7. Незнакомец.

За столом слишком громко. До того момента, как он ушёл из UA, Изуку всегда представлял себе трупы как серые, замершие в одной позе, словно брошенные куклы — тела, что рассыпаются от одного вздоха. Он представлял конечности, изогнутые в неестественных позах, как в фильмах про зомби. Возможно, Изуку слишком часто смотрел ужастики вместе с Каччаном, когда они ещё поддерживали связь, а может быть, дело в его фантазии, что постоянно разыгрывалась, пугая своими идеями. Но в жизни они выглядят совсем иначе. Он знает это, потому что не раз сталкивался с безжизненными глазами, выражавшими одну на всех эмоцию — ужас и обвинение — на каждом лице, что он встречал: от повешенного на скакалке молодого мужчины, не старше самого Деку, до изнасилованной женщины возраста его мамы. Их тела застывали в привычных позах, похожих на те, в которых лежали Каминари и Киришима в общей комнате общежития, пытаясь спрятаться от жары. Лишь капли крови или следы на шее, иногда пулевые или ножевые ранения, говорили о том, что они мертвы. Мёртвые похожи на живых — перед Изуку сидят две пустые оболочки. — Второй год обучения почти закончился, и буквально за месяц до каникул Тодороки попал под причуду! — голос Мины звучит как никогда радостно. Она почти визжит от тёплых воспоминаний школьных годов. — Да! Это была причуда, похожая на ту, что ударила тебя, Изуку. Она вернула Шоту в его двухлетний возраст, — Киришима щёлкает палочками, говоря это. Упомянув имя друга, он тянется за второй порцией омлета. Киришима шипит и отдергивает руку, когда Мина бьёт его со всей силы, пригвоздив ладонь мужа к столу; по всей поверхности проходит дрожь. Она переходит и на руки Изуку, опускаясь к его бёдрам и до самых кончиков пальцев ног, затем поднимаясь вновь, образуя своеобразную волну в его теле. — Я так перепугалась, когда увидела Шоту таким, — продолжает Мина, вызывая у Урараки волну искреннего смеха. Кареглазая девушка болезненно бледна, почти призрачна. Изуку видит её вены, где кровь уже свернулась, образуя сгустки. Она прикладывает палочки к губам и довольна мычит при рассказе Мины. Деку не может оторвать взгляда от застывшей по её лицу жидкости — ему кажется, что она задыхается от каждого кусочка риса, потому что кровь продолжает вытекать из её горла липкими сгустками. Она давится ею, но продолжает улыбаться. И Изуку повторяет её улыбку: он натягивает кончики губ, расслабляя верхнюю часть лица. От этого жеста Урарака сияет, и Мидория не смеет снять маску. Изуку старается не смотреть на Каччана, потому что там всё ещё хуже. Большая рана в груди не видна ему полностью, лишь небольшой уголок попадает в поле зрения, но этого достаточно. Он видит край сердца: изорванный кусок мяса, покрытый чёрной обгоревшей кожицей по кругу, остатки от «взрыва», когда тело само себя прижгло. Изуку поворачивает голову, чтобы не видеть лица Каччана. Он впивается взглядом в Мину и запихивает в рот ещё кусок рыбы. Деку хмыкает в ответ на смех Киришимы. Его рутина остаётся прежней в течение всего этого несчастного утра: посмотри на тарелку — вверх на лицо Мины, брось беглый взгляд на Киришиму или, наоборот. Сказать пару слов, глядя на тарелку, и посмотри на подбородок одного из его мёртвых друзей. Рутина проста, и от её порядка ничего не меняется. Хлопок по плечу приходит слишком резко, почти неожиданно. Вибрация уходит глубоко в грудь Изуку, где остаётся надолго. От этого жеста Деку пищит и поднимает голову. Ашидо кажется такой счастливой; её накрашенные ресницы хлопают пару раз, а чёрные глаза, в которых светятся две жёлтые радужки, выглядят безумно красиво. Словно они кричат об опасности — интересно, всегда ли у неё была такая мутация? До появления причуды она выглядела так же? — Покажи, Кацуки, язык, а то он считает, что я могу тебя потерять! — Изуку повторяет за ней, но не смотрит на Каччана, сужая поле зрения до маленькой морщинки рядом с его глазом, где меньше всего красного. — Я хорошо забочусь о детях и подростках; вот видишь — он до сих пор жив! — Ха! Как будто одного «жив» достаточно, чтобы быть хорошей нянькой, — Каччан скалится, специально заводя Мину в спор в духе «а спорим, ты плохая родительница». Изуку смеётся вместе с ними, прикрывая рот, полный риса. Как же его тошнит, особенно от безумного запаха недельного разложения: приторно‑сладкий аромат почти добивает. Сглатывать камень в горле становится труднее; он постоянно просится обратно на поверхность, откуда пришёл. Каччан хмурится; его заплывший глаз покрыт бесчисленными оттенками красного, среди которых почти невозможно разглядеть белизну глазного яблока. Это пугает Деку, вызывает тот же дикий ужас, что и при виде первого мертвеца в переулке несколько недель назад. Они ведут себя нормально, не замечая открытых ран и моря под ногами. Они смеются вместе с ним, произносят звуки, похожие на слова, но непонятные для его ушей. Изуку знает, что это тела мёртвых людей, независимо от того, как он раньше представлял себе, какими должны выглядеть погибшие. — Изуку, — начала Ашидо, — поможешь мне убрать со стола? — Конечно, не волнуйся, я уберу и помою посуду. Ты можешь идти собираться, — мягко улыбается он и, вставая, начинает собирать тарелки. Каччан и Урарака вышли из‑за стола несколько секунд назад, хотя Мидория не замечал этого, пока розоволосая девушка не привлекла его внимание. — Не обязательно мыть, — говорит Ашидо. — Эйджи ещё останется дома какое‑то время. — Она помогает собирать оставшиеся тарелки с края стола. Мина кладёт руку на щёку Изуку, стараясь привлечь его внимание. От этого жеста его глаза слегка расширяются, но тут же возвращаются в норму. Он не заметил, как смягчился её взгляд. — Спасибо, что помогаешь нам. И прости, что не предупредила о... — она махает рукой, указывая на пришедших гостей, которые сейчас слушали Киришиму о мазях и таблетках, прописанных ему доктором. — Мне стоило сказать тебе утром, что они заберут тебя на какое‑то время. Прости — это похоже на горячую картошку, да? — неуверённый смех: не то, что ожидает услышать Изуку. Ашидо — одна из самых смелых девочек в классе, яркая и уверенная; видеть, как она ведёт себя так неловко, необычно. — Ничего страшного, я понимаю: работа и всё такое, — Мина хмурится, явно не ожидая такого ответа, но Мидория уже не смотрит на неё: за плечами девушки сидит «Все-за-одного». В последнее время он появляется всё чаще и чаще, будто хочет видеть, как быстро сломается Изуку. И каждый раз он становится всё чётче, окончательно запутывая его. Мужчина сидит на месте Урараки, лениво перекатывая палочки по столу. — Ещё раз спасибо и прости, Изуку, я зайду к вам вечером после работы, — шепчет Мина, обнимая его. Уходя, она сжимает