9. Твоя забота равносильна убийству.

— Эй, Круглолицая, твои слова про ту блондинку, сосущую кровь, — правда? Вопрос Кацуки повис в мягкой, полутёмной атмосфере его квартиры, как что-то лишнее и совершенно чужое. Он нечасто спрашивал Очако о том, что она чувствовала по отношению к той злодейке. На самом деле он никогда не задавал ей таких вопросов — потому что это казалось неправильным, что ли? Обычно Деку занимался всей этой чушью с чувствами и пониманием, в этом плане он был намного ближе с Ураракой, да бог с ним — скорее всего, со всем классом. Именно Изуку сидел с ними долгие ночи и выслушивал все дерьмовые вещи, которые приходили придуркам в голову. Изуку был намного ближе к этой теме, но Бакуго всё равно решил спросить. Он никогда не разговаривал с Очако о войне, если только это не касалось упёртого Деку, и никогда не спрашивал про её чувства ко всему этому. Спустя столько лет после того, как они все окончили академию, эта тема была вроде как молчаливым табу для них. — М-м? — тихое мычание девушки было заглушено звонким смехом девочки на экране телевизора. Вздрогнув от неожиданности, Кацуки повернул голову в сторону источника голубоватого света. Двое актёров — предположительно, мать и её дочь — бегали по пляжу в купальниках, пока глава их семейства развалился на шезлонге и спал. Маленькая девочка набрала в ведёрко воды и побежала в сторону отца, чтобы облить его. Вздохнув, Кацуки потянулся за пультом, чтобы убавить звук. Попутно он слегка хмыкнул, думая о том, что из всех возможных фильмов Круглолицая выбрала какую-то семейную драму или комедию. — Если ты говоришь про Тогу, то да… — наклонив голову, Очако прижалась щекой к кудрявой макушке спящего Изуку. Мальчик почти лежал на ней, положив голову на её плечо и закинув ногу на колени героини номер семь. В любой другой ситуации Кацуки захотелось бы посмеяться над этим, но сегодня его явно на это не тянуло. — Мне было сложно смириться с тем, что она пожертвовала своей жизнью ради моего спасения. Знаешь этот прикол, когда герой жертвует собой ради всего мира? Так вот, представь, что это сделала злодейка… что-то в этом роде, — тихо вздохнула она. Ухмыльнувшись, Кацуки кивнул, указывая на спящего парня в руках Очако: — Мне ли не знать. Она провела правой рукой по затылку Изуку: — Да… нам ли не знать, — согласилась она. — Так к чему ты это спросил? Тебя тронула эта история или?.. Откинувшись на спинку дивана, Кацуки задумчиво взглянул на сменяющиеся кадры на экране. За окном на мгновение вспыхнул тусклый свет фар проезжающей машины, отбросив длинные тени на стены гостиной. Бакуго неосознанно провел по пальцам правой руки, вспоминая битву с Шигараки и Все-за-одного. Он старался не думать и вообще не вспоминать тот день — почему-то он вызывал внутри него смешанные чувства. Может быть, это было связано с тем, что в тот день он встретил смерть, а может быть, из-за того, что впервые почувствовал себя не так, как всегда. — Не нахваливай свою историю, Щёчки. Она не так хороша, чтобы тронуть меня за душу, — усмехнулся Кацуки. — Правда? — игриво начала она. — А мне показалось, что я смогла поразить твоё нежное и ранимое сердечко. — Ой, чёрт возьми, заткнись. Свои слащавые речи оставь для Лягушки и Енотовых глазок. Она прижала левое запястье к губам, подавляя смешки. От этого её грудь затряслась, и голова Изуку слегка качнулась, после чего он раздражённо замычал, сворачиваясь клубочком глубже укутываясь в плед. Замерев, девушка успокоилась и аккуратно начала перебирать кудряшки, перекатывая их между пальцами. — Они такие мягкие… — через мгновение прошептала Урарака и подняла глаза на Кацуки. — Он когда-нибудь разрешал тебе трогать их? Мне нет, хотя я и не спрашивала. Ладонь Очако исчезла в копне зелени, а глаза округлились до двух блюдец. — Я ещё даже не прикоснулась к коже головы… У него они такие густые! — Конечно, они будут густыми! — тихо прошипел Кацуки, слегка раздражённый этой ситуацией. — Ты его мать видела? У неё волосы в три раза гуще, чем у Конского Хвостика! — Обалдеть, — в итоге ответила она. Но через мгновение эта магия прошла, и она обратила всё своё внимание на Бакуго: — Так почему ты спросил про Тогу? Отвернувшись от них двоих, Кацуки тихо буркнул что-то непонятное, но уже через секунду повторил: — Ты сказала, что видела в ботанике эту Тогу. Почему? Сам вопрос казался Бакуго странным, глупым и не к месту, но он почему-то хотел задать его. Когда они ещё учились в академии, у этих двоих были сложные, почти сломанные взаимоотношения. Деку постоянно был рядом с Очако, и та, в свою очередь, тоже всегда находилась поблизости, но что-то между ними было не так. Какая-то молчаливая угроза и смесь непонимания, которую Кацуки не мог разгадать, всегда была между ними — словно красная нить судьбы, но вместо обещанного счастья она душила их самих и всех вокруг. Кацуки не мог отрицать, что такая же нить была и у него с Изуку, но она была другой: более тонкой по всей длине, кроме середины. У Очако же с ботаником она была изрезанной и имела разную толщину на протяжении всей длинны. — Потому что мы болтали с ней о любви, — каштановые радужки глаз Уравити опустились на колени, где всё ещё лежали разбросанные карты Уно. Половина из них принадлежала Изуку из седьмого раунда, а другая половина была её собственной из десятого. Она начала собирать их одной рукой. — Ей нравился Изуку, — прошептала Очако так тихо, будто боялась, что лежащий рядом мальчик проснётся от её слов. — И мне он тоже нравился. Во время сражения мы всегда говорили с ней о чувствах и о том, что думаем. Когда она переливала свою кровь мне, Тога рассказывала, что в жизни, где нет чувств и таких людей, как я с Изуку, делать нечего. Она сказала, что ей было приятно говорить со мной, и я дала ей обещание, что проживу всю свою жизнь так, как хочу. Под конец голос Урараки стих, она усмехнулась тем слезливым смехом, которым обычно смеялся ботаник, когда его переполняли эмоции. — И потом, когда я начала выздоравливать… мне было так приятно находиться со всеми ребятами из класса. Я даже помню, как мы на инвалидных колясках катались по коридору. Усмехнувшись нахлынувшим воспоминаниям, Кацуки слегка улыбнулся: — Чёрт возьми, лучшее время. — Да-да, — кивнула она и продолжила: — Со временем я начала больше времени уделять себе, и в какой-то момент мне показалось, что Изуку очень похож на Химико. Не внешне или по голосу, а по тому, что с ним происходило. — В каком смысле, Щёчки? — В том… чем отличается Изу от других людей, ставших злодеями? У всех у них есть плохие предыстории и ситуация, Деку ближе всего подходит к тем историям, где в конце люди становятся плохими парнями. — Урарака моргнула, после чего опустилась чуть ниже на диване, заставляя Мидорию наклониться вслед за ней. Она аккуратно подвинула его тело, чтобы ему и ей было удобно лежать. — Он ведь ничем не отличается от тех детей, что страдали всё детство. Чем-то он похож на ребят из моей программы, — продолжила она. — Если бы тогда были такие программы, Тога никогда бы не стала злодейкой. Но даже если бы они были, Изуку всё равно бы страдал. — Я понял, о чём ты, — прохрипел Кацуки. — Деку страдал, потому что я был придурком. У Бакуго было много плохих воспоминаний из средней школы, большинство из них было связано с ботаником, и во всех них был виноват лишь Кацуки. Именно он мучил мальчика всё их детство. — Я не про это, Кацуки. Тем более Изуку давно простил тебя за это, — посмотрев в алые глаза Бакуго, она перестала гладить: — Я хотела сказать, что всё дело в отношении общества к людям, которые выглядят или делают что-то не так… Если бы не ты издевался над ним, то точно кто-нибудь другой. И кто знает, может быть, деку сейчас бы не было с нами. Кацуки знал, о чём говорит Круглолицая. Она прямым текстом указала на то, что, кроме него, у Деку было много других людей, готовых уничтожить его в попытке выплеснуть эмоции. Кацуки был таким же: он принижал Изуку не только из-за своих собственных непонятных эмоций, но и для того, чтобы выплеснуть злость. И самое ужасное — Изуку терпел. Принимал всё, что Бакуго мог на нем выместить, закусывал губы, плакал и никогда не давал сдачи — просто чтобы дать ему возможность выплеснуть всё накопившееся дерьмо. И наверняка таких придурков было больше, чем один Бакуго Кацуки. Деку точно сталкивался с большей мерзостью. Очако продолжила: — Если бы не Деку, то, скорее всего, мир бы не изменился. Ведь именно он предложил мне сделать программу «Маленький герой», именно Изуку поддерживал меня и остальную часть класса. Шоджи ведь тоже создал программу, которая обеспечивает безопасность всем гетероморфам… Пока большая часть злодеев ненавидела и пыталась истребить эту систему, Деку перестроил ее. Она удивлённо вздохнула, будто только что сама окончательно пришла к этому выводу. — Только дошло, Щёчки? — встав с дивана, блондин собрал карты в коробку и положил их на стеллаж рядом с телевизором. Мидория Изуку — герой войны, по совместительству друг детства Кацуки и часть большой семьи класса «А» — был мальчиком, готовым пожертвовать собой ради счастья остальных. Понимал ли он, что совершил? Скорее всего, нет. Но он стал первым, кто изменил систему причудливого общества, даже не воздействуя на неё напрямую. Он просто подтолкнул всех вокруг в нужную сторону. — Изуку — полный придурок, готовый на всё ради благополучия всех вокруг, — сморщив нос, Кацуки недовольно уставился на Очако. Она неподвижно лежала на его диване, наполовину укрытая пледом, большую часть которого забирал Изуку. Её лицо было бледным от яркого света телевизора, тот же яркий свет играл и на волосах Деку. Приглушённые голоса актёров хорошо смотрелись на фоне их мирного вечера. В последние несколько лет Бакуго почти забыл, что такие встречи когда-то были. От мыслей об этом в груди появилось тяжёлое, ноющее ощущение тяжести. Оно слегка сдавливало его и настойчиво требовало, чтобы его ощущали и обращали на него внимание — словно непоседливый ребёнок, причиняющий его внутренностям боль просто ради забавы. Последний раз, когда он приглашал друзей в свою квартиру, был несколько лет назад, в первый год, когда он только купил жильё. Но и те встречи обычно заканчивались вызовами на работу и поспешными извинениями, оставлявшими в его квартире дикую, опустошающую тишину, которая не проходила ещё долгое время. Полноценная ночёвка у него была лишь в академии. Тогда он думал, что они не будут последними, но, кажется, Кацуки уже слишком взрослый для этого? В его голове было столько всего: беспокойство за Изуку — как насчёт его нынешней ситуации, так и насчёт самопожертвований, в которых он так и не разобрался за долгое время; мысли о странной организации и вынужденном отпуске; непонятные эмоции, сковывавшие его изнутри, потому что он резко осознал, что совсем перестал видеться с прошлыми друзьями. Как он мог беспокоиться за Изуку и ругать его за то, что тот ему ничего не рассказывает и не доверяет, когда сам является таким же? Как он может ругать его за то, что делает сам каждый день? Какого черта Бакуго Кацуки вообще делает это? Он был блядским героем, который спасал жизни, помогал людям и организовывал встречи — он был тем героем, которым хотел видеть себя в четыре года. Но кем он стал? Возможно, эта его версия намного лучше, чем он представлялся в средней школе. Черт, она была даже круче того, что он видел в старших классах. Наверное, именно таким героем его видел Изуку — добрым, слегка грубым, но справедливым? Готовым всегда прийти на помощь и попутно отругать? Но тогда почему Кацуки не чувствует себя так, как должен? Чем его картинка мечты из прошлого отличается от того, что он видит сейчас? Чего ему не хватало? Мягкий голос Очако на секунду прервал его мысленную тираду. Она неосознанно дала ответ, который Кацуки хотел услышать всё это время — ответ, который он знал в пять лет и который забыл в двадцать четыре. Её голос звучал так тихо, словно она боялась сломать что-то хрупкое, что висело в воздухе. Это была не гнетущая атмосфера сложных мыслей Кацуки и не робкое дыхание Изуку, а что-то более глубокое. Такое, что нельзя было описать словами, но можно было представить. Тёмно-ореховые глаза Урараки опустились на спящее лицо Изуку, и от её тона по коже Бакуго прошли мурашки. Она говорила тем же тёплым голосом, которым обычно рассказывала забавные истории для всего класса: — И ведь в итоге он не просто спас несколько человек… — она на секунду замешкалась, после чего убрала кудрявый локон с его глаз, заправив его за ухо мальчика. — Он сделал так, чтобы больше никому не пришлось страдать. И резко все ответы, которые когда-либо хотел услышать Кацуки, встали на свои места. Почему он потерял интерес к тому, чтобы стать героем номер один? Почему он всегда волновался за свою ненастоящую семью в виде одного большого класса «A»? Почему он перестал встречаться с друзьями? И какого черта он вообще позволил всему этому опуститься так низко? И ответ стоял прямо перед ним — в одной-единственной спящей фигуре, которую Кацуки подводил столько раз, сколько не сможет сосчитать. Сколько себя помнил, Бакуго всегда хотел стать героем номер один, скорее даже обойти Всемогущего. Но почему Кацуки хотел быть героем? Это же не случилось однажды утром, когда в три года он проснулся и понял, что хочет быть героем. Нет, это явно случилось не так. Он захотел стать героем из-за одной игры на детской площадке, где он вместе с Изуку играл в злодеев и Всемогущего. То, как лицо трёхлетнего мальчика сияло каждый раз, когда он благодарил Каччана за то, что тот спас его, или то, как ярко улыбался Деку, когда они вместе побеждали невидимых злодеев… Разве не по тому странному ощущению в своей груди он решил стать героем вместе с Изуку? С самого начала он просто хотел быть героем для этого ботаника, быть частью его сияющей улыбки. Вот и ответ на вопрос, почему он потерял интерес к геройству — точнее, лучше сказать, почему работа героя превратилась для него в очередную бессмысленную рутину повторяющихся действий. Он всегда был счастлив, когда Изуку патрулировал с ним улицы, и был более взволнован, как маленький ребёнок, когда Деку соглашался на его неуместные саркастические игры в «догони злодея быстрее