*

Раннее утро в начале 1530 года выдалось туманным и холодным. Золотой Рог скрылся за серой пеленой, а Босфор глухо бился о сваи «Дворца Сокола». Хюррем Султан прибыла без предупреждения, когда стража еще не успела сменить караул. Её приезд в такой час был сродни объявлению войны или же акту крайнего отчаяния. Севен встретила гостью в малой приемной, у камина. Хюррем, обычно сияющая и шумная, сейчас выглядела сосредоточенной. На её плечах лежала тяжелая накидка, подбитая соболем, а в глазах читалась усталость женщины, которая ведет войну на слишком многих фронтах. Севен же, в своем утреннем платье, с рыжей малышкой Абиде на руках которая к началу 1530 года уже вовсю проявляла отцовский нрав, пытаясь схватить мать за жемчужное ожерелье, казалась воплощением спокойствия. — Хюррем, — Севен кивнула, жестом приглашая её к огню. — Твой приезд в такой час предвещает либо великую радость, либо большую беду. Надеюсь, это первое. Хюррем присела, грея руки у пламени. Она посмотрела на Севен, затем на рыжеволосую девочку. — Я пришла просить не за себя, Севен. Я пришла просить за будущее. Твой сын, Осман… О нем говорят даже в самых темных углах гарема. И янычары в Эдирне называют его имя с уважением, которое обычно приберегают для твоего брата. К двадцати годам Осман превратился в фигуру, которую невозможно было игнорировать. Формально он не занимал должности в Диване — закон Османов был строг к сыновьям султанш, дабы они не стали конкурентами шехзаде. Однако Осман нашел свой путь. Он стал «тенью» Сулеймана. Султан доверял племяннику проверку армейских складов и надзор за строительством новых укреплений. Среди янычар Осман заслужил авторитет не криком, а знанием их нужд и холодным спокойствием. Его называли «Султанзаде-меченосец» — он был образован как ученый, но в бою действовал с расчетливостью, которой научился у Ибрагима-паши. — Моему Мехмеду исполнилось восемь, — Хюррем подалась вперед, её голос вибрировал от напряжения. — Он первенец Сулеймана от нашей любви. Но вокруг него волки. Махидевран, Мустафа, интриги… Я хочу, чтобы его учителем и наставником стал Осман. Севен медленно отставила чашу с чаем. — Ты просишь моего сына стать лалой для твоего шехзаде? Ты понимаешь, какую мишень это повесит на его спину? — Я прошу не лалу. Я прошу брата. Старшего, мудрого брата, который не претендует на престол, но обладает силой его защитить. Осман единственный, кто может научить Мехмеда не только латыни и географии, но и тому, как выжить в этом дворце, не потеряв чести. Он твой сын, первенец… А ты старшая и уважаемая сестра не только для Султана, но и для всей империи. Путь они занимаются вместе, пусть Мехмед видит, как Осман управляет делами, как он говорит с солдатами. Я хочу, чтобы между ними возникла связь крепче, чем кровь. — Истории известны такие случаи, Хюррем. Еще до Повелителя Селима, султанзаде часто становились опорой для наследников, если их матери были мудры. Но это всегда заканчивалось либо великим союзом, либо великой казнью. Ты уверена, что хочешь связать судьбу Мехмеда с моим сыном, который пахнет нравам моего бывшего мужа и моей гордостью? — Именно поэтому я здесь! Твой Осман не ищет власти для себя, он ищет величия для империи. Если Мехмед вырастет под его началом, он станет Султаном, которого будут бояться враги и любить подданные. Севен, ты всегда была справедлива. Позволь Осману стать светом для моего сына. Севен долго молчала, глядя на огонь. Она понимала игру Хюррем, заручиться поддержкой Османа — значит получить за спиной Мехмеда силу янычар и флот Барбароссы, а так же простой народ, которые за глаза называют сейчас её ведьмой. Но в то же время, это была возможность для Османа легализовать свое влияние при дворе, стать фигурой, неприкосновенной даже для Ибрагима-паши. — Хорошо, Хюррем, — произнесла Севен. — Пусть Мехмед приезжает во «Дворец Сокола» трижды в неделю. Осман будет заниматься с ним историей, правом и военным делом. Но помни, мой сын не будет льстить шехзаде или играть по твоим правилам. Он будет требовать от него невозможного. Если Мехмед не выдержит это обучение закончится. Хюррем выдохнула, и впервые за всё утро на её лице промелькнула тень облегчения. — Благодарю, Севен. Ты даже не представляешь, что ты сегодня сделала для него… и для меня. Когда Хюррем уехала, в комнату вошел Осман. Он всё это время стоял за дверью. Его высокая, статная фигура в темном кафтане заполнила дверной проем. — Ты слышал её, сын? — спросила Севен. — Слышал, матушка, — ответил Осман своим глубоким, спокойным голосом. — Мехмед добрый мальчик. Но доброты мало, чтобы править миром. Я сделаю из него воина. Но знайте: Ибрагим-паша не будет доволен этим союзом. Севен посмотрела на своего двадцатилетнего сына и увидела в нем ту самую смесь османской гордости и пиратской воли, а ещё где-то там был характер его кровного отца это всё вместе делала его самым опасным человеком в Стамбуле.