кулачки и возвращается к прежнему жизнерадостному характеру. «Все-за-одного» наблюдает за её движениями, откинувшись на спинку стула и перекинув одну ногу на другую, словно он хозяин этого дома. Изуку старается игнорировать его, ставит тарелки в раковину. Подходя к столу, он собирает палочки и почти слишком резко вырывает две пары из рук повелителя демонов. От этого жеста «Один за Всех» хрипло усмехается, словно насмехаясь. Его скрипучий голос эхом отдаётся в голове, будто второе сознание. Каждая мысль — запретное мнение, которое никогда не сорвётся с уст Изуку. «Как мило с их стороны относиться к тебе как к члену семьи, когда тебя не было рядом в их самые сложные этапы жизни, — бормочет призрак на ухо Изуку. — Они до сих пор относятся к тебе как к другу, даже после того, как по твоей вине был убит тот сопляк». Хуже всего то, что Изуку в какой‑то мере согласен с этим. И хотя отчасти он понимает, что это лишь его воображение пытается уместить груз всех грехов в одном образе, он уверен: слова и поступки «Все-за-одного» — не ложь. «Продолжаешь сидеть рядом с ними, будто ничего не произошло, — продолжает он. — Обманываешь их, а до этого упрекал меня во лжи. Тебе должно быть стыдно, Деку». Изуку не отвечает. Он закидывает оставшуюся посуду в раковину, держа мысль о том, что этот мужчина ненастоящий, пока стул за его спиной не скрипит. «Все-за-одного» встаёт и скалится слишком широкой улыбкой; столько радости в одном человеке Изуку ещё не видел. Холодная вода обливает его руки; он с силой сжимает нож для масла. Повелитель демонов тянется к его руке, накрывая её своей. Деку ёрзает всем телом и получает неглубокий порез на большом пальце; маленький пузырёк крови растворяется в воде. Повернув голову, Мидория впивается взглядом в бесцветные глаза мужчины; в них он видит лишь себя. «И всё-таки на твоих руках намного больше крови, чем на моих», — в итоге говорит он. — Изуку, давай сюда, хватит складывать посуду для этого бездельника! — раздражение Каччана бьёт по натянутым нервам; фигура напротив задумчиво поворачивает голову в сторону двери. Он не двигается, но Деку видит, как слегка подрагивают уголки его рта. Пока он совсем не уходит, оставляя Изуку одного в собственном аду, который обжигает его искалеченные ноги и вскрывает вмю лож, что ему говорили. — Эй! Я так-то не бездельник и тоже иду на работу, — Киришима выключает воду и похлопывает мальчика по спине. — Спасибо, дружище, с меня молочный коктейль. Изуку не отвечает, он лишь кивает, застывший в своём мире.

***

Урараке было шестнадцать, когда она поняла, что её любимый цвет — зелёный. В семнадцать она узнала, что у большинства в её классе любимый цвет — зелёный. В двадцать она перестала вспоминать, что у неё есть любимый цвет. В свои шестнадцать Очако пришла к этому выводу, когда заметила Изуку, гуляющего по территории больницы. Увидев его, Урарака почему‑то осознала, что война закончилась. Не в тот момент, когда она очнулась после двухнедельной комы, не в ту секунду, когда увидела родителей, а именно тогда, когда в окне заметила хромающего, завернутого в один белый халат мальчика. Его волосы, как никогда растрёпанные и бритые с одной стороны, прыгали под порывами ветра в саду больницы. Он опирался на костыли, делая медленные шаги по протоптанной тропинке; Очако точно знала, что его там быть не должно. Цую рассказывала ей про операцию, которая прошла вчера. Так что вряд ли Деку отпустили просто погулять; скорее всего он ушёл, даже не предупредив персонал. Значит в ближайшее время все медсёстры встанут дыбом, и ей снова задержат обед. Жаль: ведь сегодня подают куриный суп с десертом и зелёным чаем. Вздохнув, Урарака облокотилась на раму открытого окна. Край её больничного халата, придавленный собственными ногами, слегка развевался, ударяя её по пяткам; но Очако не обращала на это внимания, сосредоточенная на медленных шагах Изуку. С высоты второго этажа он выглядел белым пятном среди зелёного; даже яркие кусты роз казались менее очевидными, чем он. От этого контраста Урараке захотелось смеяться: если уж он снова собрался сбежать, мог бы постараться получше. Мысли девушки прервались, как только Изуку упал в тот самый куст роз. Он перекатился через него и приземлился лицом в траву, отчего она разразилась смехом. Это было намного интереснее, чем мелодрамы по телевизору. Изуку пытается встать, но его правая рука сломана, отчего попытки выглядят ещё комичнее. Он машет рукой, чтобы удержать равновесие, но не справляется и снова падает — на этот раз садится на попу с таким выражением непонимания, что у неё на лице появляется усмешка. Она скорее похожа на Бакуго, чем на саму себя. Мальчик в халате перестаёт пытаться встать; вместо этого он тяжело вздыхает и ложится на траву, полностью скрываясь за кустом. В этот момент пробегает одна из медсестёр; она кричит его имя, проходя мимо, явно беспокоясь о благополучии парня. Последнее время он постоянно терроризирует персонал, хотя Бакуго и Тодороки ничем не лучше — будто это их собственная предсмертная задача: довести всех медсестёр до сердечного приступа. Они постоянно сбегают из палат, мало едят и долго спорят с медицинскими работниками о том, что им нельзя ходить или заниматься. Эдакий бунт против правил. На днях, когда Очако сидела с Кьёкой в одной палате, они услышали, как кто‑то пробежал мимо; сначала особо не придали этому значения, но после второго шума решили посмотреть, что это за «супер‑марафон». Оказалось, что Кацуки стащил инвалидное кресло, посадил в него Изуку, сам встал на заднюю платформу и, разбегаясь, запрыгивал на неё. Позже к ним присоединился и Тодороки, сидя на коленях Изуку во время поездок — мальчикам нельзя было ходить: Шото, например, испытывал боль при ходьбе из‑за ожогов, а ноги Изуку просто не слушались. Но в отличие от них Кацуки мог слегка бегать, хотя до сих пор не мог подолгу ходить. За их импровизированной «машиной» гнались толпы медсестёр и охранников; когда их всё-таки поймали, на них ужасно накричали и наказали: закрыли в палатах на тихий час и лишили десертов. Плюс прибавили тридцать минут терапии к основному часу — последние явно не понравилась троим. Деку вскидывает руки вверх, шатая куст с розами, и радостно хмыкает, когда на его лицо падают лепестки. Именно в этот момент Очако решает присоединиться к нему. Неважно, что она, так же как и они, заперта в своей палате на тихий час. Они ведь могут гулять свободно, а она что — нет? В итоге оказывается, что Урарака ничем не отличается от них; возможно, она даже хуже. Перекидывая ногу через оконную раму, Очако готовится к своему самому удивительному путешествию: полёту из окна. Садясь, она сжимает края халата, чтобы во время