. — Ты уверен? — спросил он. — Ты сказал, что я могу не спрашивать разрешения, — ответил Изуку. — Вот я и не спрашиваю. Айзава медленно наклонился. И поцеловал его — в лоб. Легко, как тогда, в макушку. — Не то, — сказал Изуку. — Что? — Не то место. Айзава замер. Сердце забилось так, что, казалось, его слышно во всей комнате. — Шота. — Изуку подался вперёд. Сам. Впервые за долгое время — инициатива. — Поцелуй меня. По-настоящему. Айзава посмотрел в его глаза. В них не было страха. Только что-то новое — доверие. Чистое, как утренний свет. Он наклонился. Медленно. Осторожно. И поцеловал его в губы. Легко. Почти невесомо. Как будто пробуя на вкус. Изуку не отшатнулся. Не замер. Не запаниковал. Он ответил. Неумело, потому что никогда раньше не целовался. Но — ответил. Прижался губами к губам Айзавы, вцепился пальцами в его футболку, выдохнул в поцелуй. Это длилось всего несколько секунд. Потом они отстранились. Изуку смотрел на Айзаву. Глаза блестели — от слёз? От света? От чего-то нового? — Шота, — прошептал он. — Это было… — Да, — сказал Айзава. — Это было. — Я не знаю, что это. Но я хочу, чтобы это повторилось. — Повторится, — пообещал Айзава. — Не сейчас. Не сегодня. Но — повторится. Изуку кивнул. Опустил голову на плечо Айзавы. — Шота, — сказал он. — М? — Ты не пожалеешь? — Никогда, — ответил Айзава. — Никогда. Они сидели так — на краю кровати, в утреннем свете, обнявшись. И в этой тишине не было места прошлому. Только будущее. Изуку закрыл глаза. Впервые за долгое время — не боясь того, что будет завтра. Потому что завтра — это Шота. А Шота — это безопасность. Тепло. Кофе по ночам. И поцелуи, о которых он не смел мечтать. --- На завтрак Изуку вышел позже обычного. В маске, в капюшоне, в линзах. Как всегда. Но Айзава заметил: он был спокойнее. Не расслаблен — Изуку никогда не был расслаблен. Но — спокойнее. Как будто что-то тяжёлое упало с его плеч. — Малахит, ты сегодня какой-то… другой, — заметила Урарака. — Проспал, — коротко ответил Изуку. — Выспался? — удивилась она. — В первый раз за всё время? — В первый раз, — согласился Изуку. Он взял поднос с едой — и, к всеобщему удивлению, не ушёл на крышу. Сел за стол в столовой. Не с одноклассниками — в стороне, но в столовой. В помещении. Среди людей. Киришима переглянулся с Каминари. — Это прогресс, — прошептал он. — Это чудо, — поправил Каминари. Изуку сделал вид, что не слышит. Но уголок его губ, скрытый маской, чуть приподнялся. --- Изуку снова пришёл к Айзаве. В два часа ночи. Без стука. Айзава не спал. Сидел на кровати с ноутбуком на коленях — проверял чьи-то работы. — Ты не постучал, — заметил он. — Ты сказал, что я могу не спрашивать, — ответил Изуку, закрывая дверь. — Это распространяется на стук? — Распространяется на всё. Изуку подошёл к кровати. Стоял, глядя на Айзаву сверху вниз. — Можно я лягу? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Я знаю, что можно. Просто… привычка. — Отвыкай, — сказал Айзава, откладывая ноутбук. Изуку лёг. Сразу — ближе, чем в прошлый раз. Прижался к Айзаве, положил голову ему на грудь. Слушал сердцебиение. — Шота, — сказал он. — М? — Твоё сердце бьётся ровно. Даже когда я рядом. — А должно быстрее? — Моё — быстрее, — признался Изуку. — Когда я рядом с тобой — оно бьётся быстрее. Я не знаю, почему. Айзава провёл рукой по его волосам. Медленно, осторожно. — Потому что ты волнуешься, — сказал он. — Потому что тебе не всё равно. Это нормально. — Ничего, что происходит между нами, не нормально, — возразил Изуку. — Я — линчеватель. Ты — герой. Я — твой ученик. Ты — мой учитель. Мы оба мужчины. Я боюсь прикосновений. Ты не умеешь говорить о чувствах. Ничего в этом не нормально. — А знаешь что? — Айзава наклонился и поцеловал его в макушку. — Мне плевать. Изуку усмехнулся. Почти беззвучно. — Ты говоришь «мне плевать» на всё, что не касается кофе. — И тебя, — добавил Айзава. — На тебя мне не плевать. Изуку поднял голову. Посмотрел на него. — Шота. — Ты… ты правда хочешь этого? Меня? Всего? Со всеми моими травмами, страхами, идиотскими прозвищами? — Я хочу тебя, — сказал Айзава. — Целиком. Со всем, что внутри. И снаружи. Даже с этой ужасной привычкой курить на крыше. — Ты сам даёшь мне сигареты. — Чтобы ты не курил мои. Изуку рассмеялся. Тихо, сдавленно — но это был смех. Настоящий. Первый раз, когда Айзава слышал, как он смеётся. — Шота, — сказал Изуку, улыбаясь. — Ты идиот. — Я знаю. — Я тоже идиот. — Я знаю. — Мы два идиота, которые не умеют разговаривать, боятся прикосновений и пьют слишком много кофе. — Идеальная пара, — сказал Айзава. Изуку снова рассмеялся. И уткнулся носом в шею Айзавы. — Шота, — прошептал он. — М? — Можно я буду спать здесь? Каждую ночь? — Ты можешь всё, что тебе нужно, — повторил Айзава. — Я уже сказал. — Тогда я буду спать здесь, — сказал Изуку. — Каждую ночь. — Договорились. Они лежали в обнимку в темноте. Изуку — с головой на груди Айзавы. Айзава — с рукой на его затылке, перебирая зелёные волосы. И никто из них не боялся того, что будет завтра. Потому что завтра — это сегодня. Только чуть позже. А сегодня — здесь и сейчас — они были вместе. И этого было достаточно.