Танцы в темноте

Малахит — привыкал к новой жизни. Она не была лёгкой. Она не была идеальной. Но она была — его. И в ней был Шота. Теперь каждую ночь, ровно в два часа, Изуку открывал дверь комнаты Айзавы без стука. Иногда Айзава спал. Чаще — нет. Он сидел с ноутбуком или читал, или просто смотрел в потолок, ожидая. — Ты меня ждёшь, — сказал однажды Изуку, устроившись у него на груди. — Нет, — солгал Айзава. — Врёшь. — Немного. Изуку усмехнулся. Уткнулся носом в шею Айзавы, вдыхая знакомый запах кофе и старого шарфа. — Я тоже жду, — признался он. — Весь день жду, когда наступит ночь. — Это плохо. — Знаю. — Изуку помолчал. — Но я не могу ничего с этим сделать. Айзава провёл рукой по его волосам — уже привычным жестом, от которого Изуку перестал вздрагивать. — Не надо ничего делать, — сказал он. — Просто будь. — Я пытаюсь. — Получается. Изуку закрыл глаза. Сердце Айзавы билось ровно, спокойно — как метроном. Изуку считал удары, засыпая. Семьдесят два в минуту. Ровно. Всегда. *«Моё бьётся быстрее»*, — подумал он. *«Когда я рядом с тобой — всегда быстрее»*. Он не знал, что это значит. Но ему нравилось. --- Шото Тодороки был не из тех, кто лезет в чужие дела. Но он был из тех, кто замечает. Он заметил, что Изуку перестал носить линзы по вечерам. Что его капюшон чаще сползает на плечи, открывая зелёные волосы. Что он больше не шарахается, когда кто-то проходит мимо — просто слегка напрягается, но не отступает. И он заметил, как Айзава смотрит на Изуку. Это был не взгляд учителя на ученика. Это был взгляд человека, который боится потерять то, что нашёл. Однажды на обеде Тодороки сел рядом с Изуку — не напротив, а рядом. На расстоянии локтя. — Ты сегодня без линз, — заметил он. — Устал их носить, — ответил Изуку. — Надоело. — А капюшон? — Волосы жарко. — А маска? Изуку повернулся к нему. Зелёные глаза — без красного стекла — смотрели устало, но спокойно. — Ты что, допрос устраиваешь? — спросил он без злости. — Нет, — ответил Тодороки. — Просто проверяю, не сплю ли я. — Что? — Ты изменился. Так сильно, что это похоже на сон. Изуку помолчал. Потом снял маску — впервые при Тодороки. Открыл бледное лицо, шрамы на скуле, тонкие губы. — Это не сон, — сказал он. — Это просто… я перестал прятаться. — От кого? — От себя, — ответил Изуку. — В основном от себя. Тодороки кивнул. Не стал спрашивать, что именно изменилось. Он и так знал. Он видел, как Изуку смотрит на Айзаву. Как Айзава смотрит на Изуку. *«Они ещё не поняли, что это любовь»*, — подумал Тодороки. *«Или поняли, но боятся назвать»*. Он не сказал ни слова. Не его тайна. Но когда после обеда Изуку надел маску и капюшон и ушёл на крышу, Тодороки поймал взгляд Айзавы — и кивнул. Мол, я ничего не скажу. Можешь не волноваться. Айзава кивнул в ответ. И это было первое безмолвное соглашение между ними. --- Изуку приснилась мать. Она стояла в окне — в том самом, гостиной, где они когда-то смотрели новости о героях. Улыбалась. Протягивала руки. — Изуку, — говорила она. — Изуку, иди ко мне. Он бежал. Бежал по коридору, который становился всё длиннее, всё темнее. Стены покрывались трещинами. Потолок проседал. — Мама! — кричал он. — Мама, я здесь! Она улыбалась. Не двигалась. — Ты никому не нужен, — сказала она. — Даже я не смогла тебя любить. Потолок рухнул. Изуку проснулся с криком. Он сидел на кровати — но не в своей комнате. В комнате Айзавы. Он пришёл сюда в двенадцать, когда не смог заснуть, и забылся сном только к часу. Айзава уже