прыжка не остаться без него и не показать всей больнице своё новое нижнее бельё; Очако прыгает. Со второго этажа не так уж и долго лететь — главное вовремя успеть активировать причуду. Её волосы взлетают, из горла вырывается визг, что пугает мальчика внизу; она и забыла, как сильно любит летать. Приземлившись в нескольких шагах от изумлённого Изуку, Очако отключает причуду и падает рядом, тяжело дыша. — Весёлый полёт, — прерывисто говорит она, — незабываемые чувства. Глаза Изуку широко раскрыты, а губы замерли в букве «о». Через секунду он выдыхает один из самых лучших ответов, которая слышала Очако: — Я думал, ты наказана. — Издеваешься? — она делает паузу, а затем продолжает: — А разве это не тебе мисс Судзуки сказала: «Ещё раз увижу на улице, вызову твою маму приглядывать за тобой!» — пародирует Урарака. — Да ну, не кричи так! Вдруг она услышит, — Изуку прикрывает рот Очако, невинно пытаясь сделать вид, что ему не смешно от её слов. — Значит, великий герой боится, что его медсестра его поругает? — издевается она. — Я не великий герой, скорее это ты — величайшая героиня из всех, — Изуку переводит взгляд с неё на небо. — И Судзуки-сан и правда страшная, когда дело касается запретов. Ты бы слышала, как она кричала на Каччана! Жуть. — Ты считаешь меня величайшей героиней? — задерживает дыхание Очако; эти слова даются ей тяжело, особенно после смерти Тоги Химико. — Самой величайшей из всех, — повторяет он, дёргая здоровой рукой за ветку куста, заставляя лепестки роз осыпаться на её тело, так же как и на его. Красные и розовые листочки падают ей на глаза, закрывая обзор на голубое небо; оно покрыто пушистыми облаками, означающими её будущее, такое же далёкое. — Хочешь мой десерт? Сегодня подают моти. — Хочу, — отвечает Очако, наблюдая за тем, как двигаются облака, скрываясь за листьями деревьев. — Так вот вы где! — крик медсестры вырывает их обоих из мечтаний, заставляя сесть. Медсестра с золотыми волосами, собранными в пучок, складывает руки на груди и недовольно хмурится. Окно первого этажа, с которого она их увидела, быстро открывается, и медсестра Судзуки перелезает через него, очень злая. Урарака может поклясться, что у этой девушки идёт дым из ушей от злости, так же как и у Кацуки. — Черт, — шепчет Изуку, пытаясь дотянуться до костылей и поскорее уйти. Очако старается помочь ему, но, как только их руки прикасаются к самому дальнему костылю, медсестра наступает на него, отрезая им путь на свободу. — Чем вы это тут занимаетесь, молодые люди? — госпожа Судзуки старше их всего на десять лет, но, как бы они ни пытались с ней подружиться, она всегда оставалась непреклонной. — Гуляем! — выпаливает Изуку, чуть продвигаясь ближе к Очако, прикрывая её своим телом, хотя это уже и бесполезно. От его слов девушка сжимает переносицу и цокает. Через секунду, поднимая костыль, она помогает встать сначала ей, а потом и Изуку. Судзуки держит Изуку за руку, отчитывая его, и ждёт, пока придут ещё две медсестры. Одна из них приносит инвалидное кресло, в которое сажают Изуку, а другая уводит Урараку в сторону, собираясь увести её в палату. Повернувшись, Очако машет рукой Изуку и кричит ему пожелания удачи, на что получает улыбку и лёгкий взмах руки на прощание. Очако так и не получила свой десерт. В семнадцать Урарака узнала, что большинству её одноклассников нравится зелёный. Это произошло в конце второго курса, когда они сидели в общей комнате. Субботний вечер был одним из любимых дней Очако, потому что завтра — воскресенье, и она сможет отдохнуть сегодня вечером и завтра перед учёбой. Сидя на мягком диване, Очако скучающе щёлкает по пульту, переключая каналы каждые две секунды. Усталая, она прячет лицо в подушку, плотнее укутываясь в плед: через несколько дней у неё начнутся месячные, и живот уже мучают спазмы. — Урарака‑сан! Это крайне неуважительно по отношению к имуществу академии, — Иида машет рукой сверху вниз, словно робот. — Расслабься, — стонет она, — я просто устала. — М! — вернувшись всем телом, Тенья перестаёт махать рукой. — Может, тебе стоит заняться эссе по английскому? — предлагает Иида. — Я сделала его вчера, — отмахивается Очако и глубже зарывается в подушку, мечтая о том, чтобы Шоджи приготовил что‑нибудь сладкое на ужин. От всех этих уроков и патрулей в её глазах двоится; только сладкий ужин поможет исправить ситуацию. Мечтания Урараки прерывает резкий визг Джиро: девушка стоит на входе в кухню, прижимая руки к груди. — Придурок! — кричит она, бросая в лицо Каминари что‑то несъедобное. — Да нет же, прости, я правда не хотел напугать тебя, ну Джиро! — стонет мальчик, почти падая к ногам Кьёки. — Я забыл убрать его, прости! — Отвали от меня, — грубо отвечает она. Джиро уходит в свою комнату, а за ним плетётся умоляющий Денки. То, что было в его руках, теперь летит в сторону Урараки. Очако не совсем понимает, зачем Каминари избавляется от этой вещи, бросая её в сторону дивана, и что именно напугало Джиро, но все вопросы отпадают, как только предмет приземляется на подушку Очако. Большой, нет — жирный, чёрный и с крыльями таракан лежит прямо перед её носом, на подушке. Визг, вырвавшийся из её горла, до сих пор красит Очако в краску; это нечто ужасающее. Отпрыгнув, она хватает подушку, собираясь ударить ею по полу в попытке раздавить таракана, но вместо этого с разворота попадает по носу Ииде, отправляя парня на пол. — Господи! Ты в порядке? — Урарака не помогает Тенье. Вместо этого она запрыгивает на кровать и пытается помочь ему, не используя руки, лишь голос. Примерно в такой картине замечает их вбегающая Мина. — Ребята! Глядите, что я нашла! — начинает она, а затем замолкает. — Эм, что вы тут делаете? С красными щеками, стоя на диване, Очако быстро садится, поднимая подушку с пола. — Ничего, — пищит она. Иида поднимается через секунду; его вещи криво висят на нём, заставляя его поправить их и молча взглянуть на Урараку. Она молится всем богам, чтобы Тенья не завёл эту тему, и, видимо, кто‑то наверху слышит её. — Ну неважно. Смотрите! Это карты с вопросами, сыграем? — Ашидо садится в кресло и уже начинает раздавать карты. — Правила просты: берёшь карту, отвечаешь на вопрос, и так по кругу. — А что если мы не ответим на вопрос? — Иида наклоняется ближе, рассматривая карты. — Если не отвечаешь, выполняешь желание! Всё просто. Хотите сыграть? Урарака раздумывает ровно секунду, после чего соглашается: делать нечего — либо играть, либо страдать от собственных мыслей. К удивлению, Тенья тоже соглашается; обычно он предпочитает провести вечер в тишине за чтением книги или решением домашней работы. Игра кажется простой, и первые несколько раундов даже вызывают смех. Вопросы простые, вроде «Твоя любимая еда — почему она тебе нравится?» хотя попадаются и куда забавнее; например: «Если бы вы на один день поменялись полом, что бы вы сделали первым?» Этот вопрос заставил Ашидо вспомнить случай из средней школы про Киришиму, когда он случайно столкнулся с девочкой с похожей причудой и на два дня превратился в девушку. Вечер проходит быстрее, чем ожидала Очако, и когда она тянет последнюю карточку из колоды, почти весь класс сидит рядом.