***

Начало 1530 года превратило «Дворец Сокола» в гудящий улей, где старые османские традиции трещали под напором корсарского нрава. Семья окончательно перемешалась, став единым организмом, в котором каждый искал свое место. Султанзаде Осман, он стал выше, в плечах раздался, а в его движениях появилась уверенность человека, который знает, что за его спиной авторитет янычар. Теперь он официально наставник девятилетнего шехзаде Мехмеда, что сделало его фигурой политической важности. Бельгин Озджан Ханым-султан стала острым умом семьи. Она превратилась в правую руку Севен по части финансов и делам дворца. Тихая, наблюдательная, она единственный человек, чьего холодного взгляда опасается даже вспыльчивый Хасан. Одиннадцатилетнии Йигит и Михриниса «Неразлучный шторм». Йигит, под влиянием сводной сестры, окончательно забросил каллиграфию ради фехтования. Михриниса же копия отца, дерзкая, в мужских штанах, она учит Йигита метать ножи и лазать по стенам дворца. Они — сердце хаоса в доме. Вали остался верен морю. Он часто уходит с отцом в походы, становясь лучшим навигатором флота. Абиде Ханым-султан рыжеволосое чудо, любимица Барбароссы. Она только начала ползать, и её топот по коридорам заставляет сурового Хайреддина бросать все дела. Скандал произошел в конце 1529 года. Севен, всегда гордившаяся дисциплиной в своем доме, возвращалась из библиотеки поздним вечером. В одной из глубоких ниш галереи, скрытой тяжелыми гобеленами, она услышала прерывистое дыхание и шорох шелка. Ожидая увидеть нерадивых слуг, Султанша резко отдернула занавесь. Перед ней замерли Хасан и Азра. Платье Азры было расшнуровано на плечах, а руки Хасана всё еще сжимали её талию. Для Ханым-султан, чей статус хоть и был ниже дочерей Султана, но всё же обязывал к безупречности, это был крах. Севен заперла их в своем кабинете. Она не кричала — её голос был подобен тонкому лезвию льда. Хайреддин стоял у окна, сцепив руки за спиной так, что костяшки побелели. — Ты Ханым-султан, Азра, — прошептала Севен, глядя на дочь. — Ты не наложница в портовом кабаке. Ты понимаешь, что если бы это увидел кто-то из слуг или евнухов Топкапы, завтра твоё имя трепали бы на каждом базаре? Азра Эла сквозь слезы, поправляя воротник. — Матушка, я люблю его… Он не такой, как… Он настоящий! Я не хочу замуж за дряхлого визиря, которого вы выберете мне! Хасан шагнув вперед, заслоняя Азру. — Не вини её, Султанша. Это я её запутал. Но я не откажусь от неё. Я не пират-однодневка, я сын Барбароссы. Если нужно я прямо сейчас пойду к Повелителю и попрошу её руку. Хайреддин резко обернувшись — Ты дурак, Хасан! Если ты пойдешь к Сулейману сейчас, он отрубит тебе голову за осквернение крови династии. Ты взял то, что тебе не принадлежит по праву! Севен прерывая мужа — Довольно. Хайреддин, если мы не хотим позора, никях должен быть совершен немедленно. Сделаем вид, что всё было решено заранее. Азра, ты выйдешь за Хасана. Но забудь о пышной свадьбе. Это будет тихий обряд в нашем кругу. Свадьба состоялась через две недели, в начале 1530 года. Официально было объявлено, что Барбаросса просил руки Азры для своего старшего сына в знак вечного союза семей, и Севен, с согласия Султана, дала добро. Для Стамбула это выглядело как стратегический ход, Хасан, будущий наследник флота, берет в жены Ханым-султан дочь всем известной аблы империи. Но внутри дворца отношения изменились. Азра из романтичной девочки превратилась в замужнюю женщину, которой пришлось быстро взрослеть. Её статус Ханым-султан давал ей определенную власть над мужем, но Хасан был не из тех, кто легко подчиняется. Севен долго не могла простить дочери эту слабость, видя в поступке Азры отголоски своего собственного запретного романа с Ибрагимом. Она видела в этом наследственную тягу к опасным чувствам. К концу зимы 1530 года страсти улеглись. Хасан и Азра заняли отдельные покои во дворце. К удивлению Севен, этот брак, рожденный из страсти и позора, оказался на редкость крепким. Хасан стал более степенным, оберегая жену, а Азра нашла в нем ту защиту, которую не могли дать книги. Осман же, глядя на сестру и Хасана, лишь крепче сжал рукоять меча. Он понял, в этом доме больше нет места детским играм. Семья Барбароссы и семья Севен теперь были связаны не только указом Султана, но и общей тайной, общим грехом и общей кровью, которую им предстояло защищать в наступающей эпохе великих перемен.