меня» или «поймай взрыв в лицо». Но таких моментов становилось всё меньше. Хотя, наверное, стоит сказать, что они стали редкостью после выпуска. И это наталкивало его на мысль, что ответ на другие два вопроса скрывается именно в том дне, который он не хотел вспоминать так же сильно, как и дерьмовую битву с Все-за-одного и Шигараки. В дне, когда его большая и сломанная семья начала трескаться и медленно разрушаться в виде одного-единственного человека, который неосознанно создал почву для жизни этой семьи и так же легко начал разрушать её. Хотя во всём этом точно не был виноват Деку — скорее, все они вместе. — Сегодня он кажется более счастливым, — начала Момо, прикладывая руку к щеке. От этого воспоминания в голове Кацуки всё перемешалось. Повернув голову навстречу голосу, Кацуки понял, что больше не сидит рядом с Очако и Изуку — он находится в общей комнате общежития. Хмыкнув, Бакуго прищурился, прокручивая последние несколько дней в своей голове. Изуку был похож на самого себя — такой же неуклюжий и непутёвый, как и до военного времени, с той лишь разницей, что он стал более открытым и скрытным одновременно. У Деку была странная манера играть с ними в американские горки: его настроение постоянно менялось и сбивалось. Иногда он избегал их по несколько недель, а иногда не мог отойти и на шаг. Его перепады пугали всех вокруг, но они старались быть рядом и следили за каждым его движением, готовые вмешаться в любую секунду. — Это уж точно… — ответил он. — Выглядит как никогда счастливым. Наверное, хочет подраться. Я же ему так и не высказал всё, о чём думал. — Последнее предложение Кацуки адресовал себе, но Яойорозу всё равно улыбнулась на его слова. — Помню, как ты бушевал вместе с Очако и Тодороки, когда вы прочитали его письмо. — Ботаник этого заслуживал, — встав с кресла, Кацуки направился в сторону кухонной зоны. Его чёрная футболка с черепом слегка помялась, пока он сидел. Хвостик направилась вслед за ним, обходя вытянутые ноги спящего Каминари. Ее длинная начнушка с узорами цветов, слегка кружилось в беспорядочным танце ее шагов. — Во время войны, когда Изуку ушёл, ты был сам не свой. Я рада, что сейчас тебе стало лучше, — Момо мягко улыбнулась, подходя к раковине. Включив тёплую воду, она сполоснула несколько кружек. — Что будем готовить? Кажется, Ашидо сказала, что у нас сегодня пижамная вечеринка? — Да-а-а-а! — завизжала упомянутая девушка, чуть не упав с дивана и напугав спящего рядом Каминари. — У нас сегодня пижамная вечеринка! Третья после окончания войны, мы должны с вами как следует отдохнуть! Хлопнув в ладоши, Мина вскочила со своего места. Схватив Токоями и Оджиро за руки, она потянула их в сторону стеллажа с просьбой выбрать лучшие игры для вечера. — Такая громкая… — Бакуго пробормотал что-то себе под нос, доставая стакан из шкафа. Даже сбежав на кухню, он не смог укрыться от шума, который поднимала компания. — Думаю, им это на пользу, — Момо осторожно поставила на столешницу несколько только что промытых кружек, собираясь заварить чай для всех. Она посмотрела на свой запас чая, размышляя, какой сорт выбрать. Редких сортов становилось всё меньше, потому что из-за ограничений на импорт и экспорт она не могла их достать. — Такие мероприятия должны помочь нам. Особенно некоторым из нас. Своими словами она явно намекала на Изуку, но Кацуки не стал вслушиваться в это. — Я никогда не говорил, что это плохо. Я сказал, что тут шумно, — раздражённо сказал Бакуго, наливая себе воды. — На ужин я собираюсь приготовить мапо-тофу. Это намного лучше, чем те дерьмовые вкусняшки, которыми вы собираетесь набить свой желудок. — Эй! — воскликнул до сих пор полусонный Денки. — Они тоже имеют право на существование! — Только после того, как вы все нормально поедите! То, что вы пытаетесь наесться этими ароматизаторами вкуса, не значит, что они полезные, идиоты. — Какой же ты злой сегодня, Ма-чан! От этого прозвища у Кацуки дёрнулся глаз. Как только он собрался разобраться со словарным запасом Пикачу, его прервал спокойный голос Хвостика. — Помнишь, как мы разговаривали о будущем? — достав деревянную доску для того, чтобы разрезать тофу на кубики, она продолжила, игнорируя провокации Каминари: — Ты сказал, что по-прежнему будешь бороться за звание героя номер один. Она сделала паузу, чтобы отложить нож в сторону. — Я потом спросила тебя, чем бы ты хотел заняться после всех этих сражений, но ты так и не ответил, — потянувшись за кастрюлей, она наполнила её водой и слегка посолила, ставя на огонь. — Я хочу задать этот вопрос ещё раз: чем ты хочешь заняться после войны? Девушка явно цитировала свои прошлые слова. Кацуки отчётливо помнил тот день, когда во время тренировки они болтали вместе с Момо об этом. Тогда Бакуго и вправду ничего не ответил, потому что на самом деле не знал, что говорить. Тогда он даже и не подозревал о том, что может погибнуть. — Я мог бы спросить тебя о том же, — возразил Бакуго. Он до сих пор не знал ответа на этот вопрос. После конца войны прошло чуть больше полугода, наступила зима, и они уже многое прошли. Но чем он хотел бы заниматься? Что бы он хотел сделать из того, чего не делал до этого? — Думаю, снова сходить с девочками по магазинам будет весело. Я хочу ещё раз попасть на распродажу. — Ха? — Бакуго повернулся, чтобы странно на неё посмотреть, но потом решил, что на самом деле не хочет знать, и не стал задавать вопросов. Он не хотел начинать разговор о распродажах. — Я хочу избить ботаника. — Э-э… Разве ты не делаешь это регулярно? — спросила Момо, и в её голосе прозвучала тревога. Бедный Мидория никогда не сможет сбежать от Бакуго. — Это будет нечто особенное. — Потому что в отличие от того раза, когда они дрались с Изуку после отставки Всемогущего, этот раз обещал быть более жёстким. Кацуки никогда не умел правильно выражать свои мысли словами, ему было трудно рассказывать что-то про себя и ещё труднее — выражать что-то такое сложное, как беспокойство. Было намного легче просто вбить это в чью-то голову, показать всё, что он думает, одним жёстким ударом. Их с Изуку драки всегда были ужасными, они цеплялись друг в друга, как звери. Это были не те тренировочные бои, которые контролирует их учитель, и не те спонтанные сражения со злодеями — это были их раскрытые души. Таких драк было мало, два или, может быть, три раза, когда они спускали друг с друга шкуру, но они обычно заканчивались долгим наказанием, так что это редкое событие. Но именно такой драки хочет Кацуки сейчас. Момо почти не хотела спрашивать, но ей нужно было знать, стоит ли опасаться за жизнь Мидории: — Как так? На лице Бакуго появилась кривая ухмылка: — Мы вобьём ему в голову, как правильно общаться со своими союзниками. На самом деле это было намного больше, чем просто «общаться», он просто не знал, как объяснить что-то такое сложное Яойорозу. Она навряд ли бы поняла, о чём говорят зелёные искры в сочетании с мощными взрывами и сильными ударами кулаков — о чём-то большем, чем просто «я хочу убить его». В таких сражениях они обычно вырывали друг у друга клочки волос, оставляя сильные укусы по всему телу и множество синяков. Они бы кричали, вцепившись ногтями в лица, и просто разрывали бы друг друга, катаясь по полу, пока кто-нибудь из одноклассников не растащил бы их по сторонам. Потому что это был единственный понятный способ для Кацуки сказать Деку всё, о чём он переживает. Об этих странных перепадах настроения и игре в прятки, во время которых Изуку сбегал. В такие дни он никого не слышал и просто действовал так, как хотел: не приходил на сеансы терапии, игнорировал предупреждения учителей и лишь тихо кивал на их попытки всё исправить. Изуку мог проводить часы в спортзале, мог неделями молчать и почти переставал реагировать на все возможные просьбы, предпочитая просто существовать. Но в какой-то момент всё это сменялось искренней улыбкой, чистой радостью, которая выглядела так натурально, что пугала. В такие недели он переставал спать и отдавал всего себя заботе о других. Кажется, что всё в порядке, но на самом деле это было странно, страшно и жутко. И Кацуки разрывался между тем, чтобы позволять ботанику делать то, что тот хочет, и тем, чтобы остановить его этой жёсткой дракой, которая поведает ему недостающие детали. Он резко повернул голову и уставился на Ииду, входящего на кухню. — Верно? Изуку ужасно умеет общаться, — продолжил Кацуки, стараясь проигнорировать своё внутреннее беспокойство. Этот вечер был для них особенным семейным озорством, так что он не посмеет испортить его себе. Не успел Очкарик ответить, как Ашидо пронеслась сквозь всю гостиную, оставив Токоями и Оджиро в замешательстве рядом с полками с настольными играми. Хлопнув по столешнице и тем самым почти рассыпав соль, она заговорила: — Изуку и общение — это вообще несовместимые вещи! Я готова помочь вам в вашей миссии! — Я согласен, что в экстренных ситуациях всем необходимо правильно взаимодействовать друг с другом, но я не уверен, что «заставить его» — это выход, — возразил Иида. — Да, но твой метод «разговоров» не сработал, — возразил Бакуго. Из всех дел, которые он мог придумать за пару секунд, Кацуки выбрал именно это, потому что Изуку явно не хватало опыта в общении с друзьями. В последнее время он был одним сплошным аттракционом американских горок, который то открывается всем на свете, рассказывая всё, о чём думает, то закрывается и становится неприступной крепостью, побороть которую никто не может. — Я даже не понимаю, почему он так плохо рассказывает нам о том, что происходит, — сказала Момо прежде, чем Бакуго и Иида успели начать спорить. — Я знаю, что он отлично справляется с командной работой и придумывает стратегии для совместной деятельности, так почему же ему так трудно сообщать нам о происходящем? — Она задумчиво посмотрела на Бакуго. — Это тем более странно: ты знал о ситуации с его причудой, можно было бы подумать, что он пришёл бы к тебе по поводу любых своих проблем. В последнее время он, конечно, открыто говорит с нами, но ещё месяц назад из него нельзя было вытянуть и слова. Бакуго усмехнулся. Он прислонился спиной к стойке, скрестил руки на груди и уставился на кубики тофу, в кипящие воде. — У Деку не было причуды, и всё наше детство он лелеял грандиозные мечты стать героем. Над ним постоянно насмехались. Он потерял всех друзей, потому что его считали странным и никем не любимым. Если вы хотите спросить, почему он так плохо умеет общаться, то дело в том, что в детстве ему не к кому было обратиться. Ему никогда не приходилось останавливаться и оглядываться на друга, чтобы рассказать ему, что происходит, прежде чем убежать, потому что он всегда был один. Краем глаза он видел страдальческие выражения на лицах одноклассников, но лишь презрительно фыркнул и ухмыльнулся: — Ему повезло, что Всемогущий выбрал его своим преемником. В его жизни не было никого, кто мог бы спросить, почему он вдруг стал слишком занят для них. Не было никого, кто мог бы спросить, что он делает и почему проводит время наедине со странным тощим стариком. — О боже мой… — сказал Иида, ужаснувшись возможным последствиям. — Что, если бы Мидорию до поступления в Юэй тренировал не Всемогущий? Его бы так легко использовали в своих интересах! — Не думаю, что Изу настолько наивен, чтобы довериться случайному незнакомцу, — заметила Момо, выключая кипящую воду с тофу. — Не знаю. Незнакомец предлагает ребёнку, над которым все издеваются, причуду и шанс осуществить свою мечту? — сказала Мина. — Разве тот, кто остался совсем один, не ухватился бы за то, что ему предлагают на блюдечке с голубой каёмочкой? Когда эта мысль начала укладываться у них в голове, им показалось, что на них вылили ведро ледяной воды. — О боже… — в ужасе воскликнул Иида. — Бакуго! Глаз Бакуго раздражённо дёрнулся, когда руки Ииды опустились ему на плечи и крепко сжали их. — Согласился бы Изуку на это? Конечно нет, верно? Он согласился стать преемником Всемогущего только потому, что это был Всемогущий и он был проверенным профессиональным героем, верно? — лихорадочно спросил Иида. Бакуго сбросил руки Ииды со своего плеча и отодвинулся на край стола, чтобы освободить себе немного личного пространства: — Я не чертов ботаник! Меня точно не было рядом, когда Всемогущий предложил ему эту возможность, так что я понятия не имею, что сделал бы Деку, если бы это был кто-то другой, а не Всемогущий. — Тот факт, что ты не можешь сказать «нет» категоричным тоном, делает ситуацию ещё более пугающей! — сказал Иида. Бакуго закатил глаза: — Выброси это из головы. Это не то, что произошло, так что это даже не имеет значения. Это был Всемогущий, и Деку больше никогда не окажется в такой ситуации, так что об этом даже не стоит беспокоиться. — Дело не только в Изуку, — тихо сказала Момо. — Идея в том, что это может случиться с любым ребёнком. Наша работа как героев — следить за тем, чтобы не допустить подобного опасного поведения. Я не говорю, что Всемогущий представлял опасность для Мидории, но следующему ребёнку, которому предложат то, чего он всегда хотел, может не повезти так, как ему. Бакуго хотелось закатить глаза и посмеяться над идеей «следующего ребёнка». Насколько вероятно, что что-то подобное произойдёт? К сожалению, учитывая, что они знали одного парня, с которым такое случилось, Бакуго не мог закатить глаза. Деку был далеко не единственным в мире ребёнком, над которым издевались и который искал похвалы и признания. Им действительно повезло, что к Деку подошёл Всемогущий. — Проблема на будущее, если мы когда-нибудь столкнёмся с такой ситуацией, — ответил Бакуго. Для него не имело значения, что будет, если они столкнутся с подобной ситуацией. Не успел Иида возразить, как из-за угла, где находился лифт, вышла главная звезда их разговора. Деку был одет в одну из самых уродливых футболок голубого цвета с надписью «На самом деле это пижамные штаны, а не футболка» и чёрные шорты. Его кудряшки были слегка влажными, что говорило о том, что он снова принял душ. Рядом с ним шёл Эйджиро в красной майке и таких же чёрных шортах, как у Изуку. Он остановился, замечая их. — Ой, ребят, у вас такие лица, будто вы призрака увидели, — прокомментировал Киришима, указывая на всю их толпу пальцем. И