не спал. Сидел рядом, держал его за плечи. — Изуку! Изуку, смотри на меня! Изуку смотрел. Зелёные глаза — широко открытые, полные ужаса — встретились с серыми, спокойными. — Я здесь, — сказал Айзава. — Ты не один. Это был сон. — Она… она сказала… — Изуку не мог дышать. Грудную клетку сдавило. — Она сказала, что я никому не нужен… — Это неправда, — твёрдо сказал Айзава. — Ты нужен. Мне. — Шота… — Мне ты нужен. Понял? Ты — нужен. Ты — не один. Ты — не ничтожество. Ты — Изуку. Ты — мой Изуку. Изуку смотрел на него. Дрожал. Дышал — тяжело, прерывисто. — Можешь меня обнять? — попросил он. — Сильно. Чтобы я чувствовал. Айзава обнял его. Сильно — так, что рёбра хрустнули. Прижал к себе, уткнулся носом в макушку. — Я держу, — сказал он. — Я не отпущу. Изуку вцепился в него — пальцами в футболку, лицом в грудь. Плакал. Беззвучно. Только плечи вздрагивали. — Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что однажды ты уйдёшь. Как все. — Не уйду, — сказал Айзава. — Я здесь. Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Они сидели так — обнявшись, в темноте — пока рассвет не окрасил небо в серый. Изуку перестал плакать. Перестал дрожать. Просто сидел, прижавшись к Айзаве, и слушал его сердце. — Шота, — сказал он. — М? — Я люблю тебя. Айзава замер. Сердце пропустило удар — впервые за долгое время. — Изуку… — Я знаю, что это слишком рано. Знаю, что я не умею любить. Знаю, что я сломанный. Но я люблю тебя. Я не знаю, как это назвать по-другому. Айзава молчал. Долго. Так долго, что Изуку уже начал жалеть о своих словах. — Я тоже тебя люблю, — сказал наконец Айзава. — Наверное, с самого начала. С того момента, как ты назвал меня Ластиком в первый раз. — Это было почти оскорбление. — Это было мило. Изуку поднял голову. Посмотрел на Айзаву — заплаканными глазами, с покрасневшим носом, со шрамами на скуле. — Ты странный, — сказал он. — Тебя называют Ластиком, и тебе это нравится. — Мне нравится, когда ты меня так называешь. — Айзава провёл большим пальцем по щеке Изуку, вытирая следы слёз. — И когда ты называешь меня Шотой. И когда ты просто смотришь на меня. Всё, что ты делаешь, мне нравится. — Даже когда я курю на крыше? — Даже когда ты куришь на крыше и кашляешь, потому что затянулся слишком глубоко. — Я не кашляю. — Кашляешь. Я слышал. Изуку усмехнулся. Потом зевнул. — Спи, — сказал Айзава. — Я посторожу. — А ты? — Я посплю днём. На уроках. Я так часто делаю. — Ты ужасный учитель. — Я знаю. Изуку снова лёг — на этот раз не рядом, а прямо на Айзаву. Положил голову ему на грудь, обхватил руками за талию. Как маленький. Как ребёнок, который боится темноты. — Шота, — прошептал он. — М? — Ты мой. — Весь твой, — ответил Айзава. — С потрохами. Изуку закрыл глаза. И провалился в сон — глубокий, без сновидений. Айзава смотрел на потолок. На трещину, которую давно собирался замазать, но всё никак не доходили руки. И думал о том, что эта трещина — как они. Неидеальные. Неровные. Но — вместе. И, возможно, это и есть счастье. --- Изуку проснулся от запаха кофе. Айзава уже не спал — сидел на краю кровати, держа в руках две кружки. Одну протянул Изуку. — Сладкий, — сказал он. — Ты говорил, что я могу не спрашивать разрешения, — ответил Изуку, принимая кружку. — Но кофе ты всё равно даёшь без спроса. — Это другое. Кофе — это святое. Изуку сделал глоток. Горячо. Сладко. Правильно. — Шота, — сказал он. — М? — Сегодня я хочу пойти на завтрак. В столовую. Без маски. Айзава посмотрел на