*

Я лежала на широкой тахте, впиваясь пальцами в расшитые простыни, и смотрела, как искры от свечей танцуют на потолке. Сорок лет. Для многих женщин моего круга это возраст угасания, время молитв и воспитания внуков. Но моё тело, измученное годами тревог и тайных страстей, решило напоследок сыграть со мной в злую шутку. Боль не приходила волнами — она наваливалась, как тяжелый венецианский ковёр, лишая воздуха. Повитухи суетились, их шепот казался мне жужжанием назойливых мух. «Дышите, Госпожа… Еще немного, Султанша…» Что они знали о «немного»? Каждая минута тянулась как год в изгнании. Достоверно для того времени, роды проходили в полумраке, при запахе жженого ладана и трав. Мой разум блуждал. Я думала об Ибрагиме. О том, что если этот ребенок родится с его чертами, то эти роды станут моими последними — и не от слабости тела, а от кинжала палача. Страх за бастарда был сильнее физической муки. Я молила Аллаха не о жизни, а о спасении чести моих старших детей. «Пусть он будет похож на него… Пусть он будет его…» — шептала я, имея в виду Хайреддина, хотя сердце предательски колотилось при мысли о другом. Когда на рассвете раздался первый крик — не слабый писк, а требовательный рев — я почувствовала, как жизнь возвращается в мои жилы. Мне поднесли сверток. Я затаила дыхание, боясь увидеть в разрезе глаз или форме губ тень визиря. Но на меня смотрело крохотное, сморщенное существо с пушком ярко-рыжих волос. Таких рыжих, что они казались тлеющими углями на белом фоне пеленок. Это была кровь Барбароссы. Его дикая, неукротимая метка. В этот миг я почувствовала не просто облегчение — я почувствовала триумф. К Абиде моё отношение было особенным. Если старших детей я растила в строгости, готовя их к войне за выживание, то в этой малышке я видела свой шанс на покой. Она была моим алиби. Она была живым доказательством того, что мой брак с пиратом — не просто сухая бумага, а плоть и кровь. Я прижала её к груди, игнорируя усталость и ломоту в пояснице. Она пахла молоком и чем-то неуловимым… морским? Или мне просто хотелось так думать. — Абиде… — прошептала я, пробуя имя на вкус. — Моя верная. Моё спасение. Я смотрела на её маленькие пальчики и понимала: этот ребенок — моё искупление за годы тайной лжи. Она не будет нести бремя бастарда. Она будет расти Султаншей, защищенной пушками своего отца и моим разумом. В сорок лет я не просто родила дочь. Я родила себе новую жизнь, в которой больше не было места ядовитым стихам Ибрагима. Только этот рыжий вихрь и осознание того, что «Дворец Сокола» обрел свою самую настоящую наследницу.

***

Начало 1530 года. Стамбул кутался в утренние туманы, но под этой серой пеленой бурлила империя, достигшая своего апогея. Для меня, Севен Эке, этот год стал временем, когда я окончательно осознала: старый мир моих родителей исчез, уступив место эпохе, которую позже назовут «Золотым веком», но для нас она была веком каленого железа и безграничных амбиций. Глазами женщины, контролирующей поставки для флота, я видела империю как огромный, перегретый механизм. Сулейман вернулся после осады Вены в 1529. Хотя город не был взят, мой брат праздновал победу — он доказал Европе, что границы его владений теперь заканчиваются там, где он пожелает остановить своего коня. В воздухе пахло триумфом, но я видела и цену этого величия. На рынках Стамбула золото из захваченных земель текло рекой, цены на венецианские ткани росли, а янычары в кофейнях Галаты шептались о том, что Повелитель стал слишком часто прислушиваться к «женскому голосу». Когда я посещала Топкапы, я чувствовала, как меняется сама атмосфера дворца. Если раньше это была цитадель воинов, то теперь она превращалась в театр одной актрисы. Александра… Хюррем. В начале 1530 года она была уже не просто наложницей. Она была солнцем, вокруг которого вращался Сулейман. Я видела, как она смотрит на Валиде — без прежнего страха, с затаенным вызовом. Её влияние распространилось за пределы спальни; она начала интересоваться политикой, и её смех, доносившийся из покоев брата, заставлял старых визирей хмуриться. Она была умна, и я, несмотря на нашу холодность, не могла не уважать её способность выживать в этом змеином гнезде. На Махидевран было больно смотреть. Она превратилась в тень, живущую только ради Мустафы. Для неё мир сузился до размеров покоев сына. В гареме её уважали как мать старшего наследника, но в её глазах я видела осознание того, что любовь Султана ушла безвозвратно. Ибрагим-паша — Великий визирь или второй Султан? Ибрагим… Мой бывший наставник и тайная боль. В 1530 году его гордыня достигла небес. Он поставил во дворец статуи, что вызывало ярость у правоверных. Он называл себя «дрессировщиком льва». Я видела, как он балансирует над пропастью. Его любовь к Хатидже стала для него лишь еще одной ступенью к власти. Когда наши взгляды встречались, я видела в них не прежнюю нежность, а расчет — он всё еще пытался понять, насколько сильно моё влияние через Барбароссу. Брат мой Сулейман… В начале 1530-х он всё больше уходил в себя, в свои раздумья о справедливости и законах. Он был в расцвете сил, его борода была аккуратно подстрижена, а во взгляде появилась та тяжесть, которая бывает только у людей, вершащих судьбы миллионов. Он жил между двумя мирами: миром войн, где он был Кануни, и миром Хюррем, где он был влюбленным поэтом Мухибби. Я видела, как он дорожил нашей редкой тишиной во «Дворце Сокола», когда мы могли пить горький кофе и не говорить о Диване. Он искал во мне напоминание о тех временах, когда мы были просто детьми Селима Явуза, не знающими тяжести короны. В то время как в Топкапы спорили о шелках и наложницах, я в своём дворце видела истинное лицо империи. Мой муж, Хайреддин, готовил грандиозные походы. Мы обсуждали не интриги Хюррем, а вместимость новых галер и точность карт Пири-реиса. Мои дети стали моей главной политической силой. Осман, обучающий Мехмеда, был моими ушами в центре событий. Мои дочери, взрослеющие в окружении пиратов и ученых, были не похожи на гаремных затворниц. 1530 год был порогом. Мы все чувствовали, что впереди — великие потрясения. Казнь Ибрагима, возвышение сыновей Хюррем, борьба за престол — всё это уже витало в воздухе, как запах грозы перед первым ударом молнии. Я, Севен Эке, стояла на террасе своего дворца, глядя на проходящие корабли Барбароссы, и знала: пока я держу в руках нити торговли и верность своего рыжего пирата, мой «Дворец Сокола» останется единственным местом, где правда важнее лести.