Кацуки был почти уверен в том, что произойдёт за секунду до этого события. Он ухмылялся, наблюдая за тем, как округляются лица окружающих, злобно посмеиваясь про себя. Изуку это заслужил — во многом он заслужил большую часть наказаний, которые когда-либо получал. — Мидория, у меня для тебя важный вопрос! — руки Очкарика взметнулись вверх, проводя идеальные параллельные линии. Он задержал дыхание и уже через секунду вместе с Миной побежал к мальчику. Они начали хаотично трясти его в разные стороны. — Изуку, если бы к тебе подошёл незнакомый худощавый мужчина и сказал, что у него дома есть кое-что интересное, ты бы пошёл с ним?! — панически выкрикнул Иида, продолжая трясти мальчика. Но не успел он закончить, как его перебила взволнованная Ашидо. — Ты неправильно спрашиваешь! — отругала она его, после чего повернула Деку к себе. — Если бы к тебе подошёл мужчина, который выглядит очень стрёмно, и сказал, что у него дома раненая девушка и ему нужна помощь, ты бы пошёл с ним? — Ой, ребят, что это у вас тут? — недоверчиво повторил свой вопрос Киришима, слегка отталкивая розоволосую девушку от кудрявого парня, у которого вместо глаз были спиральки. Они кружились так же активно, как и сам Изуку, который шатался из стороны в сторону. — Что за странные вопросы вы задаёте? Конечно же, Изуку помог бы ему! — воскликнул Киришима, стукнув кулачком по груди Деку. — Нет! Не перебивай, пусть он сам скажет. Подумай хорошенько, Изуку! Через пару секунд мальчик вроде бы оправился от их внезапной атаки и, слегка пошатываясь, сказал, что, скорее всего, пошёл бы за этим мужчиной — чтобы убедиться, что всё в порядке и никому не нужна помощь. Его ответ вызвал молниеносную реакцию среди всех присутствующих в общей комнате. От этого Кацуки лишь усмехнулся. — Мидория Изуку, — серьёзно начала Ашидо. От её тона Каминари и Киришима удивлённо поперхнулись, а стоящие поблизости Токоями и Оджиро недоверчиво переглянулись, переводя взгляд с Мины на Мидорию. — Ты никогда и ни при каких обстоятельствах не должен идти за стрёмным челом в его дом, повторяю: один! — Но это буквально наша работа — помогать людям! — Он поднял руки вверх, изображая: «Ну ты посмотри, что она сказала». — Изуку, — мягко начала Яойорозу, прерывая начинающийся неловкий спор, — перед тем как идти за незнакомцем, тебе нужно убедиться, что он не сделает по отношению к тебе ничего глупого. От её голоса Изуку инстинктивно напрягся, едва заметно потирая верхнюю часть правого бедра. Он неловко улыбнулся и в итоге согласился со старшей сестрой всего класса. Отвернувшись, Кацуки решил доготовить сегодняшний ужин. Вечер обещал быть долгим и наполненным чем-то настолько абсурдным, что они точно не лягут спать до часу ночи. С учётом того, что Ашидо помогала выбирать настольные игры, а Каминари — фильм, это должно было быть нечто из ряда вон выходящее. Он даже не удивился бы, если бы эти двое предложили сыграть в бой подушками или устроить какие-нибудь гонки на приставке вместо просмотра фильма. Бросив быстрый взгляд в большие окна, Кацуки узнал больше, чем хотел. Сильный ветер сносил верхушки деревьев в сторону, а оставшиеся листья, которые ещё не успел придавить недавно выпавший снег, танцевали по всей округе. Тёмно-синее, почти серое небо обещало сильный дождь, а может, и снег с дождём. Погода как раз подходила для хорошего ужастика на вечер. Но, зная всех этих трусливых кроликов за своей спиной, Кацуки понимал: никто бы не согласился. Чем дольше он готовил, тем громче становился шум. Стоящая рядом Яойорозу иногда поглядывала на беспорядок, но быстро успокаивалась, когда видела, что Тенья всё контролирует. Через следующие полчаса еда была готова и съедена за пару секунд. Все тарелки вымыли и сложили в шкаф. Диваны уже стояли полукругом перед большим телевизором, а на полу были разбросаны подушки, одеяла, различные мягкие игрушки и тому подобное, чтобы всем было удобно. В центре оставалось небольшое пространство, где не было всего этого мягкого взрыва. Кацуки не понимал, для чего оно нужно, ровно до тех пор, пока Токоями не положил туда несколько настольных игр. Некоторые были обычными и простыми: нужно было бросать кубик, двигать персонажа по карте, выполнять разные задания и пытаться быстрее добраться до финиша. Другие же игры были сложнее. Например, «Письма призрака» — игра, в которой требовалось выяснить, что у убийцы был за мотив, где произошло убийство и какое оружие он использовал. Кратко говоря, игроки становились детективами и искали убийцу. Игра чем-то напоминала «Мафию», только была сложнее. Там было ещё несколько игр, названия которых Кацуки не удосужился запомнить, потому что увлёкся спором о том, какой фильм лучше всего посмотреть. — Я не хочу смотреть такую глупость, как «Принцесса Мононоке»! — Каминари раздражённо ткнул пальцем в лицо Серо. Удивлённо вздохнув, Серо легонько ударил его по лбу. Они сидели рядом с Тодороки, который, слегка приподняв брови, потянулся за предложенным чаем от Хвостика. Пар в воздухе от горячей кружки создавал лёгкую дымку вокруг его лица. — Большинство проголосовало именно за неё! — недовольно воскликнул Ханто, и его голос в конце стал твёрже. — Ты не можешь идти против большинства! Надувшись, вокруг Каминари засияли мелкие искры электричества, и в этот момент решил вмешаться Кацуки. — Какого хрена вы вообще спорите? Смотрим какой-нибудь ужастик, и всё. — Нет! Я не буду смотреть, как людям вырывают кишки и из экрана вылезают всякие твари. Нет, спасибо, уже насмотрелась, когда обломки растворяла, — воскликнула Мина, прижимаясь к боку Лягушки. Палец Цую прислонился к её губам; она задумчиво промычала. Взглянув на Урараку, она сказала: — Согласна, керо. Может быть, нам посмотреть что-нибудь более доброе? К примеру, «Пока не сыграл в ящик»? — Там концовка грустная, не хочу! — возмутилась Очако. Схватив игральные карты, она начала мешать их, сосредоточившись на мысли в своей голове. От этого выражения лица Бакуго захотелось скривиться и улыбнуться. — Почему выбор фильма всегда заканчивается совместной ссорой? — Потому что вы все идиоты и не можете нормально собраться. Просто, блять, включите «Сестрёнку Н»! — Нет! — крикнул Изуку. Его голос прозвучал на удивление резко. — Мы не будем смотреть это! Фильм просто ужасен, там много крови и запутанный сюжет. Смотришь и даже до конца не понимаешь, какого чёрта там происходит, ещё и с применением причуд для пыток! Мы не будем это смотреть, Каччан! Изуку сидел рядом с ним, недовольно хмурясь. Они смотрели этот фильм бесконечное множество раз в детстве и всегда пугались, даже сейчас этот фильм вызывал волны мурашек и дикие визги. Кацуки смотрел его чисто для того, чтобы напугать себя и посмотреть, как громко может визжать ботаник. — Ой, а что, маленький зайчонок перепугался? — Кацуки специально сделал свой голос ниже и слащавее, чтобы вызвать на лице Деку румянец и моментальную реакцию в виде хмурых бровей и сжатых губ. — Почему бы не посмотреть «Титаник»? Это что-то среднее? — предложил Изуку, его спокойный тон словно остужал пыл спора. — О, это грёбаное золото, — Кацуки хихикнул и ухмыльнулся, глядя на невысокого парня. — Слащавая любовная история, да, Деку? На самом деле переснятый «Титаник» с использованием причуд для производства был совсем не таким романтичным, но почему-то мысль о том, что такому человеку, как Изуку, может нравиться что-то настолько безнадёжно влюблённое, его позабавила. Видимо, эту идею подхватил Каминари. — Романтика? — повернув голову в сторону Джиро, он глупо улыбнулся. — Хочешь посмотреть ужасно сладкую историю, в конце которой все девочки обычно ревут? Радость на его лице исчезла в тот же момент, как полностью покрасневшая Джиро пригрозила ему своими разъёмами, которые угрожающе были направлены в сторону его глаз, словно кинжал, готовый поразить насквозь. — Только не смотри на меня! Я, чёрт возьми, была не против и «Принцессы Мононоке»! — воскликнула она, отмахиваясь. — Но ты же его смотрела недавно, зачем ещё раз пересматривать? — нытьё Каминари было быстро оборвано заикающимся голосом Деку. — Давайте просто проголосуем? Кто за «Принцессу Мононоке»? Большинство подняли руки, отчего Кацуки недовольно цокнул и махнул рукой в обозначении «мне пофиг» или «делайте что хотите». На предложение посмотреть ужастик подняли руки только он сам и Токоями, который был не против страшилок на ночь. А вот на романтическую историю, которую предложил Деку, согласились все, кроме Кацуки. Все взгляды уставились на него в молчаливом вопросе: «Хочешь? Нет?» И спустя мгновение он всё же сдался. — Валяйте, но если вам всем не понравится, то не жалуйтесь потом. Общим решением они пришли к выводу, что было бы весело сначала посмотреть фильм, а потом начать играть. Идея была странной, но все согласились. К середине фильма все уже увлечённо наблюдали за актёрами, впитывая каждое сказанное слово и удивлённо вздыхая каждый раз, когда на экране появлялось что-то интересное. К удивлению Кацуки, фильм действительно его заинтересовал — ровно до того момента, пока на экране не началась постельная сцена. Мужчина начал снимать с себя последнюю оставшуюся вещь, и почему-то все замерли, ожидая, что режиссёр не станет показывать постельную сцену. Но вместо этого он продемонстрировал её во всех подробностях, от которых все девочки в классе закричали, а мальчики отвернулись с красными лицами. — Мидория! Ну ты и извращенец — заставил весь класс смотреть порнуху! — лицо Денки было того же цвета, что и его ярко-красная пижама. Повернув голову, Бакуго увидел примерно такую же картину: Деку был красным, как клубника или помидор. — Я не знал! — Изуку спрятал лицо в подушку и быстро перемотал сцену, но стоп-кадр оказался неудачным, из-за чего криков стало ещё больше. — Дай сюда, идиот, — мотнув плёнку ещё немного, Бакуго включил фильм дальше, но уже через секунду бурную реакцию вызвал поцелуй двух героев — с языками. Сказать, что все были удивлены, — ничего не сказать. Честно говоря, Кацуки даже не был уверен, чего они ожидали от романтики. Цветочков и объятий? Это было слишком счастливое воспоминание, чтобы Бакуго мог назвать его переломным моментом, но оно было именно таким. События того же вечера всплыли в его памяти, как звенящий без остановки колокольчик, чья цель с самого начала заключалась в том, чтобы раздражать Все быстро забыли про фильм и перешли к настольным играм. На часах уже было два часа ночи — следовало доиграть этот раунд и наконец ложиться спать. В голове Бакуго крутилось странное чувство умиротворения — редкий гость после окончания войны. Обычно он находился в постоянной напряжённости, готовый в любой момент вступить в бой. Но эта шумящая тишина в его мыслях наконец-то улеглась, уступив место чему-то более тёплому и мягкому — с чем Кацуки сталкивался крайне редко. Это ощущение перекликалось со спокойными, лёгкими смешками одноклассников, когда те одерживали победу в своих партиях. Шёпот дождя за окном был едва слышен, создавая странный контраст между уютным теплом внутри общежития и промозглым ненастьем снаружи. Бакуго впервые за долгое время смог почувствовать себя в безопасности. Мельком бросив взгляд на Эйджиро и двух девушек, сидевших рядом, Кацуки хмыкнул, расслабив лицо. Напряжённые морщинки, почти никогда не сходившие с его лба, разгладились. Кацуки с задором играл с Киришимой, Миной и Джиро в карты, когда его внимание привлёк тихий, отстранённый голос Изуку. От его тона по спине Бакуго пробежал мороз, мгновенно сдув мимолётное спокойствие. Повернувшись в сторону соседнего кружка, где устроился Деку, Бакуго нахмурился, вслушиваясь в разговор. Бросив кубик, Изуку продолжал: — Когда ты знаешь, что за всем этим стоит обычный человек, тебе уже не так страшно. Они ведь просто люди. Такие же, как мы. — Серьёзно, братан, ты о чём? Он явно был кем угодно, только не человеком, — возразил Каминари, качая головой. — Ты можешь считать их злыми, делать из них неприступных гениев или чудовищ… но они всё ещё остаются людьми, испытывающими чувства. Им так же больно терять близких, как и тебе. Изуку не смотрел на ребят — его взгляд был прикован к карте местности на игровой доске, а пальцы меланхолично передвигали фишку. Кацуки не был уверен, видит ли Деку хоть что-то перед собой: казалось, тот действует на абсолютном автопилоте, уставившись в пустоту. Судя по контексту, Бакуго мог предположить, что они обсуждают какого-то злодея — точнее, странное восприятие этого злодея Деку. — Зен потерял брата и просто пытался найти его. Он был для него единственным близким человеком, ради которого стоило стараться. Тенко… убил всю свою семью, когда проявилась его причуда. Все они за что-то цепляются. Изуку осекся, словно хотел добавить что-то ещё, но вовремя передумал. Кацуки не стал вдумываться в ту часть, о которой Деку решил умолчать, — его зацепили имена. Что за блядская близость возникла у него с этими монстрами, если он звал их по именам? И кто, чёрт возьми, такой этот Зен? — Зен? Это кто? —озвучила крутившийся в голове вопрос Цую. — О… — резко подняв голову, кудрявый парень округлил глаза, словно только сейчас осознал, что сказанное им вырвалось вслух. — Никто. Просто старый знакомый… — тихо прошептал он, нервно потирая левое предплечье. Хвойные радужки Изуку прошлись по всем лицам вокруг него и остановились прямо в центре, на угольно-красных глазах самого Кацуки. — Старый знакомый, — прошептал он одними губами. И от этого странного жеста всё тело Бакуго резко обдул ледяной ветер. Столь пугающе холодный, что он моментально забыл про всё, что испытывал до этого. Дикий, непонятный ужас поднялся из глубины его живота прямиком к горлу, не давая выдохнуть и вдохнуть, — он душил его одними словами. — Простите, ребят. Я, наверное… — Кудрявый парень замолчал, после чего провёл рукой по волосам. — Простите, я обещал, что проведу этот вечер с вами, но я чувствую себя не очень хорошо. Простите. Я пойду в свою комнату. Внутри Кацуки что-то упало. Всё его тело кричало ему не отпускать его, не позволять Изуку уходить — будто бы если он уйдёт, то Кацуки никогда его больше не увидит. И это непонятное чувство появилось ниоткуда, почти как интуиция, предупреждающая его о чём-то. Бакуго не мог понять, о