Глава 5. Море — Царство Одиночества

      Море поглотило расстояние быстрее, чем Иван ожидал.       Как всегда.       Ещё мгновение назад корабль Тилла был здесь — настолько близко, что Иван мог различить силуэт у леера, чувствовал на шее отпечаток его рук, словно клеймо, — а в следующее мгновение он превратился не более чем в тёмный намёк на горизонте. Очертание. Потом тень. И в итоге ничего.       Океан сомкнулся над ним без колебаний. Словно его никогда не существовало.       Словно ничего не было.       Иван не отводил взгляда, пока смотреть было уже не на что. — Чистая работа, — раздался где-то справа слегка довольный голос Луки. — Почти как по учебнику. Тебе стоит почаще попадаться в плен.       За этим последовал смех — звонкий, острый, знакомый. Иван обернулся. Палуба его корабля качалась в ином ритме, чем корабль Тилла: быстрее, жёстче, слишком целеустремлённо, каждое движение было выверено до предела и отточено годами повторений. Ящики уже крепили, канаты сматывали, паруса подтягивали, ловя попутный ветер. Обломки чужого корабля остались далеко позади.       Никакой заминки или снисхождения. Его команда двигалась как всегда — точно, отточено, без лишних вопросов. — Минимальные повреждения, — объявила Мизи, присев у борта и осматривая неглубокую царапину на дереве. Она разок постучала по ней рукоятью кинжала и удовлетворённо кивнула. — Они едва нас задели. — У них не было времени, — легко отозвался Лука, ослепительно улыбнувшись. Он носком сапога подтолкнул ящик, который тащили мимо. — Мы закончились аж до того, как они успели понять, что происходит. — Они поняли, — сказала Мизи спокойным, почти отрешённым голосом. Она не смотрела на Ивана. Её взгляд был устремлён на горизонт. — Просто медлили.       Иван улыбнулся. Это получилось легко. Как всегда. Лёгкий, многозначительный изгиб губ, тронутый чем-то, похожим на едва заметные насмешку, самообладание, фатализм. Эта маска легла на лицо как влитая. — Оперативно, — легко произнёс он, смахивая невидимую пыль с рукава сюртука. — Я и не ожидал меньшего от лучших.       Улыбка Луки стала шире. — Слышали? Наш принц доволен. — Мне казалось, меня уже разжаловали, — без усилий ответил Иван ровным голосом. — Полагаю, моё представление подошло к концу. — Напротив, — сказал Лука, подходя ближе и разок хлопнув его по плечу. — Это было лучшее из всех.       Прикосновение было знакомым. Вернуло в стабильность. Должно было напомнить о возвращении домой. Должно было быть лёгким. Нормальным. — Исполнено безупречно, — добавила Мизи, выпрямляясь, вытирая клинок лоскутом ткани и вкладывая его в ножны. Её пронзительный, оценивающий взгляд на мгновение скользнул к Ивану. — Они верили до самого конца.       Иван слегка склонил голову, принимая похвалу с отточенной лёгкостью. — Я старался.       Он слышал себя со стороны — тщательно выверенную лёгкость в привычном для них тоне. Знакомый ритм. Голос звучал точь-в-точь как вся его жизнь. И всё же что-то было не так. Слова будто угасали чуть раньше, чем слетали с губ, словно шаг в темноте, не встретивший опоры. Мгновение затянулось на полтакта дольше, последовавший смех прозвучал чуть громче, чем следовало, а ликование вокруг казалось чуть отдалённее.       Иван не убрал улыбку. Даже позволил ей стать чуть шире, ровно настолько, чтобы показать, что он разделяет общее настроение.       Но он её не чувствовал. — Валория будет в ярости, когда узнает, что мы снова выдали тебя за их принца, — продолжил Лука, уже отворачиваясь и переходя к следующему делу. — Надо отпраздновать, пока слухи не разлетелись. — Чтобы устроить праздник, придётся остановиться, — заметила Мизи. — А мы никогда не останавливаемся. — Тогда отпразднуем на ходу, — парировал Лука. — Я не привередливый. — Лучше будь полезен. — Я полезен. Я поднимаю боевой дух.       