Она читает и улыбается, потому что вопрос очень простой. Не то что Яойорозу в прошлом раунде — бедной девочке не повезло; её карточка звучала так: «Думали ли вы о непристойностях? Про что они были?» Вопрос Очако звучит иначе: «Какой ваш любимый цвет? Почему вы его любите?» — О! Это просто. Мой любимый цвет — зелёный. Он мне нравится, потому что похож на жизнь, такой же светлый и яркий, как жизнь. Поднимая взгляд, Урарака встречает искренние улыбки друзей. — Мне тоже нравится зелёный! — говорит Киришима. — Это цвет мужества, второй после красного! — И мне нравится зелёный, — продолжает Тору. — И мне. — Не поверишь — и мне! Оказывается, что почти все любят зелёный. Изуку выглядывает из кухни, собираясь позвать всех к столу: — Ужин готов, идите сюда! В голове Урараки крутится один вопрос: любит ли Изуку тот же цвет, что и все они, или у него другой? — Мидория, слушай, а какой твой любимый цвет? — опережает её Киришима. Мальчик думает пару мгновений, прикасается рукой к подбородку. — У меня его нет. Мне нравятся все цвета, — в конце концов отвечает он. Вздохнув, Урарака открывает глаза, очнувшись от собственных воспоминаний.Они кажутся ей такими далёкими, но при этом обнимают её, погружая в тёплую думку счастья, от которого остались лишь образы. Несколько лет назад она навряд ли бы задумалась о том, что этот счастливый мальчик переживает невыносимые боли, как душевные, так и физические. Изуку выглядел нормальным на протяжении всех этих лет, как минимум стараясь выглядеть так. Знала ли когда-нибудь Очако настоящего Изуку? Говорила ли она с ним поздно вечером, или же это был тот, кто остался от него? Сидевший на заднем сиденье этой машины — был настоящий Изуку, или же он исчез намного раньше, чем она успела разглядеть? Когда именно между ними появилась непонятная пропасть длиной с океан, а может быть, она всегда была там, и Очако лишь недавно заметила её? Была ли разница между тем Изуку и этим? Столько вопросов, оставивших её без ответа. Откинувшись назад, Урарака смотрит в окно машины: проходящие мимо люди спешат на работу, на их лицах усталые выражения. Хотя взгляд Очако задерживается на мальчике с причудой мутации Красной Панды, он вышагивает так, словно играет в солдатика. Она почти ожидает, что Изуку начнёт бормотать, рассуждая по поводу этой силы, но вместо этого её ждёт звенящее молчание. Завтрак у Ашидо затянулся до восьми часов, в принципе, как и все остальные встречи до этого — они постоянно затягивались. Но это также означало, что многим людям в понедельник в восемь утра нужно было ехать на работу. Туда они добирались на машинах, а большое скопление транспорта означало пробки. В одной из таких они сейчас и стоят. Бросив взгляд на Кацуки, Урарака хочет, чтобы он начал говорить, потому что он умел делать это. Он всегда мог вывести Изуку на эмоции, заставить его признать то, что тот никогда не хотел признавать. В отличие от неё Кацуки был способен на это. Но они сидят в тишине, почти окружённые пустотой. И это лучший момент, чтобы начать говорить, чтобы спросить Изуку о подозрительном незнакомце, чтобы выговорить всё, что её беспокоит. Но когда она поворачивается всем телом в сторону задних сидений, где он сидит, слова застревают у неё в горле. Деку лежал, глядя в окно. Он часто моргает и медленно дышит ртом, частично засыпая, но не даёт себе возможности полностью закрыть глаза. Его кудряшки раскинулись по мягкому сиденью, как небольшая лужайка мягкой травы. Футболка под лёгкой курткой слегка задирается от позы, в которой он лежит. Руки прижаты к груди, выглядят расслабленными — совсем не похожими на то постоянное напряжение, что осталось в них как побочный эффект войны. Надутые щёчки чуть утопают в сиденье, и Очако не может заставить себя сказать что‑то плохое. Впервые за утро она действительно может рассмотреть его полностью: не искать тайных смыслов и не пытаться разгадать его — просто увидеть. — Круглолицая, — спокойно начинает Кацуки; голос у него тише обычного. Видимо, он не хочет мешать борьбе Изуку со сном. Очако поднимает голову в ответ, ожидая продолжения, но всё ещё не может отойти от всепоглощающей тишины. — Тебя домой везти или как? — спрашивает Кацуки, глядя сквозь её волосы на Изуку. Она замечает, что он слегка расслабляется — видно по тому, как опускаются плечи и разглаживаются морщинки у основания глаз. — Я останусь с вами, — в конце концов отвечает Очако. Она сжимает прядь выступающих волос, заправляет её за ухо и откидывается на спинку сиденья, пытаясь избавиться от волнений. Маленькая панда за окном скрывается в толпе, и Урараке почти жаль, что он уходит. Выходя из машины, Очако предполагает, что Изуку всё-таки удалось уснуть. Её минутная пауза, заполненная размышлениями (стоит ли ей попытаться аккуратно достать его и просто уложить в квартире Кацуки, или же будет лучше разбудить?), заканчивается ответом в виде щелчка двери, откуда выходит уставший мальчик. Изуку не смотрит на неё, низко опустив голову. За завтраком он казался полон энергии, почти светился и вёл себя так, будто рад увидеть их спустя долгое время. Его реакции и эмоции чувствовались так натурально, настолько настоящими, что вызвали подозрения: а не были ли они фальшивыми? Квартира Кацуки находится на третьем этаже. Поднимаясь пешком к нему, Очако не может оторвать взгляда от походки Изуку: его потрясывает и постоянно наклоняет в бок, хотя он продолжает крепко сжимать маленький рюкзак, который собрал за пару минут. Ашидо сказала, что нашла старые джинсы Эйджиро и положила пару домашних футболок, чтобы у Изуку было несколько вещей на смену — вещи лежат в этом маленьком рюкзачке. Хотя Очако собиралась сходить с ним за покупками. Деку не помешает взять пару новых пар штанов и футболок, может, ещё и кофт: скоро начнётся апрель, а погода в нём непредсказуема. Входя в квартиру Кацуки, Урарака не отводит взгляда от Изуку, и по неосторожным движениям Бакуго она может догадаться, что он тоже это делает, хотя и более скрытно. Он всегда умел прятать свои эмоции, совсем как Изуку. Очако думает, что это из-за их детской дружбы: всё-таки они знакомы с рождения, словно братья, а как известно, яблоко от яблони недалеко падает. Особенно если две яблони стоят очень близко — их плоды точно упали