чём именно, потому что это не могло значить то, что он предполагал. Изуку ведь стало лучше, Сенсей сказал, что он снова начал ходить на терапию. Он снова начал смотреть с ними фильмы, снова начал говорить о том, что думает, и бормотать всякие глупости. Деку вернулся в норму, он больше не замирает на одном месте, погружаясь в свою голову… Изуку ведь стало лучше? Месяц — прошёл почти месяц с того момента, как у него прекратились панические атаки, кошмары и всё то дерьмо. Он начал ходить не только на индивидуальные сеансы терапии, но и на совместные, он проводил с ними столько времени, сколько они только хотели. Деку начал уделять им больше внимания, всегда становился поддержкой для тех, кто этого хотел… Так почему же сейчас что-то внутри Бакуго раскололось? Та маленькая трещинка, что появилась в их дружбе, почему-то начала разрастаться. Те несколько пластырей, что скрепляли её, отпали, оголяя самую мерзкую часть их жизни. Изуку начал вставать, его глаза цвета зелени были скрыты под чёлкой, а плечи слегка дрожали. Кацуки не мог понять, по какой причине он не двинулся вслед за ботаником. Остановил ли его тихий голос самого Изуку или это была невесомая ладонь Киришимы на его плече, говорящая ему, что Изуку нужно побыть наедине. Бакуго стоило двинуться вслед за Деку, но он наивно предполагал, что тот сам придёт к нему, если всё станет очень плохо. Наверное, именно в тот день их семья дала трещину, последствия которой отдавались звенящим гудком товарного поезда и по сей день. Именно по этой причине он сейчас оказался тут. На следующее утро, когда Бакуго постучал в его дверь, никто не открыл. Изуку не выходил из комнаты до самого вечера, пока они в итоге не выбили её силой. Комната Мидории была пуста. Все вещи с Всемогущим были сложены в коробки и стояли у шкафа, а сам мальчик сидел на кровати, прижимая руки к груди, и тяжело дышал, смотря в стену. Он не реагировал на их голоса или прикосновения, не говорил и не двигался — став безмолвной куклой, которая иногда тяжело закрывала глаза. И каждый раз это пугало, потому что однажды он мог их не открыть. то был последний и самый сильный приступ паники Мидории, после которого Кацуки уже не мог понять, в какой момент их жизнь перевернулась. — У него дрожат руки, — голос Очако был таким неожиданным, что Кацуки показалось, будто на него вылили несколько литров холодной воды. Несколько раз моргнув, Бакуго направился в сторону кухни, где взял мазь, которую им дал Эйджиро. — Нам стоит лечь спать, уже поздно, — прохрипел он. У самого Бакуго руки дрожали так же сильно, как и у Изуку. Было ли это вызвано воспоминаниями или прошлыми травмами, что вновь давали о себе знать, — он не знал. Потянувшись за рукой Деку, он капнул несколько капель густой жидкости, начиная растирать их по ладони ботаника. Он часто делал ему массаж, помогая расслабить мышцы. — Это часто случается? — тихо спросила Очако, беря другую руку и пытаясь аккуратно распрямить скрюченные пальцы Изуку, повторяя движения Бакуго. — Обычно только когда идёт дождь или когда он слишком долго пишет или тренируется, — спокойно ответил Кацуки, морщась, когда зеленоволосый парень скривил гримасу. — Давай я. — Закончив с массажем, он собирался отнести Изуку в постель, стараясь не разбудить его. Судя по мешкам под глазами, сон ему был нужен больше, чем кому-либо другому в этой комнате. — Нет, ничего страшного. Я сама. — Активировав причуду, Очако подхватила мальчика так, чтобы ей было удобно его нести. — Он не проснётся от моей невесомости, но может проснуться от резкого изменения, когда гравитация потянет его вниз, а твои руки — наверх, — тихо прошептала она, направляясь в сторону второй спальни. — Щёчки, ты останешься на ночь? — Думаю, да. Ничего страшного? — Она остановилась у порога комнаты, наблюдая за реакцией Бакуго. — Оставайся, — в итоге ответил он через секунду. Позволив Круглолицей уйти, он быстро поправил накидку на диване и выключил телевизор, оставив их в полной темноте. Направившись в свою комнату, он щёлкнул по выключателю ночника и достал из шкафа несколько лишних подушек и одеял, отнеся их на диван. — Ляг в моей комнате, я посплю на диване. Очако удивлённо моргнула, собираясь отказаться. Но один взгляд на лицо взрывного парня рассказал ей всё, что она хотела знать. — Спокойной ночи. — Тебе тоже, Щёчки.

***

— Так мы идём в агентство Урараки? — голос Изуку был таким же сонным, как и утренние лучи солнца, пробивавшиеся сквозь туман. Обычно Деку не был любителем вставать рано, но, по мнению Бакуго, час дня — это не раннее утро. Если Кацуки хорошенько по‌копается в задворках своего сознания, то сможет вспомнить пару интересных фактов об этом кудрявом парне. К примеру, один из них заключался в том, что если Изуку ложился спать очень уставшим, то в 90% случаев спал до вечера и ненавидел, когда его поднимали раньше времени. В отличие от Кацуки с его железобетонным режимом, Изуку полностью забил на сон, еду и всё остальное, что казалось ему не слишком обязательным. — Да, мы идём в агентство Уравити, — раздражённо повторил Бакуго уже в пятый раз за те двадцать минут, что они шли в сторону здания. От его раздражения Очако тихонько хихикнула, но тут же придала лицу максимально серьёзное выражение, заметив, как сузились его алые глаза. — Почему мы не поехали на твоей машине? — зевнув, Изуку прикрыл глаза, спотыкаясь о собственные ноги. Он бы наверняка рухнул на асфальт, если бы Очако вовремя не схватила его за шиворот, приподняв над землёй на пару сантиметров. Схватившись за переносицу, Бакуго перевёл взгляд на виноватые глаза Очаки. Раздражённо цокнув, он приподнял бровь в молчаливом вопросе: «Ты уверена, что нам нужно было сюда тащиться пешком?» В ответ она ухмыльнулась той самой улыбкой, с которой Каминари обычно творил какую-нибудь глупость. — Потому что машина — не резиновая. Тем более это в шаговой доступности, так что дойдём пешком. Поставив мальчика на землю, они спустились по небольшой лестнице, пересекая пешеходный переход. Агентство Уравити находилось в нескольких кварталах отсюда, но они намеренно свернули чуть левее, выбирая более длинный маршрут. Теперь им предстояло идти тридцать минут вместо двадцати. — Как же ты вставал в такую рань во время учебы? — прошептала Урарака, останавливаясь у светофора. И как бы Кацуки ни хотел сохранить интригу, он точно знал ответ. Изуку чаще всего вообще не ложился спать, а если всё-таки ложился, то заводил будильники на каждые пять минут — по крайней мере, так было до войны. После неё режим Деку рухнул окончательно. На этот раз он превратился в хаотичную бурю. Деку доводил себя до истощения и падал в самых случайных местах: на лестничной площадке, в своей комнате, по дороге в учительскую, на тренировках и даже на улице. Находить его бессознательное тело в разных местах было страшно, но ещё страшнее было не знать, где именно это случится в следующий раз. Изуку частенько падал с высоты пары метров над землёй; если бы кто-нибудь из них замешкался, он бы точно разбился или как минимум сломал себе пару костей. Был один случай в марте, когда Деку упал в обморок от бессилия прямо во время утренней пробежки — его не могли найти несколько часов, пока на улице бушевал шторм. Переведя взгляд вниз, Кацуки неосознанно нахмурился. Изуку выглядел донельзя счастливым, хотя и шёл с полузакрытыми глазами. Он был одет в чёрную футболку с изображением взрыва и бело-розовую кофту с картинкой парящей Уравити. Его штаны цветом напоминали волосы двумордого придурка, а кроссовки по какой-то странной причине остались теми же красными, что и во время учёбы в UA. Единственным отличием была ярко-розовая подошва кислотного оттенка — судя по всему, кастом в стиле геройских костюмов Эйдж и Ашидо. Как ни странно, во всей этой ситуации Деку оставался самим собой — главным фанатом собственного класса. У двадцатичетырёхлетнего Изуку вся комната в общежитии была забита мерчем, в чём Бакуго был уверен на все сто. Он то и дело видел Деку в одежде со своим лицом или изображением Пикачу, а на полках пылились десятки фигурок. Если Кацуки правильно помнил, он насчитал около сорока нераспакованных коробок с собственным лицом и ещё больше — с лицом Уравити. Бакуго мог только догадываться, сколько всего добра ещё хранится у этого ботаника. Мидория покачивался на носках и с детским любопытством разглядывал проезжающие мимо машины. Несколько прохожих удивленно оглянулись на него, но одного тяжёлого взгляда Бакуго хватило, чтобы никто из них не решился подойти ближе. Неуверенно скосив взгляд на кудрявую макушку, Бакуго задумался: а узнал ли бы кто-нибудь героя номер четыре в таком виде? Изуку выглядел точно так же, как во время войны, когда сеть была заполнена его лицом — лицом неизвестного героя, спасающего мир. Скорее всего, люди запросто узнали бы его, если бы хоть немного порылись в интернете. С этой мыслью он потянулся к капюшону толстовки и резким движением накинул его на кудри мальчика. — Ой! — звук, который издал Деку, был больше похож на испуганный писк. Он надул губы и повернулся к Очако, отвечая на её давний вопрос: — Будильник ставил… — неуверенно усмехнулся он. Фыркнув, Очако перевела взгляд на светофор. Два зелёных человечка на табло начали двигаться: один выглядел как стандартный силуэт человека без мутаций, а второй был вдвое шире и щеголял мощным хвостом с ушами. Это было сделано в рамках программы поддержки людей с гетероморфными чертами. Перейдя дорогу, они вновь спустились по лестнице к парковой зоне. Услышав знакомые звуки музыки, Очака гордо потянула Кацуки за рукав и широко улыбнулась, едва ли не подпрыгивая на месте. Изуку шёл чуть впереди, так, будто точно знал дорогу. — Уличный концерт? — спросил Деку. — Не знаю, давай сходим посмотрим. — Голос Уравити был театрально шокирован; от её интонации Кацуки усмехнулся, а Изуку приподнял бровь в молчаливом вопросе: «Ты серьёзно?» — Что? Конечно, мы можем пойти сразу в моё агентство, но нам всё равно придётся обойти этот парк. Так что давай заглянем. Слегка подтолкнув Изуку бедром, они направились прямиком на звуки музыки. С каждым шагом брови Деку взлетали всё выше и выше, пока он окончательно не узнал мелодию. Выражение абсолютного шока на его лице стоило миллиона йен. Бакуго уже успел пожалеть, что не додумался сделать фото. — Это же… — начал он. — Что «это же»? — Круглолицая строила из себя дурочку, приподнимая плечи в молчаливом ответе «без понятий что это». Разведя руками, она принялась озираться по сторонам, делая вид, будто понятия не имеет, о чём речь. Закатив глаза, Кацуки кивком приказал Деку идти проверить всё самому, попутно думая о том, что из Урараки актриса никакая и на секретные задания её брать точно нельзя. Изуку развернулся на месте и бросился к лестнице. Взлетев по ступеням, он замер, а смену эмоций на его лице — от полного ступора до чистого, детского восторга — можно было транслировать на экранах кинотеатров. Примерно в тот же момент рядом с ним завизжала и Очако. Деку — от узнавания. Круглолицая — от чистой радости. Брови мальчика сначала опустились в озадаченной гримасе, а губы сложились в тонкую линию; секунду спустя они взметнулись вверх, а рот широко открылся. Прижав руки к груди, Деку издал тот самый восторженный, срывающийся на писк звук, который Кацуки никогда в жизни не слышал от того серьёзного и угрюмого Изуку, к которому привык в последнее время. Его звонкий крик перекрыл музыку. Очака тряхнула его за плечо, сияя улыбкой. — Я же тебе говорила! Ему понравится. — Она хлопнула его по спине, подгоняя ближе к импровизированной сцене. — Они сто лет в обед не виделись. Кацуки позволил увлечь себя следом, молча наблюдая за тем, как лицо Изуку озаряется светом. Он улыбался так же широко, как Круглолицая, и издалека это наверняка выглядело так, будто два героя из первой десятки окончательно сошли с ума. Но Бакуго было плевать — он разделял ту же тихую радость и облегчение, что и счастливая девушка рядом с ним. Изуку слегка согнул колени, приоткрыв рот в форме буквы «О», которую тут же прикрыл левой рукой, а правой указал на девушек на сцене — они были чуть младше самого Деку в его нынешнем возрасте. У Кацуки мелькнула дерзкая мысль отметить, как глупо он сейчас выглядит, но он промолчал, наслаждаясь этим редким моментом чистого удивления. Три девушки были одеты в форму старшей школы: двое держали в руках гитары, а третья стояла у синтезатора. — Старший братец Деку? — неуверенно произнесла Эри, часто моргая, словно отказываясь верить собственным глазам. — Эри-чан! — взвизгнул Деку, бросаясь вперёд. Он остановился прямо перед ней и принялся расхаживать вокруг, прижимая ладони к лицу. — Ты такая большая! Я ведь помню тебя совсем крохой! Он опустил руку к земле, изображая, какого она была роста. От этого совершенно детского жеста Урарака не выдержала и хихикнула, укутавшись в воротник кофты. — Я же говорила, что он будет рад! — шепнула она. — Старший братец Деку? Это… правда? — карамельно-яблочные глаза девушки округлились от шока. Она быстро огляделась по сторонам, а заметив знакомых про-героев, немного расслабилась. — Несчастный случай с причудой, — коротко пояснила Очако. — А-а… — протянула Эри, снова переводя взгляд на взволнованного Изуку. Его сонная вялость улетучилась без следа, сменившись безудержным счастьем. План Урараки сработал идеально, в чём Кацуки, впрочем, и не сомневался. — Ты такая высокая! — восторженно выпалил он. — Это твои подруги? Привет! Он энергично замахал им рукой, стоя в двух шагах от девочек. От этого простого жеста Урарака вновь захихикала, а Эри застенчиво улыбнулась и начала их представлять. Как выяснилось, младшей из них недавно исполнилось семнадцать, а значит, они были даже старше самого Деку. — Приятно познакомиться! Меня зовут Изуку Мидория, и мне шестнадцать лет, — с гордостью выпалил мальчик. Кацуки чуть не упал от выражения лиц Эри и её подруг. Для них Изуку был кумиром, четвёртым в рейтинге героем, но никак не «Мидорией Изуку» их возраста. Выглядело это сюрреалистично: грозный символ победы стоит перед ними в нелепой одежде с кислотным принтом и сияет идиотской улыбкой. Ситуация стала ещё абсурднее, когда они осознали, что вообще-то старше его. Случись такое с самим