Мизи тихо выдохнула через нос. Не засмеялась, но и не стала препираться. Разговор продолжился. Как всегда. Легко и знакомо лился без пауз, словно отрепетированная пьеса в исполнении актёров, которым давно не нужно думать о репликах. Иван стоял среди них. Он знал, когда говорить. Когда улыбаться. Когда чуть склонить голову, подставив свету грань перстня, чтобы ненавязчиво намекнуть на его ценность. Он умел существовать в этом пространстве, надевая роль, которую так тщательно оттачивал годами, портами, сменой имён и титулов.       Он делал это сотни раз. Тысячи. И это никогда не подводило. — Ваше Высочество, — снова позвал Лука, и насмешка смягчилась привычкой, — Вы сегодня какой-то тихий.       Иван встретил его взгляд, тут же натянув безупречную улыбку. — Наслаждаюсь победой, — сказал он.       Лука фыркнул. — Ты? Наслаждаешься? Ни на секунду не верю. — Тогда, возможно, — так же легко ответил Иван, — я просто устал. — А вот в это, — пробормотала Мизи, — я верю.       По палубе снова пробежал смех, тепло разливаясь в ночи. Иван позволил себе на секунду раствориться в обстановке.       Они победили. Забрали всё. Груз. Преимущество. Победу. Всё прошло точно по плану.       Точно по плану.       Иван прислонился к штабелю ящиков, на мгновение закрыв глаза, когда ветер поймал рукава, а соль коснулась кожи.       «А я?»       Он резко распахнул глаза.       Слова резанули память чистым клинком, слишком точно попав в самое больное. Иван почти незаметно стиснул зубы. Он отвернулся, пока никто не успел заметить эту перемену, и шагнул к борту, словно притянутый горизонтом и бескрайней гладью, на которой больше не маячил ни один корабль.       Там не было ничего. Разумеется. Он же сам об этом позаботился.       Ветер поймал его сюртук, чуть оттягивая назад, мягко хлопая тканью по ногам. Он положил руки на леер, обвив пальцами потёртое дерево.       Соль слегка щипала порез на костяшках. Он даже не заметил, когда получил его.       Смех позади не унимался. Сапоги стучали по палубе. Канаты скрипели. Низкий гул команды вновь вошёл в ритм после очередного успешного налёта. Всё знакомо и надёжно.       Он сам это выбрал.       Он медленно вздохнул, но воздуха, казалось, не хватало. И на мгновение — короткое, нежеланное мгновение — он поймал себя на том, что невольно прислушивается. Не к своему кораблю, а к отсутствию другого. К тишине, которую раньше заполнял громкий, хаотичный беспорядок. К отсутствию резкого голоса Хёны, к рассекающим воздух и перекрывающим друг друга спорам, которые ни разу так и не разрешили, к звукам людей, двигавшихся не с точностью, а по инстинкту.       «Как семья», — услужливо подсказал разум.       Пальцы Ивана крепче сжали леер.       Он не оглянулся.       Он постоял чуть дольше нужного, а потом извинился и ушёл. Не потому, что кто-то хотел, чтобы он остался. Его никто не останавливал. Такое случалось крайне редко. Просто чтобы уйти, надо было принять решение, над которым он не хотел думать.       В конце концов, он сделал то, что делал всегда.       Улыбнулся. Отшутился. И незаметно исчез. — Постарайтесь не сжечь корабль в моё отсутствие, — легко бросил он, когда Лука отпустил шутку о делёжке добычи. — Ничего не обещаем, — крикнул ему вслед Лука.       Иван кивнул, не оборачиваясь, и зашагал прочь, тут же исчезая. Дверь его каюты закрылась с тихим щелчком.       Тишина воцарилась мгновенно. Смена была настолько резкой, что казалось, будто он шагнул в иной мир — туда, докуда едва доносился шум палубы, где движение корабля сводилось к мягкому покачиванию под ногами, а неподвижный воздух был чуть тёплым.       Сначала Иван не двигался.       Он стоял в шаге от двери, спиной к ней, всё ещё держа руку на дереве, будто нужно было убедиться, что это реально.       Каюта была точно такой же, какой он её оставил. Аккуратной, прибранной. На столе лежал свёрток карты. На спинке стула висел сюртук. У узкого окна стоял таз с водой, которая переливалась в такт движению моря.       Ничего не изменилось.       