рядом. На самом деле, если задуматься об этом, Урарака сможет вспомнить как минимум пять моментов, когда Деку вёл себя так же, как Кацуки, и ещё три случая, когда Кацуки повторял какие-то действия Изуку — осознанно или нет, не особо важно. — Вы смотрите на меня так, будто я что-то натворил, — заикаясь, произносит он. Изуку потирает щеку, не отрывая от них взгляда, а другой рукой сжимает маленький портфель. Шрам, которого ещё нет, заменяется россыпью маленьких веснушек; их особенно много чуть ниже глаз, где они образуют ромбообразную фигуру. Если бы она могла взять маркер и обвести их, то, скорее всего, получилась бы звёздочка. — Ой, прости, Деку-кун, просто так необычно, — прозвище само срывается с её уст. Она не совсем понимает, что именно сказала, но, видимо, знакомое имя помогло ему. Потому что в следующую секунду Изуку одаряет их полуулыбкой. — Необычно? — повторяет он. — Круглолицая говорит про твою щеку, — проходя мимо, Кацуки оставляет небольшой щелбан на лбу мальчика и с довольной ухмылкой уходит. — Ой, — пищит Изуку, перекрывая ладонями лоб. — За что, Каччан? — За всё хорошее. Круглолицая, иди сюда, и ты, ботаник, нечего у порога стоять. Изуку смотрит на неё, продолжая тему щёк: — Что не так с моим лицом? — он оглядывается по сторонам, в новом месте явно больше заинтересованный окружением, чем собственным вопросом, но Урарака всё равно отвечает: — После войны у тебя появился большой шрам, и многие веснушки исчезли из-за него. А теперь я вновь могу видеть их, — искренне радуется Очако. — О, — он поворачивается на её слова, заглядывая прямо в тёмно-карие глаза Урараки, и от этого действия в её груди зарождается ощущение паники. Изумрудный цвет радужки на несколько мгновений становится темнее — как в грозу, когда небо темнеет перед ударом молнии, чтобы показать яркую вспышку. Но так же быстро, как это происходит, всё проходит. И Очако не уверена, что видела: может, игра света? — Вы, чертово отродье, будете чай? — А его тебе кто дал? Не Яойорозу? — Изуку отворачивается от неё, отвечая на вопрос Кацуки. — Какого чёрта она должна мне что-то давать? Очако садится на диван, попутно собирая несколько бумажек, которые они бросили, когда спешили в участок. Утро явно задалось не с той ноги. Изуку стоит рядом с Бакуго, пытаясь объяснить ему, что чай от Момо необычного вкуса, на что тот цокает и хмыкает, называя Деку слабаком. Кацуки явно сдерживается в выражениях: он пытается уменьшить количество матов, заменяя их на «чёрт», и от этого Урараке хочется смеяться. Его попытки выглядят странными и неоправданными — Изуку слышал столько мата от блондина, что эта сдержанность спустя столько лет выглядит глупо. Единственный момент, когда Деку заткнул его в выражениях, был во время показательных уроков, где Кацуки выполнял роль приглашённого гостя. У Изуку тогда был первый курс, и он очень осторожно относился ко всему, что они видят или слышат, поэтому любой мат сразу же прикрывался сильным ударом, броском ручки в лицо или — самое любимое для Урараки — смертельным взглядом, от которого все в классе вздрагивали, включая её саму. Это были хорошие времена. Несколько часов разговоров так и не заканчивались. Изуку постоянно замирал на одном месте в квартире Кацуки, иногда полностью погруженный в себя. Он не пошёл спать, как предполагала Очако, не сказал о том, что устал. Изуку даже не пытался попросить их о перерыве, упрямо продолжая сидеть вместе с ними, поддерживая бесполезную иллюзию нормальности. Деку не был с ними, но и не был там, в своей голове — находясь где-то между. Он прекрасно реагировал на их слова, создавая видимость того, что внимательно слушает; он также выполнял их просьбы. — Ботаник, — Кацуки крутит белую чашку с надписью «Иди н@хуй со своими советами». — Не хочешь пойти прилечь в моей комнате? — О? Нет, спасибо, Каччан, я не устал, — Изуку потирает большой палец руки, опуская взгляд на маленькую царапину. — Со мной всё в порядке. От этого ответа Бакуго глубже хмурится: за столько лет дружбы эта фраза стала их всеобщим табу, особенно если она исходила от одного очень кудрявого мальчика. — Мы собираемся обсуждать взрослые темы, — выпаливает взрывной парень, получая в ответ лишь приподнятую бровь от Изуку, в молчаливом вопросе «ты сейчас серьёзно?» — Не смотри так, идиот, — кончики ушей Кацуки краснеют, он явно не ожидал такого вопроса от самого себя, да что там скрывать — Очако сама не думала, что он скажет это. Какие «взрослые» темы они могут обсудить с Бакуго, которые не предназначены для ушей Изуку? Или же это попытка Кацуки заставить мальчика прилечь на какое-то время? Если первое, то что они будут обсуждать? Повышение налогов? Несправедливо высокие цены в больницах? Злодея-насильника? — Всё это можно обсудить и с Изуку. Но Очако понимает, к чему именно клонит Кацуки: он хочет поговорить о поведении Изуку и отправить его отдыхать, тем самым убив двух зайцев одним выстрелом. Мидория выглядит так, будто давно не закрывал глаза. Парень явно находится на грани, и эти минутные паузы и взгляды в пустоту — лишь тихие колокола за безумно громким криком его более осторожных поступков: незначительных вздрагиваний или их отсутствия, долгих взглядов и полного, почти чистого понимания ситуации, происходящей вокруг. Изуку создаёт видимость понимания, делает вид, что с ним всё в порядке, хотя давно находится не рядом, или же это лишь беспочвенные подозрения Урараки. — «Взрослые» темы? — переспрашивает он, голос Деку сквозит сарказмом, почти вгоняя их в ступор. — Это… ну, да, — Очако пытается сделать своё выражение лица более серьёзным, показать, что их ждёт важный разговор с Бакуго, но по тому, как кривится Изуку, она понимает, что ничего не выходит. — Ты можешь пока прилечь, пока мы тут болтаем, — продолжает она, получая второй, более грубый взгляд. — Вы хотите избавиться от меня, чтобы обсудить «Важные Взрослые» темы? — в итоге формулирует мысль Деку. — Так и есть, — саркастически хмыкает Кацуки, мгновенно получая сильный хлопок по колену. Если он заварил всю эту кашу, это ещё не значит, что её должны доедать все, тем более он греет её до состояния черноты. — Он имеет в виду, — голос Очако снижается, отчего она почти хрипит, а затем вновь становится нормальным, — что ты весь день клевал носом, и мы предположили, что, возможно, тебе захочется как следует выспаться перед тем, как мы поедем в магазин за одеждой. Что думаешь? Всю магию её слов разрушают правые кончики губ Кацуки, что предательски подпрыгнули. Бакуго раздражённо вздыхает, замечая её взгляд. Он всё ещё не сорвался, что само по себе удивительно. Очако ждёт, что это всё равно произойдёт сегодня или потом, когда действие причуды закончится.