Бакуго в его шестнадцать, он бы в жизни не поверил. Если бы Всемогущий подошёл к нему в таком возрасте и начал заводить светские беседы — у него бы точно случился сердечный приступ. Но девочки отнеслись к этому на удивление просто, воспринимая Деку скорее как забавного младшего брата Эри, чем как про-героя. — Вы ведь играли нашу песню, да? — вопрос звучал глуповато, но высокая девочка энергично закивала, подстраиваясь под бешеную энергетику Изуку. — Да! Это была идея Эри-чан. Она долго думала об этом, пока её парень не предложил ей устроить уличный концерт. Лицо Изуку мгновенно исказилось. При слове «парень» его так сильно передёрнуло, что он попытался натянуть на лицо вежливую улыбку, но получилось откровенно зловеще. — Парень? — выплюнул он это слово так, будто во рту у него оказалась тухлая рыба. Урарака согнулась пополам от хохота, зажимая рот руками. Кацуки последовал её примеру, потому что точно такую же реакцию Деку выдал пару недель назад, когда они случайно встретили Эри во время патруля. Зрелище было незабываемым. — Ага! Изуку безуспешно пытался сохранить лицо, но кончики его губ подрагивали, а сам он дрожал, как осиновый лист на ветру. — Мне очень понравилась ваша песня, — поспешно сменил он тему. Эри смущённо улыбнулась: — Я немного переписала её вместе с Джиро, а так — она почти не изменилась. Изуку закусил губу, окинув девушку тяжёлым взглядом, но стоило ему приоткрыть рот, как он тут же захлопнул его обратно с глухим щелчком. Инициативу решила перехватить старшая из подруг: — Так что насчёт вашего знакомства? Эри-чан обычно ничего не рассказывает про тебя… Э-э… Мидория-кун? — она неуверенно произнесла его имя, опасаясь что скажет, что-то не то, но мальчик лишь закивал. — Это было полгода назад… то есть… — он запнулся на полуслове, впервые за этот разговор растеряв всю уверенность, и обернулся на Кацуки с Ураракой. — Восемь лет назад? — он вопросительно уставился на них, ожидая подтверждения, после чего снова нахмурился, глядя на Эри. — Тебе ведь шестнадцать? — Да, — самодовольно ответила она, явно гордясь этим. На глазах Изуку внезапно выступили слёзы. Эри растерялась, не понимая, что смогла его так расстроить, в то время как её подруга в панике замахала руками: — Ты довела героя номер четыре до слёз! Эри, так нельзя! Он же сейчас младше тебя на пару месяцев, извинись! — на самом деле Изуку был старше её на полгода, но Бакуго предпочёл промолчать. Девушка в ужасе уставилась на зарёванного Деку и, низко кланяясь, затараторила: — Мне так жаль! Динамит и Уравити, нам ужасно жаль, что мы довели вашего друга до слёз! Её глаза были размером с блюдца. Она попыталась утянуть за собой и Эри, схватив её за прядь волос, но та лишь отмахнулась, издав возмущённое «Ай!». Игнорируя панику подруг, Эри пристально всмотрелась в заплаканные глаза Деку — стоя так близко, они действительно оказались одного роста, и Изуку, кажется, только сейчас это заметил. — Старший братец… — начала она, и Изуку едва окончательно не разрыдался. Кацуки демонстративно самоустранился от диалога, скрестив руки на груди. — Что случилось? — Ты что, больше не играешь в куклы? — Бакуго даже думать не хотел, какими умозаключениями Деку пришёл к этому выводу. — Мы что, больше не будем играть в монстра щекотки и строить замки из подушек?! О нет, Эри-чан… — он схватил её за плечи, заставив девушку вздрогнуть. — Ты больше не хочешь играть со мной в принцесс и в салоны красоты?! Ты так выросла… — он всхлипнул, яростно вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Тебе со мной больше неинтересно! У тебя даже… у тебя появился парень! Он сделал драматичную паузу, во время которой Эри устало закатила глаза, в точности скопировав фирменный жест своего приёмного отца. — Парни — скотины, Эри-чан! Брось этого идиота, он тебя недостоин! — выпалил он в отчаянии. Кацуки искренне не знал, что забавляло его больше: сам факт наличия какого-то абстрактного парня или истерика Изуку по поводу того, что он пропустил её взросление. Для Деку это пролетело в один миг, и теперь он вёл себя так, будто произошла глобальная катастрофа. — Ты его даже в глаза не видел! — вздохнула она. — К тому же ещё пару месяцев назад ты говорил совсем другое! — Я был неправ, беру свои слова назад! Тебе ещё рано! Шокированная рука Урараки вовремя закрывает рот Бакуго, останавливая его от едкого комментария. На месте Эри он бы уже послал этого идиота папашу-переростка подальше: заявляется значит какой-то придурок и говорит, что твой парень — ничтожество, да ещё и морали читает про возраст. Этот фокус, возможно, прокатывал, когда Эри в третьем классе привязалась к мальчику из соседнего ряда, но сейчас это выглядело ужасно. — Мне шестнадцать, — мягко напомнила она, кажется, прекрасно понимая, как тяжело Изуку даются любые перемены. — Мне тоже! — упрямо буркнул он. — И я считаю, что для этого ещё рано! Парни — звери, а вдруг он… вдруг он будет издеваться над тобой или… съест?! Шикарный аргумент. Кацуки был готов аплодировать стоя. Что бы ни говорила этому ботанику тётя Инко в детстве, её методы воспитания оставляли неизгладимый след. — Съест? — переспросила ошарашенная подруга Эри. — Э-э… ну, в каком-то смысле, — девушка делает паузу, после чего начинает щупать Эри по плечам и талии, изображая обнимашки — о Эри-тян! — она делает свой голос приторно сладким и то как Изуку в ужасе наблюдает за этим заставляет другую подругу подхватит эту шутку. — я тебя так люблю, Эри-тян! Эри изобразила возмущение, слегка толкнув девочек в плечи. Хихикая, самая низкая из подруг прижала Эри к себе издавая закат поцелуя. — Эри-тян, я так по тебе скучаю. Давай я поцелую тебя. Изуку тут же замахал руками: — Фу! Такое даже слушать нельзя! Кацуки внимательно наблюдает за реакцией Изуку, выискивая хоть что-то что могло указать на изнасилования, но он не не видит этого в позе или в словах Деку. Так что закидывает на задворки сознания, помечая на потом. — Почему бы нам не сменить тему?! — выпалила Эри, краснея до самых кончиков ушей. Бедная девушка явно не была готова к столь глубоким и тревожным психоанализам со стороны старшего брата. В своём взрослом возрасте Изуку сочетал в себе гиперответственность и паранойю, а в подростковом теле это выглядело гремучей смесью. По лицу Деку читалось насквозь, что он ещё вернётся к этому разговору, и Кацуки уже мысленно представлял, какой грандиозный скандал тот закатит, стойте им только остаться наедине. В его глазах она всё ещё оставалась той испуганной шестилеткой. Они проболтали ещё какое-то время, вспоминая детские игры и то, как сильно всё изменилось. Мальчик искренне радовался каждой мелочи, а девочки с интересом слушали его истории, охотно делясь своими. К концу встречи Деку выглядел на удивление умиротворённым. Когда они отлучались в магазин за перекусом, Урарака тихо попросила девочек присмотреть за Изуку, на что он недовольно закатил глаза, говоря, что уже не ребенок и сам способен посидеть на месте. Эти слова спровоцировали новый мини-спор между Эри и деку, об ответственности и возрасте, в котором Изуку доказывал, что романтика до восемнадцати лет строго запрещена. Перед уходом он смущённо извинился за свою бурю эмоций и пожелал им творческих успехов. Когда они переходили дорогу обратно, Деку выглядел абсолютно счастливым — так же, как в день школьного фестиваля, когда они выступали на сцене. Эту чистую, искреннюю радость Кацуки не видел на его лице больше восьми лет. Изуку буквально светился изнутри, шагая в сторону здания с вывеской: «Программа для детей всех возрастов. Помогаем с причудами, и не только! «. Самыми крупными буквами было написано: «Программа маленьких героев». Зайдя в здание, Деку неосознанно замедлил шаг, стараясь держаться как можно ближе к ним. Это скорее подсознательное действие — инстинкт. — держаться ближе к знакомым, когда находишься в неизвестном месте. Изуку потирал руки, подавляя дрожь, и слегка закусывал нижнюю губу, рассматривая множество людей. Снаружи агентство Уравити выглядело как обычный многоэтажный офис, но внутри оно было большим и полным различных коридоров и комнат. В нём легко заблудиться, если не знать, куда идти. У каждого входа в коридор стояли охранник и сотрудник. Они мягко улыбались всем подряд, одновременно следя за маленькими детьми. Дружелюбно поприветствовав их, девушка на регистрации бросила быстрый взгляд на Деку, но ничего не сказала, за что Кацуки был ей благодарен. На ней была форма нежно-персикового цвета с полосками по бокам, как на первом костюме Асуи. Они были цвета распустившейся розы — ближе к белому, чем к розовому. В форме также имелись зелёные вставки фисташкового оттенка. Они служили скорее декоративными украшениями, чем действительно важными элементами. Урарака вела их на второй этаж, дружелюбно махая всем детям, пока те указывали на неё пальцами. Она рассказывала что-то о том, как работает её агентство и чем именно она занимается. Но Кацуки не слушал её — он наблюдал за Деку. Его взгляд метался из стороны в сторону, а вопросы летели со скоростью света. Очако не успевала ответить на один, когда Изуку задавал уже другой и тут же начинал анализировать услышанное. Всё это время, пока он говорил, Деку сжимал правую руку, впиваясь в неё ногтями, а затем снова отпускал. Эта привычка немного раздражала Кацуки. Он предпочёл бы, чтобы Деку оставил свою руку в покое и перестал сжимать её настолько сильно, чтобы на коже оставались следы ногтей. Но его опередила Урарака, запихнув в ладонь Изуку ключи от дома. Он удивлённо вскинул брови, но Очако проигнорировала это и продолжила говорить. — Тут мой офис. Знаешь, где занимаешься всей этой бумажной волокитой… — она махнула рукой, показывая, насколько это скучно. Но Изуку всё равно слушал её с интересом. — Вы проводите анализы причуд для детей и разрешаете им пользоваться своими способностями, чтобы понять их природу и суть, а также учите детей управлять ими! Проводите сеансы терапии с детьми и родителями, чтобы у них не возникало конфликтов на почве необычных причуд и… — он набрал воздух в лёгкие. — Это так круто, Урарака! Это значительно снизило бы количество несчастных случаев, связанных с проявлением причуд, а также сократило бы число преступлений и неожиданных использований способностей! У вас есть специальные люди для всего этого, и вау! Вы даже ходите по школам и детским садам, предлагая свою помощь, и всё это бесплатно, оплачивается из твоего и государственного бюджета? Это так здорово, Урарака! Это гениальное решение! Изуку замолчал ровно в тот момент, когда Бакуго ударил его по макушке, выводя из потока бормотаний. Как только он произнёс тихое «ой», Кацуки почему-то замер. Он осознал, что за всё это время Изуку ни разу не пробормотал, что они были рядом. Ботаник, которого никогда нельзя было заткнуть, молчал больше суток. Это слегка удивило Кацуки. Мягко улыбаясь, Очако ударила Бакуго по руке, отчего он зашипел. — С ума сошла, Круглолицая? — Не бей его. В моём агентстве такого не будет, — буркнула она, доставая пару документов и перекладывая их в дальний ящик. Изуку поморщился от их короткой перепалки, после чего перевёл взгляд на бумаги. — Что это? — прошептал он. Урарака секунду помедлила, после чего протянула мальчику досье на одного из детей. Кацуки читал эти документы. Одного быстрого взгляда на фотографию было достаточно, чтобы его лицо исказилось. Парень, чья фотография была прикреплена к документу, несколько недель назад мелькал во всех новостях. Именно Деку привёл его в программу Урараки, но никто из них об этом не говорил. Его причуда называлась «Триггер». Это была очень сильная и грубая способность, из-за которой погибли три человека и ещё несколько получили ранения. Правила причуды были достаточно простыми, но при этом опасными. Если его слюна попадала на кожу человека, у жертвы сразу активировалась причуда. Название «Триггер» было выбрано неслучайно: он мог мгновенно довести способность человека до предела. Так, когда он гулял в парке, то поцеловал какую-то маленькую девочку в песочнице, из-за чего её причуда непроизвольно активировалась на полной мощности. Это была огненная способность, из-за которой девочка сожгла большую часть парка, себя и родителей, пытавшихся ей помочь. Триггер доводил причуду человека до максимума за короткий срок, что моментально перегружало всё тело. Если бы девочка не погибла от огня, она бы точно умерла от передозировки собственной причуды. Просто перегрелась бы и закипела изнутри. Брови Изуку нахмурились, пока он читал. Закончив, он просто мягко улыбнулся и сказал: — Это хорошая причуда. Она связана с внутренними жидкостями организма, а значит, напрямую зависит от состава его слюны. Как кислота Ашидо! Если это так, то в будущем он сможет контролировать вещество в своей слюне, позволяя ему уменьшать количество Триггера. Это ведь чем-то похоже на наркотик? Значит, его количество может влиять как на срок действия, так и на мощность способности. Он мог бы помогать людям улучшить их причуду или узнать приделы, или помочь в сражений, когда герои сражаются с сильными злодеями уровня Всемогущего! Изуку продолжал говорить, но Кацуки уже не слушал его. Он не удивлялся словам Деку: его способности к анализу всегда были высокими. А с учётом того, что в досье было написано лишь: «Триггер. Способен увеличивать силу до критического момента с помощью контакта со слюной», — всё это действительно впечатляло. Хотя Кацуки давно перестал чему-либо удивляться, если это было связано с Деку. Он не мог избавиться от мысли, что мальчик перед ним выглядел иначе. Вчерашние воспоминания и вопросы всё ещё стояли в голове оглушительным всплеском. Как такой человек, как Изуку, который видит во всём хорошее, может стать настолько замкнутым всего за одну ночь? Что именно делает Изуку таким? Он открывается ему или кому-то ещё, но уже на следующий день ведёт себя так, будто ничего не произошло. Словно он никогда ничего не говорил и вообще не упоминал о себе. Кацуки считал, что не может понять Изуку. Не может понять, как именно тот думает, и не может выяснить, что движет этим ботаником. Они дружили с самого рождения. Кацуки должен был знать о нём всё — даже больше, чем всё. Но сейчас, когда он думал об этом, ему