Иван медленно, задумчиво шагнул вперёд и остановился у таза. Первым делом снял перстень и повертел его в пальцах, наблюдая, как тусклый свет скользит по поддельной золотой кромке, отражая историю, родословную, важность — всё, что должен был символизировать. Всё, чем не являлся.       Он положил его на стол. Металл коснулся дерева с тихим, но резким звуком. Окончательным.       Следом он стянул сюртук. Полуночно-синий, с вышивкой на манжетах, скроенный под стать тому Ивану, которого не существовало. Он осторожно скинул его, сложил с привычной точностью и положил рядом с перстнем.       Образ рассыпался по кусочкам. Перчатки. Верхняя рубаха, которую команда Тилла дала ему недели назад — пожалуй, единственная настоящая вещь в этом спектакле. Он провёл рукой по волосам, растрепав тщательно уложенные пряди во что-то естественное и небрежное.       Его взгляд наконец упал на отражение в запотевшем зеркале, привинченном над тазом. От принца ничего не осталось.       Иван опустил руки в воду. Она оказалась холоднее, чем он думал. Резкий холод вернул его к реальности, без остатка погрузив в текущий миг, в тишину, в пространство, где не было ни зрителей, ни команды, ни тех, кто мог бы наблюдать, истолковывать или верить.       Только он.       Он осторожно потёр ладони. Вода слегка потемнела: тонкие алые нити расплетались у пальцев, извиваясь в прозрачной глади, словно чернила.       Иван резко выдохнул и стал тереть руки сильнее, наблюдая, как цвет рассеивается, исчезает, будто его и не было. Словно всё это можно было так просто стереть.       Воспоминание вернулось. Не бой и не хаос. Всё это уже осталось далёким фоновым шумом, запертым в тех уголках души, которые он никогда не станет открывать. Но тишина после — то, как Тилл смотрел на него, — давила на грудь так сильно, что дыхание сбивалось.       «А я?»       Руки Ивана замерли в воде. Таз мерно покачивался в такт ходу корабля, по краям плескались мелкие волны, искажая отражение, пока оно не разбилось на нечто неузнаваемое. Иван всматривался в него. В незнакомца, что смотрел в ответ.       Он сделал свой выбор.       Он отступил к своей команде, к тем людям, что следовали за ним годами, что знали его по-настоящему, что доверяли ему безоговорочно. Они были единственной константой в его жизни.       Это было правильное решение. Логичное. Безопасное. То, которое он принимал всегда.       Так почему же оно ощущалось столь неверным?       Иван сглотнул. В горле встал ком. Он прижал ладони ко дну таза, цепляясь за прохладу, за физическое ощущение, за хоть что-то, не требующее толкований. — Ты ведёшь себя нелепо, — тихо произнёс он. В тишине слова прозвучали фальшиво — слишком громко и резко.       Он попробовал снова, на этот раз тише, словно это могло унять боль свежей раны. — Это было представление, — сказал он ровным голосом. Слова зависли в воздухе, а он ждал, пока они не отзовутся правдой. Раньше всегда так и было. Каждую цель, каждую роль, каждую тщательно выстроенную личность он надевал и снимал так же легко, как дышал.       Этот раз не стал исключением. Не мог стать.       Иван вынул руки из воды. Капли стекали по запястьям, обжигая кожу холодом. Он не стал их вытирать. Просто стоял, наблюдая, как последние следы крови растворяются в ничто. — Это было представление, — повторил он.       На этот раз ложь далась тяжелее.       Он закрыл глаза. Прежде чем он успел себя остановить — прежде чем удалось вытащить себя в настоящее и скинуть якорь здесь, в комнате, в тихом, одиноком покое, — перед ним снова вспыхнуло лицо Тилла.       На мгновение, опасно отпустив контроль, он позволил себе вспомнить поцелуй. Это не было стратегическим ходом или попыткой отвлечь внимание. Это был жест отчаяния. Неконтролируемый, но настоящий так, как ничто другое.       У Ивана перехватило дыхание. Он тут же открыл глаза, словно воспоминание обожигало. — Нет, — сказал он уже твёрже. Слова слабо отозвались эхом о стенах.       Нет.       Он выпрямился, отстраняясь от таза, от отражения, от тишины, что стала давить слишком сильно, слишком настойчиво.       