***

У Каччана большая квартира. Две спальни, зал с кухней, прихожая, комната для тренировок и гардеробная. Спальня особо ничем не отличается от комнаты в общежитии: те же чёрно-оранжевые тона с преобладанием цвета слоновой кости, несколько фигурок Всемогущего, выглядывающих из-за двери шкафа, и большая кровать. Гостиная тоже уютная, так же как и комната, в которой он сейчас лежит. Изуку считает это забавным, хотя, наверное, всё покажется забавным, когда ты не спал. Сон — самое опьяняющее событие в его жизни; удивительно, как именно влияет его отсутствие на организм. Моргнув, Изуку поворачивает голову в сторону чёрной стены. Она рельефная и имеет сглаженные углы, похожая на те стены, которые должны поглощать звук. Не отрывая взгляда, Изуку опускается на подушку. Он знает, что как только его голова коснётся мягкой ткани, его сразу же вырубит. Он не спал две ночи в этой реальности, а в своих воспоминаниях он не закрывал глаза дольше чем на два часа уже две недели. Изуку знает, что доводит себя до приступов, и сегодняшнее появление Все за Одного было тому доказательством. Но Изуку всё равно отказывается спать. Этого хотят Каччан и Очако, но не Изуку. Он не может закрыть глаза, зная, что где-то в паре шагов от него кому-то требуется помощь. И даже находясь в тёплом доме, он всё ещё не может избавиться от чувства страха за чужую жизнь. Деку пролил столько незнакомой ему крови, что все эти жертвы превратились в пулю, попавшую прямо ему в голову. Она явно прошла насквозь, выбив большую часть мозговой жидкости и сам мозг из его черепа. Но если бы вы заглянули глубже, возможно, вы бы увидели страх. Сон означал сновидения, а в случае с Изуку — кошмары. Он не хочет проживать каждый миг своей ничтожной жизни вновь. Погружаясь в сон, он каждый раз находит забытое воспоминание, где его тело вновь и вновь окрашивается в алый. Смерть — именно её он видит каждую ночь. Иногда ему кажется, что это не он видит смерть, а она видит его: наблюдает за действиями, смеётся над ошибками и радуется новым жертвам, найденным Изуку. Сон слишком опасен для него, поэтому Изуку делает то, что делал всё это время до этого: он идёт в «Один за Всех». В царстве «Один за Всех» холодно. Тёмно-изумрудный туман, окружающий его тело, переплетается с кожей. Это похоже на щекотку, но такую, будто чьи-то холодные пальцы играют на клавишах, не нажимая на них. Хрупкое прикосновение вызывает волны дрожи. Он давно уже не заходил сюда — в этом не было нужды, ведь «Один за Всех» эволюционировал и позволял прошлым пользователям появляться прямо перед его глазами в настоящем времени, а не во сне. Достаточно интересная мутация и возможность причуды, ведь «остатки» — это лишь факторы причуды, напрямую воздействующие на его ДНК и мозг. Иногда Изуку может слышать, как Первый ходит по земле или как Пятый бьёт кулаком о рядом стоящее здание. После удара всегда остаются вмятины и небольшие капли крови; Изуку не уверен, что это происходит на самом деле. Просто его мозг воспринимает «остатки» как живых людей, а «Один за Всех» дополняет это чувство — живые галлюцинации, если говорить проще. Сейчас Деку не спит, хотя он уверен, что внешне это выглядит именно так. Находясь в мире причуды, ты не совсем отдыхаешь: скорее, проводишь сложный мыслительный процесс, занимающий много ресурсов мозга. Подобно осознанному сну или тяжёлым расчётам — его энергия тратится на поддержание этого места, а также помогает ему оставаться в сознании. Он узнал об этом в больнице, находясь в коме. Время там течёт иначе, чем в жизни: часы превращаются в секунду, а минуты — в неизмеримые мгновения. Вздохнув, Изуку открывает глаза. Его встречает бесконечность звёзд. В нескольких метрах от него — небольшая туманность, представляющая собой огненный шар, похожий на солнце, уменьшенное в несколько тысяч раз. Он находится на расстоянии вытянутой руки; если Изуку захочет, он сможет прикоснуться к ней. Она увеличивается в размере, а затем вновь уменьшается; у неё нет чётких краёв, из-за чего сложно сказать точный размер объекта. Изуку отворачивается как раз вовремя; он уже привык к таким неожиданностям, наученный собственным опытом. В мгновение всё вокруг замирает, после чего за его спиной слышится удар хрусталя друг о друга. Резкий звон сопровождается порывом ветра; он сносит с ног, заставляя сделать пару шагов вперёд, отступив от взрыва сверхновой. В «Один за Всех» такое не редкость: обычно за час исчезает более миллиона звёзд. Некоторые из них умирают и рождаются совсем рядом, другие — лишь мимолётные вспышки где-то там, за краями мира причуды. Оправившись после удара, Изуку обращает своё внимание на середину бетонной платформы. С первого его появления в этой комнате тут мало что изменилось: те же полуразрушенные серые стены, украшенные трещинами. Одинокая дверь, ведущая в никуда. И девять кресел стоят полукругом; они рассыпаются, так же как и края платформы. Их красный бархат уже не выглядит таким мягким — наоборот, он почти заброшен и испорчен. Здесь много пыли, что удивительно, ведь это не настоящее место. Мир «Один за Всех» выглядит так, потому что Йоичи представляет его таким. Изуку не уверен, но ему кажется, что его собственное царство в этом мире тоже изменилось. Ведь «Один за Всех» копирует малую часть личности пользователя, воссоздавая ещё один мир. Так у каждого из предшественников здесь есть свой маленький уголок, куда они уходят, чтобы побыть наедине. Изуку никогда не видел, как именно выглядят их миры, как они оформлены и на что похожи, хотя Деку и в своём мире не уверен — он был там всего один раз, когда лежал в коме. Место было похоже на бескрайнее поле, лишь ближе к краю его обрывали камни. Сейчас же Изуку не знает, что его ждёт в этом царстве. Поблизости нет «остатков», что странно. Обычно один из них появляется рядом с ним, когда ему удаётся войти сюда. Изуку пытается позвать их, но голос постоянно барахлит, а вместе с тем и стены трескаются. Поэтому он замолкает, аккуратно пробираясь к крайнему креслу. По размеру оно ничем не отличается от других стульев, но вот по цвету: красный бархат с тёмно-зелёными нитями. Само по себе появление этого кресла уже является чудом. Знает ли об этом взрослый Изуку? У него ведь нет причуды. Может ли он заходить сюда, не имея «Один за Всех»? И вопрос про предшественников также находит свой ответ — беспричудный. Должно быть, что-то произошло с причудой во время битвы. Забрали ли её силой или он сам отказался от неё? Что бы это ни было, предшественников больше нет, и от этого всепоглощающая тишина звенит в голове Изуку. Жить в тишине после стольких месяцев постоянных разговоров на фоне множества личностей в его голове почти странно. Если бы мысли Изуку не были такими громкими, он бы свихнулся в первый же день, не услышав их голоса. Потерять восемь людей за один день — не великая ли это удача? Изуку пинает маленький камушек с такой силой, что тот отлетает на самый край, проваливаясь в бездонную бездну звёзд. Садясь в кресло, он прикрывает руками голову. Деку почти может ощутить гнилое предчувствие распада в этом мире. Мало того что он убил Шигараки, так ещё и предшественников потерял. Кого он вообще спас за эту битву? Он причинил столько боли тем, кого любил. Мидория сжимает свои кудряшки в кулаке, почти вырывая их из кожи головы. Кто ещё пострадал от его рук? Кто продолжает страдать от его ошибок? Все они ведут себя так, будто всё в порядке, но разве это так? Его место где угодно, только не на свободе. Чем же Изуку лучше Шигараки? Он, скорее, хуже. — Злость внутри тебя не стоит сдерживать, Тенко, освободи её. Покажи миру свою настоящую сущность, — голос доносился из-за двери, за той самой дверью, что вела на свободу. Чем громче он становился, тем больше трещин распространялось вокруг. Подняв голову, Изуку замер. Это царство распадается, но внутри него ещё что-то осталось — что-то за дверью, порог которой он никогда не переступал. Приподнимаясь, он на мгновение замешкался, ожидая, что пол под ним рухнет, но вместо этого голос за дверью стал громче: — Я должен оставаться их героем, — скрипучий тон постоянно прерывался кашлем. Сжав ручку двери, Изуку думает, что она будет заперта, как и в прошлый раз, когда он пытался зайти. Но вместо этого она поворачивается с тихим звуком искр. Она открывается, и в тот момент Изуку понимает, почему ему никогда нельзя было сюда заходить. Всё-таки его царство претерпело множество изменений, а это значит, что и личность Изуку до конца поменялась. Только вот чья она? Его самого или того учителя? — Я ждала тебя, — голос мамы зовёт его. Она находится где-то там, среди всей этой синевы. Йоичи был прав, когда запрещал ему входить сюда — Изуку никогда бы не ушёл обратно. Дверь тихо закрывается, оставляя его на той стороне.