него. Долго. — Ты уверен? — Нет, — признался Изуку. — Но я хочу попробовать. — Тогда попробуй. Я буду рядом. Они вышли из комнаты вместе. В коридоре было пусто — все студенты уже ушли на завтрак или ещё спали. — Шота, — сказал Изуку, когда они дошли до лестницы. — М? — Ты пойдёшь со мной? В столовую? Как… как просто человек? Не как учитель? Айзава задумался. — Это рискованно, — сказал он. — Я знаю. — Кто-то может заметить. — Я знаю. — Ты готов к этому? — Нет, — сказал Изуку. — Но я готов попробовать. Айзава посмотрел в его глаза — зелёные, решительные, напуганные. — Ладно, — сказал он. — Пошли. Они вошли в столовую вместе. Не держась за руки. Не глядя друг на друга. Просто — вошли. Один за другим. И сели за один стол. Студенты уставились на них. — Малахит без маски? — прошептал Киришима. — И Айзава-сенсей с ним за одним столом? Это… это апокалипсис? — Это прогресс, — сказал Тодороки, делая глоток чая. Изуку не смотрел на одноклассников. Он смотрел в свою тарелку с рисом. Пальцы дрожали. — Дыши, — тихо сказал Айзава. Изуку выдохнул. Поднял голову. — Вкусный рис, — сказал он громко, чтобы слышали все. В столовой повисла тишина. Потом Киришима рассмеялся. — Малахит сказал «вкусный рис»! Ребята, он сказал «вкусный рис»! — Заткнись, — беззлобно ответил Изуку. Но уголок его губ приподнялся. Он ел. Рядом сидел Айзава. И впервые за долгое время Изуку чувствовал себя почти нормальным. --- Они сидели на крыше — как в старые времена. Изуку курил. Айзава пил кофе. — Шота, — сказал Изуку, выпуская дым в небо. — М? — Что будет, когда я закончу Юэй? Когда получу лицензию? Мы всё ещё сможем… быть вместе? Айзава задумался. — Я не знаю, — признался он. — Но я хочу, чтобы смогли. — Я тоже, — сказал Изуку. — Я хочу просыпаться рядом с тобой. Не только по ночам, когда мне снятся кошмары. А всегда. Каждое утро. — Изуку… — Я знаю, что это сложно. Я знаю, что мы не можем. Но я хочу. Айзава посмотрел на него. На профиль, освещённый луной. На зелёные волосы, которые ветер трепал. На шрамы — старые, белые, почти невидимые в темноте. — Я тоже хочу, — сказал он. — И мы сделаем так, чтобы это стало возможным. Когда-нибудь. — Обещаешь? — Обещаю. Изуку потушил сигарету. Повернулся к Айзаве. — Шота, — сказал он. — Можно я тебя поцелую? — Ты можешь всё, что хочешь, — ответил Айзава. — Ты же знаешь. Изуку наклонился. Медленно. Осторожно. Коснулся губами губ Айзавы. Это было не так, как в прошлый раз. Не коротко. Не робко. А долго — так, что у обоих закружилась голова. — Шота, — прошептал Изуку, отстраняясь. — Изуку, — ответил Айзава. — Я люблю тебя. — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Луна светила над крышей. Внизу шумел город, который никогда не спит. А они сидели на парапете — обнявшись, как два одиночества, которые нашли друг друга. И в этой тишине было обещание. Не громкое. Не яркое. Но настоящее. — Шота, — сказал Изуку. — М? — Ты боишься? — Чего? — Что однажды я проснусь и пойму, что не заслуживаю тебя. И уйду. — Не уйдёшь, — сказал Айзава. — Я не отпущу. — А если я всё равно уйду? — Тогда я приду за тобой. — Айзава сжал его плечо. — В любую тень. В любую темноту. Я найду тебя. Всегда. Изуку закрыл глаза. Прижался к Айзаве. — Шота, — прошептал он. — Я верю тебе. — И правильно делаешь. Они сидели на крыше до рассвета. Говорили о пустяках — о погоде, о тренировках, о том, что завтра на завтрак. И никто из них не боялся будущего. Потому что будущее — это они. Вместе. А вместе — можно всё.