Это ничего не значит. Просчёт. Мимолётная слабость. Это пройдёт. Обязательно пройдёт.       Всегда проходило.       Он пересёк каюту тремя выверенными шагами, потянулся к сюртуку, который так аккуратно сложил. Пальцы коснулись ткани и замерли, а потом сжались, вцепившись в материал крепче, чем требовалось. На секунду он подумал надеть его обратно, вновь собрать ту версию себя, что имела смысл. Ту, что не колебалась, не задавала вопросов, не…       «А я?»       Хватка дрогнула.       Сюртук выскользнул из пальцев, оседая на стол мягкими складками.       Иван стоял, не отрывая взгляда от жизни, в которую вернулся. От роли, что никогда его не подводила. От версии себя, которая внезапно оказалась пустой.       Корабль качнулся под ногами, ход стал резче: судно рассекало открытую воду, унося его всё дальше от того, что он отказывался признавать.       Иван отвернулся от стола. Он не поднял сюртук. Вместо этого подошёл к узкому окну, упёрся ладонью в раму и уставился в бескрайнюю морскую гладь.       Там ничего не было. И не будет.       Сердце в груди сжалось от тихого, незнакомого чувства, что не хотело отпускать. Он медленно, размеренно выдохнул.       Иван не отвёл взгляда.       Той ночью он не сомкнул глаз. И впервые за очень долгое время…       Победа ощущалась как утрата.

***

      Дни шли.       Третий день казался точной копией первого, а тот, в свою очередь, — второго, и Иван подозревал, что в этом и заключался замысел. Рутина была благом. Она не задавала вопросов. Она не оставляла места онемению, что уже начало подкрадываться к нему, грозя поглотить все чувства без остатка.       Судно шло с неизменной уверенностью, оставляя за кормой ровный след на открытой воде; паруса, надувшись, покорно слушались ветра, будто он всегда благоприятствовал им. Палуба гудела привычными звуками: чёткий стук сапог по дереву, смех, отточенный жадностью, и звон монет, что пересчитывались снова и снова, словно от пристального внимания их могло стать больше.       Ничего не изменилось.       В этом, — осознал Иван, — и проблема.       Он держался в стороне от всей этой суеты, легко оперевшись рукой о леер, излучая своей позой привычную, отточенную непринуждённость. Перед ним простиралось бескрайнее и безучастное море, а горизонт оставался чистым и нерушимым. Он не отводил от него взгляда, потому что море от него ничего не требовало.       Откуда-то сзади прорезал воздух звенящий довольством голос Луки. — Лучшая добыча за последние месяцы, — в его тоне так и сквозило ленивое одобрение.       Мизи тихо рассмеялась. — Ты чуть не лишился уха. — Не лишился же, — парировал Лука. — Поэтому и праздную.       Мизи фыркнула. — Твои стандарты успеха постыдно низки. — Зато стабильны, — легко ответил Лука.       Наступила пауза — та самая, что окутывает, когда внимание безмолвно переключается на что-то другое. Иван не обернулся, но уже чувствовал едва уловимое притяжение чужих глаз и ожидание, занявшее своё место.       Он отозвался. Развернулся плавным, отточеным до автоматизма движением — казалось бы, таким естественным, но на деле состоявшим из лет кропотливой работы. Он позволил губам дрогнуть в лёгкой, в меру сдержанной усмешке — не более. Та версия его, которую от него ждали, шагнула вперёд без усилий, словно давно ждала своего часа. — И всё же, — произнёс Иван легко, размеренно и привычно, — мы продолжаем выживать под твоим руководством.       Лука осклабился. — С горем пополам.       Мизи вновь тихо рассмеялась, покачав головой, и склонилась над столом, заваленным картами. На этот раз новыми: другие береговые линии, другие возможности, аккуратно прочерченные чернилами.       Всё шло как обычно. Именно это и было нормой.       Иван сделал шаг ближе, скользнул взглядом по картам, изображая праздный интерес. Он мгновенно считал закономерности. Порты с оживлённым торговым трафиком. Королевства, чьё богатство оправдывало риск. Маршруты, позволяющие стремительно приблизиться и бесследно исчезнуть. — Что выбираем? — спросил он.       