***

Изуку всё это время чувствовал себя странно. Он был опустошён и рассеян в один момент, а в другой — уже «полон». Перепады ощущений казались слишком резкими, вызывая волны тошноты. Перед глазами всё становилось то чётким, то размытым; Изуку плыл по этим чувствам невесомости. Ему стоило поспать, а не входить в мир «Один за Всех». Но он не хотел этого. Сон был равен кошмарам, хотя он и так видит их, закрывая глаза. Каждый раз, когда веки опускались дольше чем на две секунды, перед глазами появлялись мимолётные воспоминания. Изуку не давал себе времени задумываться о них, сразу же открывая глаза. Они были похожи на скримеры из старого фильма, который он видел с Каччаном в детстве, только, в отличие от фильма, эти были настоящими. Он то понимал, что делает, то вовсе терялся в расплывчатых фигурах. Изуку знает, что он что‑то говорит и двигается, но его тело кажется чужим. Он просыпается и вновь засыпает, чувствуя себя куклой, которая говорит встроенные фразы, двигается под напором чужих рук и меняет лица по прихоти играющего — только того, кто играет им, нет. Он сам делает это. Деку не понимает, как всё дошло до этого, почему картинки из его кошмаров становятся всё более реалистичными. Каччан идёт вперёд рядом с Ураракой, а Мидория следует за ними, как пёс на поводке. И хотя Изуку отчётливо чувствует, как разрывается его грудная клетка от невыносимой боли, он не сообщает им об этом. Это напоминает ему, где он находится — Торговый центр. Он приехал сюда вместе с Каччаном и Ураракой за покупками, их сумки уже полны и Изуку не может понять, когда именно они заходили, откуда столько пакетов с одеждой. Когда они успели купить все это? В его голове уже есть смытный образ футболок, которые лежат в сумках, но Изуку не может понять в какой момент они заходили за ними. Бледный свет ламп отражается от плит на полу и попадает в него, оставляя чёрные точки в сознании; здания вертятся вместе с ним, утопая и танцуя. Несколько человек проходят мимо, странно поглядывая; другие обеспокоенно бросают взгляды, пытаясь понять, стоит ли вмешиваться; фигуры двух героев поблизости успокаивают их. Яркие пятна смешиваются со звуками толпы, окончательно запутывая Изуку. — Младший брат! — детский голос выводит Деку из его головы. Он слишком резко останавливается, пытаясь найти глазами источник звука. Каччан и Урарака не замечают его остановки, продолжая идти дальше; они машут кому‑то, оставляя Изуку одного. Моргнув, Мидория видит перед собой рваную фигуру Шигараки — обожжённого заживо, покрытого коркой чёрной плоти. Его одежда прилипла к коже, а всё тело выглядит как большой кусок мяса, с которого сняли эпидермис. Волосы растут слишком быстро; они выпадают с кусками обгоревшей кожи с его головы. Регенерация не успевает за травмами, отчего восстановление выглядит уродливо. Запах обугленного тела окружает Деку, как тёплый плед в осенний вечер. Рот Томуры разорван, а глотка почти вывернута наизнанку, но при этом он всё ещё может говорить. Его лицо расползается по линиям, словно кто‑то распускает ткань; среди мышц, двигающихся как подкожные черви, появляется фигура «Все‑за‑Одного». Он тянется к Изуку, хрипя его имя: «Младший брат». Шигараки сливается с мальчиком в одно непонятное месиво. На вид парню не больше десяти: он в чёрных штанах и длинной футболке, с причёской, где пушистые чёрные волосы торчат во все стороны, а на чёлке приколота маленькая заколка. Младший спешит помочь старшему встать — тот, видимо, упал. Старший — точная копия младшего, лишь глаза у них разные. У младшего два ярких изумруда; они горят самым ярким светом, что когда‑либо видел Изуку, а у старшего — две белые бездны. Это не слепота, а причуда, связанная с изменением цвета радужки: в неактивированном виде глаза лишены цвета, и от этого по телу Мидории пробегают зелёные молнии. Плоть ребёнка постоянно «взрывается» маленькими фейерверками, после которых остаются рубцы. Бесцветные полые глазницы смотрят на него с вопросом, пока младший не тянет старшего к родителям. Изуку не двигается, наблюдая, как мальчики скрываются в толпе, оставляя его одного. Он не знает этих детей и их родителей, но вид их глазниц вызывает у Мидории тошноту; что‑то внутри требует, чтобы он пошёл за ними и проследил до конца. Изуку зависает, остолбенев; чтобы выйти из этого состояния, ему приходится до боли сжать челюсти, разорвать внутреннюю сторону щеки. По его подбородку стекают капли крови. Он делает шаг — и будто наступает в пропасть; ещё шаг, и ещё. Изуку не совсем понимает, куда бежит, но просто пытается догнать двух детей. Люди, которых он толкает по пути, кричат ему вслед; кто‑то пытается его остановить, но Деку продолжает мчаться за постоянно исчезающим образом бесцветных радужек. Ему нужно увидеть старшего ребёнка — взглянуть в эти белые глаза; в них есть что‑то знакомое и отравляющее, что проникает вглубь его организма, как наркотик. Знакомое и ужасное. Изуку врезается в чью‑то грудь. Он бьётся носом и отступает на пару шагов, чтобы извиниться и продолжить путь. Но, поднимая голову, Деку не уходит. Высокий мужчина закусывает сигарету, растягивая губы в усмешке. Он тянется за сигаретой; чёрные перчатки плотно облегают его руки, пока он чешет щетину и задумчиво напевает. — Не ожидал увидеть тебя тут, — выдыхая вторую порцию дыма, его кадык дергается вверх. Кепка на голове мужчины скрывает коротко выбритые рыжие волосы; когда они встретились впервые, волосы у него были по плечи, а уродливый шрам проходил от линии волос и заканчивался краешком губ. Достаточно примечательная деталь для того, кто должен был сидеть в Тартаре всё это время. — Что ты тут делаешь? — холод в тоне Изуку читается так же чётко, как если бы он представил нож к его горлу. От звука голоса мужчина скалится, довольный его ответом; Деку это не радует. — А ты сегодня не в настроении, да, детка? — он роняет сигарету, придавливая её ногой, не прерывая зрительного контакта. Он выше Изуку на две головы, почти такой же высокий, как и Киришима. Мидория молчит в ответ на его провокации, наблюдая. Это похоже на их первую встречу — импровизированную игру в гляделки, где каждый ожидает движения другого, чтобы ответить. Рука мужчины чешется; он тянет правую руку к левой ладони, намереваясь снять перчатку. Его причуда подобна распаду, как у Шигараки или Реконструкции — как у Чисаки