становилось ясно: сколько на самом деле Изуку позволяет им знать о себе? Он даже не помнил, какой у Деку любимый цвет. Конечно, он знал о ботанике многое: как тот будет реагировать на разные ситуации, какие вещи вызовут у него радость, а какие — отвращение. Он знал, чем Изуку занимается в свободное время и чем пренебрегает. Он знал об этом ботанике больше, чем сам думал. Но так ли это? Какой у Деку любимый цвет? Какой фильм ему нравится больше всего? Что произошло с ним во время ухода из UA и о чём он думал, когда оставался совсем один? Кацуки не знал этого. То, что он недавно узнал об изнасилованиях, само по себе было чудом. И хотя это было не точно, Кацуки действительно ничего об этом не знал. Он даже в мыслях не мог представить себе ничего подобного. Что ещё он не знает об Изуку? О чём тот молчит, когда находится за закрытыми дверями, и кому смог бы рассказать об этом? Мальчик, которого сейчас видел Кацуки, совсем не походил на туманное воспоминание из больницы. Сейчас он выглядел живым и настоящим. Это был не тот Изуку, который стал учителем, и не тот, кто закончил войну. Те его версии — или, скорее, неизбежное будущее — выглядели и двигались как марионетки, живые куклы, действующие на автомате. Их глаза давно погасли. Но и у этого Изуку они тоже угасали. Хвойные радужки Деку были такими же глубокими, как чаща леса. В них легко было потеряться. Среди этой листвы не было места солнцу, а на земле ничего не росло, кроме мха. В этом лесу было холодно и влажно. Там не росли цветы и даже не было грибов. Редкую траву съедали в ту же секунду, как она появлялась. Изуку выглядел сломленным, но всё ещё держался, цеплялся за жизнь и остатки радости. Бакуго не мог не думать о том, что волнуется за Изуку. Тихое утро в больнице окутывает его. Запах стерильно чистых полов и медицинских приборов забивается в ноздри, когда Кацуки вспоминает тот день. Он сидит на краю больничной кровати в UA. Исцеляющая Девочка ушла пару часов назад, оставив их одних. Мидория Изуку укрыт белым одеялом. Его взгляд расфокусирован, и он не совсем понимает, где находится. В таком состоянии Изуку пребывает уже три дня — намного дольше, чем в прошлый раз. Тогда это длилось всего час. Врачи предположили, что это тяжёлый приступ диссоциации, но он не был на него похож. Скорее, это был ступор или полная кататония. Даже сквозь воспоминания Бакуго чувствует этот всепоглощающий страх в груди. Он не знает, чем вызвано это состояние, и никто другой тоже не знает. Деку просто впадает в него раз через раз и даже не говорит, что с ним происходит. Но это не так страшно, как его молчание. Нервная система Изуку не справляется, из-за чего организм словно перезагружает себя. Тяжело вздохнув, Кацуки переводит взгляд на флуоресцентные лампы. Их свет отражается от пола и потолка, освещая бледное лицо Деку. Если бы фантазия Кацуки была такой же богатой, как у Каминари, он смог бы представить, что Изуку просто спит. Но он не Денки и не обладает подобным воображением, поэтому ему приходится мириться с этим. Несколько кудряшек мальчика прилипли ко лбу. Когда Кацуки тянется, чтобы убрать их, его рука резко контрастирует с цветом кожи Изуку. Тот бледен, как фарфор, а руки Бакуго покрыты ссадинами и волдырями. Они красные и воспалённые. Наклонившись ближе, Кацуки чувствует только запах тишины — такой громкой, что у него из ушей течёт кровь и его тошнит. Мальчик, лежащий на кровати, никак не может быть Деку, которого знает Кацуки. — Каччан… Голос Изуку смешивается с его собственным дыханием. Оно такое быстрое, что в лёгкие не попадает ни капли воздуха. Но голос Изуку спокоен, как сталь. Он шепчет эти слова так, будто тонет. Тонет так давно, что его уже нельзя спасти. Подняв голову, Кацуки не видит никаких изменений на лице ботаника, и от этого его грудь сжимается в беззвучном крике боли. Глаза щиплет от переполняющих его эмоций, и Бакуго сильно сжимает край одеяла, почти разрывая его. Несколько капель горячих слёз падают на лицо Изуку и тут же растекаются по его щекам. Они пересекают их в тех же местах, где проходят шрамы, словно очищая их. Но на самом деле они ничего не очищают. Кацуки пытается представить, что эти слёзы не его, что это Изуку плачет и извиняется перед ним за то, что напугал его. — Каччан… Шёпот Изуку пронзает клетки Кацуки, и внутри него всё ломается. Вновь бросив взгляд на губы Деку, Бакуго понимает, что тот ничего не говорит. Это лишь воспоминание о его голосе. Желание Кацуки услышать именно эти слова. И он слушает. Не пытается заткнуть голос в своей голове, когда лежит рядом с ботаником. Изуку такой холодный, что Кацуки кажется, будто тот больше никогда не проснётся. Изуку сидит неподвижно, глубоко погружённый в себя. Он не реагирует на тёплое дыхание Бакуго и тихие слёзы, которые текут по его щекам. Ещё несколько лет назад было бы унизительно плакать перед Деку, но сейчас Кацуки ничего не может с собой поделать. — Каччан, подожди меня! Писклявый голос маленького мальчика становится всё громче. Он заглушает бешено стучащее сердце Бакуго и приглушает всё вокруг. — Каччан… На этот раз голос звучит обеспокоенно, давая понять, что это совсем другое воспоминание. — А мы останемся друзьями, если у меня будет плохая причуда? В конце писклявый голос Деку ломается. Он находится на грани слёз, и Кацуки тоже больно. Его сердце сжимается, готовое снова разорваться. Он прекрасно помнил врачебные упрёки: «Никаких стрессов». Но Кацуки не мог назвать Изуку стрессом, потому что, если он так скажет, то больше не сможет отделить эту мысль от фигуры Деку. Ему хочется ответить на этот глупый вопрос, хотя единственный звук, который он может издать, — влажный всхлип. — Мы станем героями вместе! Моргнув пару раз, Бакуго пытается восстановить зрение. Оно всё ещё размыто и не позволяет ему видеть полностью, но в этом и нет необходимости: фигура перед ним выглядит ужасно. Тёмно-болотные глаза Изуку слегка открыты, но он не видит. Он даже не слушает его. В тот единственный раз, когда Бакуго решил поговорить с ним, Деку не слушает. — Я больше не собираюсь быть грушей для битья! Тупой ты идиот. Прислонив голову к груди Изуку, Бакуго мечтает о том, чтобы этот голос замолчал. Пусть он перестанет говорить, хотя другая его сторона вопит от одной лишь мысли о том, что он ничего не услышит в кабинете медсестры, кроме тихого писка приборов. Если бы в этой комнате был кто-нибудь ещё, Кацуки не смог бы остаться здесь надолго. Но сейчас ему было плевать. Он испытывал лишь глубокую ненависть. — Какого чёрта… — шепчет Кацуки через секунду. — Ты такой долбоёб, Деку. Его голос надламывается, и Кацуки приходится сдерживаться, чтобы не ударить по стене от безысходности. Этот приступ Изуку случился ночью, когда он отказался сидеть с ними на общей ночёвке, а Кацуки позволил ему уйти. Если бы он только остановил Деку, пошёл за ним в лифт и остался рядом… Что случилось бы тогда? Были бы они сейчас здесь? Наверное, нет. Бакуго должен был загнать Деку в угол и избить его почти до полусмерти, пока тот не поделился бы своими переживаниями. Но нет — Кацуки был так увлечён собственными проблемами, что наивно предполагал: Деку сам догадается рассказать кому-нибудь. Что все эти быстрые взгляды, полные разочарования, и беззвучные крики о помощи найдут выход и он выговорится. Но когда Кацуки думал, что это случится? Он ждал так долго, как только мог, и этого оказалось слишком много. Его попытки стать лучше и позволить Изуку быть самим собой обернулись вот этим. И самое ужасное — Бакуго не знает, откуда это взялось. Он чётко дал понять, что Изуку может прийти к нему, что его двери всегда открыты. Но тот решил иначе, и от этого Кацуки было больно. Доверяет ли Изуку ему? Нет. Наверное, нет, раз он не приходит к нему. Тогда кому он доверяет? Рука Кацуки нагревается и шипит. Она находится в нескольких сантиметрах от щеки Изуку, и Бакуго почти хочет прислонить её к нему. Сжечь ему волосы или оставить небольшой шрам — сделать что угодно, лишь бы увидеть, как Деку просыпается. Он хочет причинить ему боль, потому что это единственный понятный способ показать, что он чувствует. Изуку всегда лучше понимал через удары. Но сейчас это не то. Ему нужна драка, а Деку — покой. Кацуки жалеет, что не устроил драку раньше. Его влажное дыхание заглушается простынями, и он находится на грани взрыва — мощного и жёсткого, способного разрушить всю академию. Его плечи дрожат так же сильно, как земля во время землетрясения. Он бы отдал всё, чтобы услышать бормотание идиота. Изуку давно не бормотал. Казалось, он будто разучился это делать. — Почему ты не пришёл за помощью к кому-нибудь? Блядская Круглолицая или тупорылый Очкарик, да даже я! Ты… я тебя так сильно ненавижу. Ты знал это, Изуку? Он набирает воздух в лёгкие и сильно сжимает руку Деку. В лёгких нет воздуха, а в ушах так громко, как никогда не было даже во время самых сильных взрывов. Ощущение в конечностях настолько сильное, что Кацуки падает. В ноздри ударяет сильный запах медикаментов. Изуку больше не пахнет мятным шампунем, от его тела не исходит запах пота. От него пахнет смертью. Такой же вязкой, как чувство внутри Кацуки. Смерть, которая не забирает тело. Это не та смерть, которую он пережил, и не та, которую видел на войне. Это нечто более глубокое, настолько глубокое, что рука Кацуки застряла бы, если бы он попытался вскрыть всё это. Это та смерть, которая наступает только после тишины. Когда человек ещё способен двигаться, улыбаться и смеяться, но его внутренности уже прогнили, а в глазах не осталось ничего, кроме темноты. И Кацуки не знает, что это, откуда оно взялось, что именно ему нужно взорвать и какую часть Изуку исцелить. По какой причине всё, что он сказал ему на войне, не помогло? Что он должен сделать, чтобы всё стало нормально? Может быть, дело в его причуде? «Один за всех» угасает вместе с Изуку? Вдруг он забирает его с собой, а Кацуки не может узнать этого, потому что ботаник не хочет, чтобы он знал. Он хочет умереть как герой, как бродячая кошка, которая покидает свой дом задолго до того, как умрёт. Молча и без шума они покидают свой дом, чтобы не видеть боли. Чего хочет этот ботаник? Зачем он так делает? Оставляет их с догадками, на которые они не способны ответить. Деку эгоист. Он ведёт себя как животное перед смертью. Но даже животные дают людям шанс спасти их. Изуку хуже животных. И Кацуки не знает, чем заслужил всё это. Он даже не знает, чем Изуку заслужил всё это. Потому что почему? Почему от мысли о том, что у Изуку так много проблем, в его груди образуется дыра, а в желудке становится настолько пусто, что его тошнит? Если Изуку хочет умереть, то он должен был сделать это на войне. Не сейчас, когда всё должно быть хорошо. Не в эти дни, когда его причуда находится на пике расцвета, готовая погаснуть в любой момент. Угольки. Тупые угли в теле Изуку, которые рушат все их мечты и самого Деку. — Я ненавижу тебя, — шепчет Кацуки. Это единственное, что он может сделать. Единственное, на что способен. Говорить. — Я ненавижу тебя, Изуку, потому что не понимаю тебя. Я не знаю, что для тебя значит наша дружба, не знаю, что означают эти взгляды. Я ненавижу тебя, потому что ты неправильный. Ненавижу, потому что ты закрываешься от меня так же быстро, как открываешься. Если сегодня ты скажешь мне что-то, то завтра уже уйдёшь. Отдалишься, будто для тебя это мелочь, пустое слово. И я ненавижу это. Он сдерживает всхлип, ударяя по подушке с силой, немного большей, чем ему хотелось бы. — Я ненавижу тебя за то, что ты больше не стараешься стать героем. Раньше, беспричудный, ты ведь хотел им быть. Так почему? — Ненавижу, что твои угольки гаснут. Я хотел превзойти тебя, Деку. Хотел стать лучше избранного. Но ты ведь делаешь всё так, как хочешь. Ты блядский эгоист, ясно тебе? Я так ненавижу тебя, что убью, взорву к чёртовой матери! Ясно? Ясно?! Ответь мне! Под конец его голос срывается в тихий шёпот. — Я ненавижу тебя, потому что ты ничего мне не говоришь. Его последние слова звучат как камень в душе, но Кацуки терпит. — Ненавижу. Эти слова становятся частью Бакуго. Они были с ним с самого рождения и, кажется, останутся до самой смерти. Ненависть, которая пугает всех вокруг, кроме самого Изуку. Но как бы Кацуки ни ненавидел его, Изуку всё равно не реагировал. Он был таким же, как в средней школе: позволял всем его словам проходить мимо, не задевая себя. Отличие лишь в том, что тогда это были ругань и оскорбления, а сейчас они звучали как крик о помощи, на который никто не приходил. И Кацуки сглатывал это чувство, загоняя его внутрь. Ему казалось, что он ощущает себя преданным, но на самом деле это он предал Изуку. Ему стоило сильнее давить. Из воспоминаний его вырвал тихий писк телефона. Бакуго потянулся за ним, хмурясь, когда увидел, от кого пришло сообщение: детектив, расследовавший дело Изуку, прислал ему какое-то видео. И почему-то от этого смазанного изображения Кацуки испытывал намного больше эмоций, чем ему хотелось бы. Отложив телефон в сторону, он поднял взгляд и встретился с тихим голосом Изуку, рассказывавшего Очако обо всех возможных способах применения других причуд из документов. Он слышал разные теории, догадки и предположения, от которых больное сердце Бакуго заливалось кровью, а затем тут же расслаблялось. Если он сейчас прикроет глаза, то попадёт в мир, где Изуку остаётся самим собой. Таким же непутёвым ботаником, каким Кацуки помнил его в детстве, а не тем, кем он станет в будущем. Тем Изуку, который никогда не должен был исчезать. Тем, кто стал героем и будет героем для себя. Кацуки почти не хотел думать о том, что через пару дней всё вернётся на круги своя: те же крики, скандалы и пустые взгляды. Но он пытался насладиться тем, что имел, и чувствовать то же, что чувствовал в первый год их обучения. Может быть, он и был эгоистом, раз наслаждался этим моментом спокойствия. Ещё спустя несколько часов они отправились домой. К ним в гости зашли Ашидо и Киришима, отчего Изуку буквально засиял. Их общий ужин начался с глупых историй и вопросов. Изуку рассказал про Эри и очень недовольно забурчал, когда упомянул неизвестного парня девушки. Он сделал из этого настоящую сцену, выставляя всё в самом ужасном свете, отчего Эйджиро в