Мизи постучала рукоятью кинжала по одной из них. — Вот это. Двор небольшой, но любит покрасоваться. Обожает пышные церемонии. — Блеск нам на руку, — вставил Лука. — Где много блеска, там меньше вопросов.       Мизи согласно склонила голову. — Потребуется новая легенда. — Это уже по твоей части, — Лука скользнул взглядом к Ивану. — Кем будешь на этот раз?       Вопрос отозвался чем-то привычным, ожидаемым.       Кем будешь на этот раз?       Это всегда давалось ему легко. Стоило лишь чуть склонить голову, изменить осанку, подобрать нужный тон. Он надевал чужие личности так, как другие надевают плащи: накидывал по погоде, а потом сбрасывал, когда те становились бесполезны. Принцы, послы, опозоренные наследники, дальние родственники мелкой знати с достаточно весомыми титулами и размытым прошлым, ведь надо было вызвать доверие, избежав при этом пристального внимания.       Он умел их создавать. Умел проживать их жизни. Умел заставлять людей верить.       Пальцы Ивана скользнули по краю стола. Он провёл по начерченной Мизи береговой линии, скользнул взглядом вдоль изгиба, но не увидел ровным счётом ничего. Новый принц. Новая история. Новое представление.       В груди что-то дрогнуло — поначалу едва заметно. Мгновенная заминка, доля секунды — ответ внезапно не пришёл на ум. Словно фальшивый шаг в танце, который давно выучил наизусть. — Кто-то не особо важный, — наконец сказал Иван, потому что молчание вызвало бы больше подозрений, чем неопределённость. — Второй или третий сын. Знатный и представляющий интерес, но не настолько заметный, чтобы его сразу узнали.       Лука кивнул. — Надёжно. — Предсказуемо, — добавила Мизи.       Иван едва улыбнулся. — Надёжно.       Слова показались фальшивыми. Раньше они звучали отстранённо и чисто, как стратегия. Теперь в них чувствовался лишь бесконечный повтор. Почти неизбежность. Взгляд Ивана задержался на карте дольше положенного. Линии слегка расплылись по краям, чернила теряли чёткость, превращаясь в нечто размытое.       Они повторят это ещё раз. Разумеется. Отточат план, подправят детали, выберут новое место, новое имя, новый набор ожиданий, которым предстоит манипулировать. Всё пройдёт чисто и быстро. Они заберут своё и исчезнут до того, как их настигнут последствия.       Они добьются успеха. А затем повторят всё сначала. И снова. И снова.       Осознание не обрушилось внезапным откровением. Оно оседало медленно, тяжело, как истина, что всегда была рядом, но в которой не было нужды копаться. Это с самого начала был не единый выбор. Это был узор. Жизнь. Иван выстроил её сам, с ранних лет, ещё до того, как смог понять, что жизнь может быть чем-то большим, чем горькие, украденные у судьбы крохи.       Когда-то он считал это поводом для гордости. Он не всегда был таким. В давние, теперь почти абстрактные, времена выживать было проще. Всё сводилось к насущным заботам о крове и еде да к трезвому расчёту: чей карман стоит риска.       Портовый город. Шумный, людный, заурядный, как все подобные места. Он был тогда ещё так юн, что никто не обращал на него внимания, пока он сам о себе не заявлял. Он быстро всему научился. Где стоять. Когда двигаться. Как раствориться в толпе, превратившись из человека в незаметный пробел в чужом внимании.       Там старик его и нашёл. Или, быть может, это Иван нашёл старика. Память стёрла чёткие грани, время размыло детали. Но первую «сцену» он помнил ясно. Как старик рухнул посреди рынка, судорожно хватаясь за грудь, дыша еле-еле и до жути убедительно. Как вокруг них мгновенно сгрудилась встревоженная, суетливая и щедрая в своём смятении толпа. И как он сам скользил сквозь неё тенью — ловко, точно, невесомо.       