***

Для Султанзаде Османа мир никогда не был раскрашен в яркие цвета, он видел его в оттенках вороненой стали, старых чернил и морской пены. В свои двадцать один он чувствовал себя старше многих визирей Дивана. Его жизнь — это постоянный баланс на тонком канате между статусом «племянника падишаха» и клеймом «сына разведенной женщины» что среди черни порицалась. Для Османа Севен Эке всегда была центром вселенной, но это была изменчивая планета. «Я помню её другой, — думал он, наблюдая, как мать на закате проверяет торговые реестры. — Помню когда она только разошлась с отцом. Тогда в её глазах был страх, прикрытый гордостью. Она была как птица, которой вырвали перья, но заставили летать.» Сейчас, когда матери исполнилось сорок, Осман видел в ней ту мощь, которую не сразу заметили другие. Морщинки у глаз не старили её — они были шрамами от выигранных битв. Она больше не была жертвой обстоятельств, она стала игроком. Он заметил её рост не по богатству, а по тому, как тишина наступала в комнате, когда она входила. Для него она была единственным человеком, чьё неодобрение резало глубже любого ятагана. К Хайреддину Барбароссе Осман относился с мрачным уважением. Поначалу он видел в нем лишь грубого пирата, но быстро понял: Хайреддин — это стихия. — Он не отчим, — рассуждал Осман устно, — он стена, которая закрыла матушку от дворцовых сквозняков. Сводных братьев он воспринимал как диких зверей, которых нужно было дрессировать, чтобы они не разнесли дом. Брак Хасана с его сестрой Азрой стал для Османа ударом, но не по чести, а по логике. Он видел их в той нише — видел раньше матери, но промолчал, надеясь, что сестра одумается. «Азра всегда была глупой мечтательницей, — думал он с горечью. — Она выбрала Хасана, потому что он пахнет опасностью, не понимая, что опасность это не духи, которые можно смыть. Теперь она замужем за человеком, который ест руками и спит с ножом под подушкой. Что ж, это её выбор.» Отношения с Ибрагимом-пашой были самой болезненной занозой. Когда-то Ибрагим был для него богом. Он учил Османа играть на скрипке, подбирать метафоры и видеть подтекст в каждом жесте. Но Осман вырос. Он начал замечать, как Ибрагим смотрит на его мать — этот хищный, собственнический блеск. — Паша научил меня всему, что я знаю о коварстве, — признавался себе Осман в тишине покоях. — Но он забыл научить меня верности. Теперь, когда я смотрю на него, я вижу человека, который задыхается от собственного величия. С Султаном Сулейманом всё было иначе. Сулейман видел в Османе продолжение себя — того, кем он мог бы быть, если бы не корона. Осман был его «глазами» там, куда не доходили евнухи. Он был предан дяде до фанатизма, но это была преданность солдата, а не раба. Он видел как Султан играл их жизнями, как ставил свою власть и статус выше родных по крови людей. Когда Хюррем попросила его стать учителем Мехмеда, Осман не обольщался. Он знал, что это политический капкан. Но семилетний мальчик купил его своей искренностью. — Мехмед чистый лист, — говорил Осман матери. — Его нельзя учить только стихам. Если я не научу его чувствовать засаду раньше, чем свистнет стрела, его съедят заживо. Осман стал для шехзаде суровым старшим братом. Он заставлял ребенка бегать по росе, учить карты до рези в глазах и понимать, что слуга, который улыбается шире всех, скорее всего, держит за пазухой яд. Вне стен «Дворца Сокола» Осман был другим. Вместе с Малкочоглу Бали-беем он часто исчезал в ночном Стамбуле. Бали-бей был его единственным настоящим другом — человеком, который не спрашивал о титулах. Они посещали заведения в Галате, где вино лилось рекой, а женщины не знали, кто они такие. Осман не искал там любви — любви ему хватало в семейных интригах. Он искал забвения. — В борделе всё честно, — говорил он Бали-бею, опрокидывая кубок. — Ты платишь за иллюзию, и тебе её дают. Там нет «Ханым-султан», нет «Лалы», нет «Дивана». Только запах дешевых благовоний и женский смех, который ничего не требует. Он был мужчиной своего времени: суровым, скрытным, со шрамами на душе и на ладонях. Он знал, что его мать согрешила с Ибрагимом — он догадывался об этом по тому, как они молчали в присутствии друг друга. Он знал, что Абиде может быть не от Барбароссы, хотя рыжие волосы и убедили всех, Осман всё равно сомневался. Но он хранил эти тайны как фамильное золото. Осман понимал, он цемент, который держит этот странный, разношерстный дом. И если для того, чтобы «Дворец Сокола» выстоял, ему нужно было быть жестким учителем для шехзаде и циничным гулякой в Галате — он был готов к этой роли. Его жизнь не была сказкой; это была ежедневная фортификация будущего.