ужасе посмотрел на Ашидо. Та лишь рассмеялась, знакомая с подобными выходками Изуку: в тот день они вместе были на патруле, так что эта скандальная сцена была известна и ей. Их ужин подходил к концу, когда Кацуки вновь достал телефон. На этот раз детектив поставил три восклицательных знака и написал капсом: «ЭТО СРОЧНО». Бакуго открыл видео, не совсем уверенный, что именно это «важное» могло означать. Экран на мгновение потемнел, после чего на нём появилось видео со статическими помехами. Кацуки цокнул языком, ожидая, когда изображение полностью загрузится. Качество видео не улучшилось — скорее, наоборот, стало ещё хуже, — но он всё же мог разглядеть среди толпы двух неподвижных людей: одного в кепке, а другого — с пушистыми зелёными волосами. С того этажа, откуда велась съёмка, из-за плохого качества камеры было почти ничего не видно. Экран снова мигнул — на этот раз показывая изображение ближе и чётче. Лучше бы Кацуки этого не видел. Паника — жаркая и обжигающая — облила всё его тело с головы до ног. Ощущение было таким, словно его облили водой и подключили к высокому напряжению. Кадры на экране телефона вспыхивали слишком ярко, и Кацуки едва не выронил его. Алые глаза широко раскрылись. Громкий крик отчаяния почти вырвался из его груди, когда он вцепился в футболку. Кацуки не верил в это. Он совершенно не хотел верить тому, что видел. Он усмехнулся — грубо, громко и настолько пронзительно, что разговоры за столом тут же стихли. Кацуки не чувствовал ничего, кроме дикого страха. Он медленно поднял глаза и сразу впился взглядом в изумрудные глаза Изуку. Тот сидел так спокойно, как только мог, словно уже догадывался, что именно Кацуки увидел на своём телефоне. Но Бакуго этого было недостаточно, потому что ужас, скрывавшийся внутри него, был несравним ни с чем из того, что он чувствовал раньше. Опустив взгляд, Кацуки заметил то, чего не видел до этого, и понял, что это, кажется, стало переломным моментом. Фасад Бакуго, который он так тщательно выстраивал годами, после того приступа Изуку мгновенно рухнул. Будто у него вырвали почву из-под ног и бросили его в яму. Он снова поднял глаза. Единственное, что он мог сказать, — тихий смешок. Потому что ему больше нечего было говорить. Долгие часы размышлений привели его к тому же пути, с которого всё началось. Два изумруда в глазах Изуку были такими тёмными, а веснушки почти неразличимыми. Теперь он выглядел как воин, которому нет дела до отдыха. Он казался сильным, хотя Кацуки знал, что скрывается за всем этим, и ему совершенно не нравилось то, что он видел. — Кец? — попыталась позвать его Ашидо. Все молчали, наблюдая за тем, как они ведут молчаливую войну взглядами. Казалось, Кацуки начинал проигрывать, но он играл грязно, так что Изуку пришлось сдаться. Резко потянувшись через стол, Бакуго грубо схватил мальчика за руку. Он старался не думать о том, что она была вдвое меньше его собственной. Слова Кацуки звучали как яд — яд, который не убивает сразу, а оставляет жертву корчиться ещё несколько дней, прежде чем она умрёт. Изуку терпел. Он даже не вздрогнул. — Куда ты ушёл, когда мы были в торговом центре? — прошипел Кацуки. Его голос был напряжённым и не становился тише. Изуку даже не моргнул, отчего ладони Бакуго нагрелись и он сильнее сжал его руку. — Ой, что это у нас тут? Что вы делаете, парни? — Киришима попытался вмешаться, придвинув к руке Кацуки свою ладонь. — Деку нам расскажет. — Ты же знаешь ответ, Каччан. Он был таким холодным. Его слова физически ударили Кацуки по лицу, и тот почти застонал. Страх за жизнь ботаника ощущался так же сильно, как в любой другой критической ситуации. Возможно, Кацуки действовал слишком быстро. А может быть, наоборот, недостаточно быстро. Но видео на экране чётко показывало мужчину, который, судя по всему, изнасиловал Деку. И Кацуки был в панике — в такой блядской панике, потому что Изуку молчал. На видео он прижимался к мужчине. Он молчал, когда они нашли его, и молчал сейчас. Почему Изуку снова закрывался от него? Что Кацуки делал не так? Он почти срывался, потому что внутри него было слишком много всего: эмоций, чувств и ужаса. Всё это давило на его голову, заставляя думать быстрее. Под таким давлением он почти ничего не ощущал, кроме страха. Он не мог оставить всё как есть. Это произошло по воле судьбы, и он не мог с этим смириться, потому что Деку сбежит раньше, чем Кацуки успеет открыть рот. Он уйдёт так далеко, что на этот раз никто не сможет его найти. Бакуго разрывался между желанием успокоить своё дикое дыхание и необходимостью сказать Изуку, что всё в порядке. Но когда Кацуки Бакуго вообще был тем, кем хотел? Рука Изуку дрогнула в ту же секунду, когда Кацуки замешкался. Ледяной взгляд стал ответом на его вопросы. Он не собирался отвечать ни на один из вопросов. И это молчание было таким же шумным и громким, как слёзы Деку. Только если слёзы означали, что внутри бесполезной оболочки всё ещё что-то есть, то молчание говорило: там пусто — спасать больше некого. От этого Кацуки перестал дышать. Корни той смерти, которая погубила будущее Изуку, уже появились. Он никогда не спасался от этого оглушительного закона пустоты. Деку был оболочкой, внутри которой уже некого было спасать, но всё ещё отчаянно цеплялся за невидимый шанс на помощь. Кацуки паниковал, не понимая, как себя вести и что сказать, как выстроить разговор, чтобы Изуку не замкнулся в себе. Но Изуку уже сделал это. Играл ли он до этого с ними в счастливую дружбу или всё было по-настоящему? Теперь это уже не имело смысла. Сердце Бакуго сжалось. Он всё ещё не дышал, и вокруг тоже, казалось, никто не дышал. Воздуха стало слишком много, и это пугало. Кацуки боялся того, чего не знал, и цеплялся за то, что знал, когда испытывал страх. Он заменял его гневом. Через пару секунд его ноздри расширились, впитывая запах почти съеденной еды. Он пытался заземлиться, чтобы этот крик не был похож на те, которые он издавал обычно. Этот был скорее отчаянным, чем яростным. Он глубоко зарычал, разрывая остатки уюта в комнате. Его причуда пульсировала под кожей, и от него пахло лёгкой сладостью. Изуку не двигался, предпочитая следить за Кацуки в тихом приглашении начать этот разговор. Деку знал то, чего не знал Бакуго. Он был намного терпеливее него и ждал — ожидал, пока эти острые клыки не вонзятся в его израненную кожу. В раны, оставленные самим Бакуго. В какой-то степени Кацуки чувствовал себя загнанным в угол зверем, который мог только кусаться и царапаться. Он боялся так же сильно, как вибрировала его грудь от низкого рыка, заставлявшего вздрагивать всех, кроме Изуку. — Повторяю ещё раз. Потому что это не шутки, Деку. Где ты, блять, был? Он терял контроль. Впрочем, он вообще никогда им не владел. И Изуку ответил ему так, чтобы эта бомба замедленного действия наконец взорвалась. Дикая буря накрыла Кацуки волной. — Ты же знаешь, Каччан. Его голос не звучал издевательски — скорее, безэмоционально. Бакуго хотелось думать, что это защита, что Деку так прячет эмоции. Изуку отвернулся, крутя палочки в руке. — Мы можем поговорить об этом в другой раз? И Бакуго закричал. Он взорвался от чистой ярости и страха, потому что Изуку снова уходил. Сбегал от них без ответов. Господи, как же Кацуки было страшно представить, что на этот раз это навсегда. Что, если следующий приступ заберёт его навсегда? Он не мог отпустить Изуку. Не так. Не сейчас. — Нет, — рявкнул Кацуки, намного грубее, чем хотел. Все остальные молчали. Они были готовы вступить с ним в схватку, но при этом старались дать Бакуго время разобраться со всем самостоятельно. — Что это за чертовщина, Деку? — Со мной всё нормально. Он просто случайно наткнулся на меня, и мы поговорили. Старый знакомый, понятно? — Изуку прошипел на него, недовольный самой сутью этого разговора. От смысла его слов Кацуки усмехнулся. — Люди не встречаются с грёбаными насильниками. Они, блять, не болтают с ними о погоде и не обнимают их! Какого хрена ты вообще мне врёшь? Какой ещё скандал ты собираешься устроить, а? — Я устраиваю скандал? — удивился Изуку. Он не особо любил скандалы, но у Кацуки всегда получалось вывести его из себя, и это было не то, чем Изуку гордился. Особенно сегодня. — Да! Большое шоу! Что за хуйня? Я, блять, не понимаю, какого чёрта ты вообще молчал. Ты, наверное, не понимаешь, да? Давай я объясню твоей больной голове более доступным образом. Ты ушёл от нас, чтобы встретиться с человеком, который трахнул твою задницу? — от собственных слов горло Кацуки обожгло. Он кричал, вызывая удивлённые вздохи двух девушек, сидевших рядом, но ему было плевать. Единственное, о чём он мог думать, — Изуку позволяет прикасаться к себе убийце и маньяку, не задумываясь о том, что подумают другие. — Тебе, блять, понравилось или что? Какого чёрта, Изуку?! Голос Кацуки был таким же отчаянным, сколь и грубым. Он говорил всё, что приходило в голову, лишь бы объяснить Изуку, что происходящее ненормально. — Что? — Изуку яростно крикнул в ответ. — Он никогда… Что за… Никогда такого не было! Ничего не было! Да, он хотел убить меня, да, он плохой человек, но всё же человек. И с чего это тебя вообще интересует? — Собираешься оправдываться? — прорычал Кацуки. — Оправдываешь того, кто причинил тебе боль? Того, кто… Нахуй ты вообще пошёл с ним разговаривать? Кацуки было страшно от одной мысли о том, что Деку, находясь в своём самом уязвимом положении, идёт прямо в пасть льва. Его тело вибрировало, и от безысходности он смахнул всю посуду на пол, пожалев об этом спустя секунду. Но он не успел сказать ни слова, как Изуку продолжил: — Какое тебе дело, Каччан?! Со мной всё в порядке, видишь? Я живой! Это было не так. Если бы с ним всё было в порядке, они бы сейчас не говорили об этом. Безликое лицо пустоты вновь отразилось в глазах Кацуки. Его сердце стучало так быстро, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Изуку было больно, и он молчал. Это была та самая рана, которую Кацуки не мог исцелить. — Я, блять, вижу, что всё не так! Он не знал, что делать, и от этого ему хотелось кричать в пустоту. Громко. Он действительно облажался сильнее, чем когда-либо, чёрт возьми. Но что было ещё хуже — он не знал, как именно сказать об этом Изуку. С чего ему начать? Он не мог просто взять и сказать: «Эй, в порыве обиды, гнева и всего этого дерьма, которое копилось несколько лет, я решил выплеснуть всё на тебя». Он никогда не был силён в словесных баталиях. Кацуки был воплощением грубой силы и действия. И он показал свои чувства действиями — довёл Изуку, набросился на него, как волк на ягнёнка, который не способен защитить себя, пока не вспомнил, что у этого маленького животного тоже есть средства защиты. Кацуки вёл себя так, будто собирался убить его. Возможно, он уже сделал это. За всю свою жизнь Бакуго столкнулся с таким количеством видов смерти, что уже не мог вспомнить их все. Необязательно прикасаться к кому-то, чтобы причинить ему боль, и не всегда нужны оружие или причуда, чтобы оставить смертельную рану. Он уже делал это однажды — убил все мечты Изуку, а затем вместе с ними умер и сам Деку. Жизнь пустой оболочкой внутри отвратительна. И хотя сам Кацуки никогда не был на этом месте, он всегда мог видеть последствия подобной жизни. И как бы он себя ни утешал, факт оставался фактом: он вновь убил Изуку. Вновь стал тем, кто всё испортил. Но, в отличие от прошлого раза, теперь у него уже не будет шанса всё исправить. Не сейчас, когда в глазах Деку больше ничего нет. Кацуки не знал, что делать. Он всегда был выше Изуку, но сейчас разница в их росте приобрела особое значение. Кацуки не чувствовал себя выше. Он казался намного меньше того, кто стоял рядом с ним. И это точно был не Деку. Кто угодно, только не он. Мальчик вытянул руку. Она не дрожала, но выглядела так, будто уже повидала больше горя, чем должна была. Изуку оборвал Кацуки на полуслове, протягивая ему ладонь. — Позвони маме, Каччан. Его имя звучало неправильно — слишком остро, чтобы его можно было правильно понять. Кацуки бросил взгляд на толпу, на их небольшую компанию. Он искал в лицах что-то, чего сам не понимал, но, не найдя, снова посмотрел в глаза мальчика. И в этот момент Бакуго увидел лишь пятно. В нём не было места свету или надежде, смирению или гневу. Эти глаза напомнили ему глаза Все-за-одного — не цветом и не формой, а чем-то более глубоким, чем-то внутри них. Они напоминали ему безликий взгляд Все-за-одного. Очако двинулась первой: — Я думаю, нам надо всем успокоиться. Изуку, мы хотим помочь тебе, а не стать твоими врагами. Тебе не нужно постоянно защищать нас. Мы не хотим твоей защиты. Эти же слова она кричала ему несколько лет назад. Но, в отличие от того раза, Изуку больше их не слушал. В выражении лица Урараки было что-то, что ясно говорило Кацуки: для него они больше не друзья, а очередные взрослые, причиняющие ему боль. В итоге Бакуго всё-таки набрал номер своей матери. Прошло несколько долгих минут, в течение которых никто не двигался. Такой резкий перенос внимания на другое изменил всё. И Кацуки не знал, что ранило его сильнее: то, что Изуку всё-таки сбегал от него, или то, что прятался в единственном доступном ему месте, которое не было связано с друзьями. С его стороны это было логично: если он знает Бакуго, значит, знает всё. Ему хотелось уйти, и единственным доступным человеком была его мать. Но что тогда было делать Кацуки? Он подождал несколько секунд, после чего попросил передать трубку тёте Инко. И как только её неуверенный голос прозвучал из динамика телефона, Изуку изменился: он вздрогнул, а потом полностью задрожал. Он поднял руку выше, ожидая, когда наступит его очередь говорить, и в этот момент что-то сломалось. В болотной гуще его зрачков больше не осталось места для света. Изуку прижал телефон к уху и тихо прошептал: — Мам… Его голос надломился ровно один раз. Кацуки отвернулся от него. Он посмотрел на Ашидо, а затем на Очако. В её лице он увидел то, что искал до этого. — Я хочу домой, мам, — сказал Изуку. Он вышел из комнаты, и эти слова стали последним, что они услышали перед тем, как дверь тихо хлопнула, образовав непробиваемый барьер между ними. У Деку всегда была особая связь с матерью, которую Кацуки так и не понял спустя столько лет.