Это давалось легко. Не воровство — с воровством у Ивана никогда не было проблем. А именно игра. Азарт от неё. Наблюдать, как старик корчится в пыли, пока Иван наполняет карманы. Это будоражило. Понимать, куда устремится взгляд, во что захотят поверить, как дать зрителям ровно то, чего они ждали, проверять, как далеко можно зайти, растягивая правила представления.       Старик потом смеялся — хрипло, с восторгом — и назвал его смышлёным. Иван расцвёл: похвалу он слышал нечасто. «Смышлёным» его никогда не называли.       На следующий день они провернули ту же схему. И на послеследующий. И ещё. Месяцами, пока в один день старик не поднялся.       В тот день Иван узнал нечто новое, но не о горе, а о чувстве отсутствии.       Оно было тише. Ощутимее. Оно не кричало о себе, как голод. Не вторгалось. Просто всегда висело над головой.       Дальше он всё делал один, потому что выбора не было. До определённого момента. Пока не появился Лука с его безрассудной уверенностью и острым чутьём. И Мизи, замечавшая закономерности там, где другие видели лишь хаос.       Они встретились в порту, когда рука Ивана уже скользнула к сумке Луки отработанным, тихим, безупречным движением умелого воришки. Он просто собирался с лёгкостью обчистить очередной карман. Но Лука не был слеп. Он обернулся и прижал Ивана к кирпичной стене за спиной. Мизи ударила его, а потом потянулась к его сумке и замерла, обнаружив внутри лишь заплесневелую корку хлеба.       После этого они взяли его с собой.       Они не стали семьёй. Им и не нужно было. Они действовали слаженно, и долгое время этого было достаточно. — Земля вызывает Ваше Высочество.       Иван моргнул. Лука смотрел на него задорным взглядом, приподняв бровь. — Ты отключился, — заметил он. — Разве? — плавно отозвался Иван. — На мгновение. Думал, ты потерялся в собственной голове. Жуткая перспектива.       Мизи фыркнула: — Он не занимается самокопанием.       Иван улыбнулся: — Напротив. Просто делаю это с пользой. — Полезное самокопание, — бесстрастно повторил Лука. — Звучит сверхъестественно. — Всё звучит сверхъестественно, когда нет воображения, — легко парировал Иван.       Они рассмеялись. Как всегда. Так и работали, сохраняя ритм. Роли оставались нетронутыми. Та версия его, которой от него ждали, встала на место с привычной лёгкостью: каждый ответ выверен, каждое выражение лица отмерено ровно настолько, чтобы казаться естественным.       Он справится. Он всегда справлялся.       Так почему же сейчас было тяжело?       Мысль пришла непрошено. Иван, разумеется, проигнорировал её.       Остаток дня они потратили на оттачивание плана. Иван вносил правки, где требовалось, корректировал детали, предлагал альтернативы, собирал каркас новой личности с той же тщательной точностью, что и всегда.       Имя. Происхождение. Причина оказаться там, где ему не место. Всё складывалось чисто, как всегда. И вместе с этим внутри что-то улеглось — не удовлетворение, не предвкушение, а нечто более тяжёлое. Тихое.       Очень похожее на смирение.       Скоро он снова вступит в чужую жизнь. Снова улыбнётся той же улыбкой, произнесёт те же выверенные слова, заслужит то же доверие людей, которые не ведают лучше.       А затем уйдёт.       Снова.       Он вдруг понял, что разница была не в действии. А в памяти. Теперь ему было с чем сравнивать эту отлаженность: с громкой палубой, хаотичной командой, смехом, не требующим расчёта. С человеком, смотревшим на него так, будто Иван был тем, кого стоило выбрать.       «А я?»       Слова вернулись. Рука Ивана замерла над картой.       Они его не отпускали. Он слышал их в точности так, как они прозвучали в тот день: не гневно, не обвиняюще, а растерянно. Словно сам вопрос не имел смысла. Словно именно ответ Ивана что-то сломал.       Иван медленно выдохнул.       Он не знал другой жизни. Эта накопленная годами уверенность никогда не требовала сомнений. Пальцы слегка сжались на краю стола. Все вокруг продолжали говорить. Голоса накладывались друг на друга, нарастали, пока что-то в груди Ивана не лопнуло. Чёткий, безвозвратный разрыв.       