Кая. Только в отличие от них ему не нужно касаться всеми пальцами: достаточно одного едва заметного прикосновения ногтем или указательным, чтобы живое тело разлетелось на маленькие кусочки — взорвавшись. Обычно большие куски конечностей и органов не распыляются, а падают в фейерверке кровавого спектакля в разные стороны. — Только попробуй, — шепчет Изуку, дёргаясь всем телом и выхватывая ладонь мужчины, не давая ему спустить перчатку до конца. Маленький проблеск кожи, что ему удалось открыть, способен убить трёх проходящих мимо людей. Изуку не позволяет ему направить руку в сторону. Он хватает другую конечность усиками плетей и прижимает его ладонь к груди. Причуда не работает на неорганических предметах и на тех, кто совместим с пользователями. — Я тебе руки оторву, если посмеешь снять перчатки, — продолжает Деку. — Ты же знаешь, они ничего не сделают тебе, — издевается он над Изуку, — прошло столько лет, а твоё тело так и не изменилось. Всё такой же, — ядовито шепчет он. — Прекращай путать фантазии с реальностью, — крепче сжимает Деку ладонь мужчины. Проходящая мимо толпа постоянно поглядывает за ними, бросает косые взгляды; многие наблюдают, готовые вмешаться в случае чего — для Изуку это будет проблема: лучше не привлекать лишнего внимания. Особенно если некоторые решатся вступить в перепалку. Местность вокруг отрезвляюще чёткая; все навыки, полученные в академии, и ещё больший опыт с улицы, бегут у него по венам. «Один за Всех» почти готов вырваться из его тела и пригвоздить рыжего мужчину к стене. Но Изуку не делает этого; он пытается обойтись без сражения. Ему не нужно нападать на него, не нужно вскрывать глотку, чтобы выжить. Они просто случайно встретились. Он опускает голову вниз, прижимая лоб к плечу Изуку: — Ты такой сученыш, ты знаешь это, Мидория? Самая наглая сучка из всех, до кого мне приходилось дотрагиваться. — Его смех заглушается футболкой Изуку; через неё он чувствует, как что‑то мокрое просачивается в его кожу. — Такая сука. — Ты не ответил на вопрос, — Деку смотрит вперёд, стараясь не обращать внимания на мерзкое чувство, поднимающееся из его груди. Курейджи Соцами. Так зовут мужчину. Ему было сорок, когда он сбежал из Тартары вместе с остальными заключёнными, также как и леди Наган. «Все‑за‑Одного» дал ему задачу привезти Изуку в убежище, находящееся в лесу. Но только вот он психически нестабилен. Его дядя изнасиловал его в возрасте пяти лет; во время этого процесса как раз и появилась причуда Курейджи — «Избранный». Вся органика, к которой он прикоснётся, взорвётся в течение нескольких секунд, оставив лишь пару больших органов и конечностей, которые причуда не способна разорвать полностью. Так он убил и свою мать, и брата‑близнеца — в его досье написано, что он окончательно сошёл с ума в десять лет; когда его организм привык к инъекциям подавителя, по случайности он убил свою бабушку и нескольких котов. Изуку знает это не только из бумаг, но и от самого мужчины. — Я просто гуляю, мечтаю и всё такое. Не хочешь потанцевать? Как в первый раз? Причуда Курейджи также имеет ограничения. Люди, находящиеся под влиянием болезни, не рассыпаются от его рук. Что‑то вроде блокировки: к таким людям он может прикасаться без проблем. У Соцами также проблемы с восприятием; для него удовлетворение своих потребностей тесно связано с очищением. Ему кажется, что только так он может исцелить мир, но тех самых избранных он не принудит. Курейджи никогда не прикасался к Изуку в таком плане. — Нет, в первый раз это был не танец, а битва, во время которой ты собирался вскрыть мне бедро, — грубо отвечает Изуку. — Перед тобой не твоя больная фантазия, Курейджи‑сан, а настоящий человек. До сих пор живёшь в сказке, верно? Изуку тоже живёт в сказке: он видит то, чего нет, ведёт себя так же как и он, слышит того, чего нет. Изуку тоже сумасшедший. — А разве ты нет? — его голос становится ледяным, словно сосулька, упавшая с крыши и пронзающая насквозь. — Разве ты не живёшь в сказке? В собственной иллюзии, Мидория? Руки мужчины вырываются из хватки Чёрного Кнута и перемещаются на талию Изуку. Он шепчет ему на ухо, не оставляя пространства между телами. Его голос опасно низкий: — Разве ты не такой же, как я? — он выдыхает запах его волос, закусывая ухо. Изуку не реагирует на него так, как тот хочет; эта игра в кошки‑мышки и то, кто дернётся — окажется проигравшим, мышкой. Одна из плетей обвивается вокруг его шеи, предупредительно сжимая её. — За тобой ведут охоту, детка, — через минуту всё же говорит он. — Слышал про Международную торговлю героями? Так вот, ты — один из товаров, — шепчет он, облизывая кончик уха Изуку. — И я один из тех, кто в ней участвует. — Международная охота? — вздыхает Изуку. Он меняет позу, подстраиваясь под расслабленный язык тела мужчины. Так они выглядят как влюблённые, которые давно не виделись — они делают это для того, чтобы настороженныелюди не решились вмешаться в перепалку. — За твою голову вновь дают большую сумму. Товар, который нельзя повредить. — Кто заказчик? — Не знаю, милый. Не знаю. Господин Судзуки — организатор, знаешь ли, им важно сделать это быстро и без лишнего шума, — он опускает руку ниже, от чего Изуку туже сжимает Чёрный Хлыст, вынуждая мужчину поднять руку обратно. — В этом торговом центре больше двадцати людей Судзуки; они не остановятся, пока не приведут тебя в твой новый дом. — Почему ты решил сказать мне это? — Деку кладёт голову на его грудь, тяжело вздыхая. Сердцебиение мужчины быстрое, почти безумное. — Ради этого. — он поднимает руку к его голове и начинает ощупывать кудряшки, перебрасывая их через пальцы и слегка дёргая. — У моей мамы и брата были кудрявые волосы. На его руках нет перчаток, от чего Деку испуганно вздыхает, предупредительно сжимая шею Чёрным Хлыстом и сжимая кулак на груди рыжего, почти разрывая ткань. Отстранившись, он одевает перчатку обратно. Для Курейджи телесный контакт невозможен — Изуку почти ожидает, что тот начнёт ощупывать его тело, но вместо этого он улыбается. — Спасибо, — тихо говорит он. — Кто те люди? — спрашивает Мидория, потому что он не удовлетворён ответом, что получил. — Не знаю, детка, — он хлопает его по плечу и уходит. Изуку пытается идти за ним, но попадает в противоположный поток, отчего мужчине удаётся сбежать. Так значит, причуда, в которую он попал, была не случайностью.