Иван резко выпрямился. — Остальное я просмотрю ночью, — ровно сказал он, хотя всё тело дрожало от напряжения, удерживающего его на ногах.       Мизи внимательно следила за ним. Лука отмахнулся: — Сильно не заморачивайся, — просто бросил он.       Иван едва улыбнулся: — Я никогда не заморачиваюсь.       Он вышел, не дав никому ответить.       Каюта встретила тишиной. Стены, казалось, сжимались с каждым днём всё теснее.       Пространство оставалось безупречным: всё на своих местах, всё под контролем. Иван прикрыл за собой дверь и привалился к ней спиной; дерево холодило сквозь тонкую ткань рубашки.       Долгое мгновение он не двигался. Тишина давила, как всегда.       «А я?»       Иван закрыл глаза. Снова. Они не исчезли. Не стихли. Скорее, только стали резче.       Он оттолкнулся от двери и пересёк каюту двумя быстрыми шагами, будто движение могло отогнать навязчивую мысль. Руки нашли край стола и вцепились в него слишком крепко.       Это был всего лишь вопрос. Простой. И Иван, строивший целые жизни на ответах, не смог дать ни одного.       Потому что ответа не существовало. Или, по крайней мере, такого, что вписался бы в выбранную им жизнь. Такого, что не начал бы распутывать то, что он никогда не собирался трогать.       Он резко выдохнул. Это нецелесообразно. Бесполезно. Он не мог остаток своих дней до гробовой доски слушать на повторе в голове один и тот же вопрос.       Он принял верное решение. Вернулся к своей команде. Вернулся к понятной жизни. У него было всё то же, что и раньше.       Так почему же?       Почему он чувствовал, что чего-то не хватало?       Осознание свалилось с тихой, сокрушительной ясностью. Иван тяжело сглотнул, мотнув головой, словно пытаясь стряхнуть его.       Сердце сжалось.       Теперь он слишком отчётливо видел ту пропасть, что легла между прожитыми им жизнями и той единственной, что в него въелась, как паразит, которого не вытравить.       Хватка Ивана ослабла.       Он опустился на край койки, вдруг осознав, насколько всё вокруг застыло. Насколько у него ограниченная жизнь. Пустая. Раньше он этого не замечал. Раньше не с чем было сравнивать.       Теперь было. И это рушило всё, что он для себя выстроил.       Дыхание перехватило — резко и неровно. Он прижал ладонь ко рту, будто мог физически удержать звук внутри.       Это абсурд. Такого не могло быть. Он не мог это чувствовать.       Плечи дрогнули, прежде чем он успел взять себя в руки. Раз. Ещё раз. Вырвавшийся наружу звук был тихим, сломанным и чужим. Иван сгорбился, уперев локти в колени, и впился пальцами в ткань брюк, словно та могла его удержать.       Он сделал выбор.       Он ушёл, не оглядываясь.       И теперь ясно понимал, от чего именно отказался.       Плечи затряслись снова, и на этот раз звук, сорвавшийся с губ, стал громче. Отчаяннее. Гнев, раздражение и несоразмерное ничему горе сплелись воедино, когда Иван подался вперёд, крепко зажмурившись. — Я не хочу этого, — прошептал он. Слова чуждо осели на языке чем-то опасным и слишком правдивым. Дыхание сбилось. Голос дрогнул. Он открыл глаза, уставившись на сапоги, затем снова закрыл их, и слёзы потекли сами, вопреки всем попыткам их сдержать. — Я не хочу снова это делать.       В ответ — тишина. Но решение уже было принято. Оно назревало днями — в заминках, в пустом смехе, в ощущении, что собственная жизнь из существования превратилась в спектакль.       Иван грубо провёл ладонью по лицу. Дыхание начинало потихоньку выравниваться.       Найди его.       Мысль пришла с ошеломляющей ясностью. Ударила прямо в грудь, заставив Ивана физически дёрнуться.       Найди его.       Иван медленно выдохнул, откинулся на койку, слегка свернувшись калачиком, и уставился в стену напротив. Дерево облупилось. Вода в тазу подрагивала в такт качке. Руки дрожали.       Он перевернулся на спину и тупо смотрел в потолок, пока до него доходило тяжёлое осознание.       Однажды увиденный выбор уже нельзя забыть.       И к однажды прожитым жизням уже не вернуться.       Найди его.