***

Она складывает купальник в сумку, готовясь выйти из номера и пойти вместе с Бакуго. В их номере светло: шторы полупрозрачные и совсем не прикрывают яркий солнечный свет. Она мечтала поехать в отпуск на острова с того момента, как родился Изуку, но в итоге смогла сделать это только спустя двадцать четыре года после его рождения. Подняв голову, она встречается взглядом со своей подругой детства, Мицуки Бакуго — женщиной, которая смогла вытянуть её на отдых. — Жаль, что мальчики не поехали, — тихо говорит Инко, накидывая поверх своего платья парео. Её фигура сильно изменилась с того момента, как сын был маленьким, и Инко не может сказать, что гордится потерей прежней стройности. — Ой, да ты же знаешь, Кацуки бы устроил скандал, и мы бы с ним точно перессорились. Он совсем вырос и начал диктовать свои правила везде. Впрочем, в детстве он тоже был таким, не то что твой Изуку. Золотце такое: спокойный, дружелюбный. Вот чему надо было учиться Кацуки у него! — под конец голос Мицуки становится грубым; она сжимает руки в кулаки, будто представляет, что именно она делает со своим сыном. Мягко улыбнувшись, Инко делает небольшой пучок, вспоминая своего сына. — Думаю, Изуку волновался бы на каждом шагу. Он такой занятой в последнее время, у него совсем не хватает времени на меня и отдых. — Правда? — удивлённо вздыхает Мицуки, доставая из холодильника прохладный лимонад. — Кацуки говорил мне, что у твоего сына были проблемы на работе. Он упоминал, что Изуку мечется туда-сюда, как угорелый, но я не думала, что всё так плохо. — На самом деле всё не так уж и плохо, просто я боюсь, что он снова начал доводить себя. В детстве он всегда мечтал стать героем, а потом, когда его причуда исчезла... — Инко вздохнула, подбирая нужные слова. Разговоры о детях всегда радовали её, но как только речь заходила об Изуку, всё почему-то становилось таким сложным. Её мальчик вырос и стал мужчиной, хотя она до сих пор видит в нём тот свёрток, который принесла медсестра после родов. Крошечное личико с молочно-фисташковыми глазками и пухленькими губками, личико, усыпанное бледными звёздочками-веснушками, и густые волнистые волосы. Она до сих пор помнит, как эти пальчики сжимали её палец. Такой крошечный. Совсем не похожий на того мужчину, которого показывают по телевизору. — Когда его причуда исчезла, я подумала, что всё... пропало? — она усмехается, понимая, что это не то слово, которое она хотела сказать. — Понимаешь, в его глазах всё потухло, как будто больше не было того мальчика, с которым я прожила больше десяти лет. Будто его забрали и оставили мне кого-то другого, не моего сына. Мицуки слушает её, не прерывая. В глубине души Инко понимает, что ей тоже неприятна эта тема. Она так же, как и она, видит в Кацуки маленького мальчика, который устраивал истерики на улице или плакал, когда его обижали. Он сильный, но с мамой всегда был более терпеливым. Наверное, именно это и является их совместным наказанием: их дети — герои, а быть героем значит жертвовать. — Ну ладно, не буду нагонять ужаса. Что насчёт того, чтобы выйти на улицу и искупаться в бассейне? — её голос становится более радостным, когда она отгоняет плохие мысли. У Изуку эта паническая черта точно от неё. — Согласна. Мы же всё-таки приехали сюда ради отдыха, а не обсуждать наших детей, — она махнула рукой в молчаливом жесте «какая разница». — Тем более, я всё детство этого сорванца мечтала, чтобы он поскорее вырос и оставил меня одну. Дети — они такие дети. — Это точно, — Инко улыбается, открывая дверь и выходя на лестничный пролёт. На территории отеля, в который они заселились, есть несколько бассейнов, но Инко хотела бы подняться в горы к источникам. Купаться среди леса намного приятнее, чем на виду у большого отеля. Так что они направляются наверх. Жара спала, сейчас они едут ближе к вечеру, когда народу почти не должно быть. Они едут на маленькой машинке для четырёх человек без дверей; водитель, один из сотрудников отеля, подвозит их до нужного места и желает хорошего вечера. Он заберёт их ближе к восьми, а это значит, что у них есть столько времени, сколько они захотят. Горные пейзажи закрыты высокими деревьями, но даже сквозь них Инко может видеть верхушки гор. Изуку бы понравилось. Солнце начинает опускаться, озаряя всё лавандовым оттенком с ярко-огненными облаками. Инко считает, что это лучший совместный отпуск с подругой. В детстве они часто ходили с Мицуки на пляж и баловались там, подцепляя парней за компанию. Сейчас же они всё ещё остаются теми же девочками, только старше и уже с мужьями. Муж Инко погиб несколько лет назад, но его компания всё ещё высылает ей большую сумму денег каждый месяц, а муж Мицуки, Масару, остался дома в родном городе, где вырос Кацуки. Так что на выходные они приехали только вдвоём, и Инко не может не радоваться этому моменту: она наконец-то может насладиться временем для себя. Это звучит странно, потому что её жизнь много лет крутилась вокруг одного-единственного мальчика. Возможно, из-за этого она вырастила более привязанного ребёнка, чем Мицуки — их методы воспитания очень сильно отличались, так же как и характеры. — В детстве я хотела отвезти Изуку сюда, но так и не успела накопить нужную сумму... — зайдя в воду, Инко дрожит от тепла. Её влажные волосы обдувает горный ветерок, и он намного приятнее, чем она ожидала. Сидеть на горячих камнях тоже оказалось приятнее. — Понимаю тебя. Помню, как нам было по двадцать с чем-то, и мы дали друг другу обещание, что уедем вместе на край света, — Мицуки улыбается, брызгая на подругу. От этого Инко тоже смеётся; они совсем не изменились с того момента, как им было по восемнадцать. — Я этого не помню, — усмехнувшись, Инко тоже плещет в сторону подруги. Волна обливает её острые волосы, так что они промокают и падают вниз. Морщинки на её лице слегка разглаживаются, когда она поворачивается в сторону заката. — Думаю, мы в какой-то степени выполнили это обещание? — Да... — их прикрывает громкий звук звонка из сумки блондинки. От этого брови Мицуки взлетают вверх, и она недовольно выбирается из источника, накидывая полотенце. Инко краем глаза видит, кто именно набирает номер, и облегчённо вздыхает, когда видит Кацуки. Она тянется за своим собственным телефоном, чтобы проверить, не звонил ли ей Изуку. Но там пусто, и от этого сердце сжимается. Изуку совсем перестал писать ей, слишком увлечённый работой. На экране блокировки стоит их совместная фотография: сыну не больше трёх лет, он стоит в пижаме Всемогущего, высоко подняв руку вверх. Его улыбка такая яркая, что на глазах Инко почти появляются слёзы. Бросив взгляд на время, она удивлённо вздыхает. Семь часов. Они пробыли тут четыре часа, но время пролетело так быстро. Опустив взгляд ниже, она замечает число — второе апреля — и удивляется, потому что время идёт быстрее, чем она предполагала. Прошла уже неделя с того момента, как они здесь, и их отпуск скоро закончится. Подняв глаза на оклик подруги, Мицуки обеспокоенно передаёт ей трубку, вскидывая плечи в ответ на удивлённый взгляд Инко. Взяв телефон, она аккуратно прижимает его к уху, так что серьга цокает, стукнувшись об экран. Её ноги всё ещё находятся в воде, хотя она сидит на горячих камнях. — Алло? Кацуки, ты что-то хотел? Обычно Бакуго не звонит ей и редко просит передать трубку. Инко считает это чем-то странным и удивительным, но молчит, подозревая, что он хочет сказать что-то об Изуку. Кацуки всегда звонил ей только тогда, когда дело касалось сына. — Мам... — тихий голос по ту сторону экрана сразу же разрывает её сердце. Её малыш никогда не говорил с ней таким голосом — таким отчаянным и полным непонимания. Он звучит моложе и намного выше, чем она привыкла, но это всё ещё ее ребёнок. — Изуку? — боль в её голосе нельзя скрыть. Она ломается на втором предложении, предательски выдавая беспокойство, сравнимое с сумасшествием. — Что случилось? Почему твой голос такой? Он игнорирует её вопрос, всхлипывая в трубку, после чего раздаётся звук чего-то, что Инко может определить как прижимание к подушке. — Я хочу домой, мам. — И она ломается. Это сложно объяснить, но Инко кажется, что между ними с Изуку есть какая-то непонятная связь. Ей кажется, что он рядом с ней, его боль становится её болью, и она больше не может избавиться от мысли, что её сыну плохо. Её больше не интересует лесной пейзаж и горы вдали — теперь она сосредоточена только на своём ребёнке. На своём мальчике, который так давно не писал ей, что она почти забыла, каким он может быть. — Ох, детка, что случилось? — она пытается успокоиться и не показывать ту нескончаемую боль от всхлипов. Если её голос дрогнет, то и у Изуку он дрогнет. Она должна быть сильной для него сейчас, что бы там ни случилось. — Я не знаю, — он выдыхает эти слова через стиснутые зубы, и Инко уже может видеть эту картину: заплаканные глаза, прячущиеся вниз, грань, на которой он балансирует — стоит ему упасть, и случится большая истерика. — Всё так сложно, мама. Мне так жаль, мне очень жаль... Он в панике, и Инко тоже. С её ребёнком что-то не так, и это не тот мужчина, которого она видела — это её маленький мальчик. Она не понимает смысла его слов, но всё равно пытается успокоить. — Ш-ш-ш, что случилось? Почему тебе жаль, Изуку? Малыш, поговори со мной. Солнце скрывается за горами, оставляя после себя лишь блёклый розовый оттенок, ближе к краю он яркий, такой же красный, как беспокойство внутри неё. — Мам, я так хочу домой... — эти слова значат больше, чем она может представить. — Я так хочу домой, хочу к тебе... — он всхлипывает, и на мгновение она боится, что Изуку сейчас замолчит. — Мне так страшно, мам. И она вспоминает своего бедного ребёнка. Больше всего на свете она хотела бы сейчас быть рядом с ним, обнять его. Она надеется, что он чувствует её присутствие так же, как она чувствует его. Утешит ли его это? Инко надеется на это, но даже она не настолько наивна, чтобы рассчитывать на это. Его тихие рыдания напоминают Инко, как она сидела с ним по вечерам, извиняясь за то, что не смогла дать ему причуду. Она такая жалкая мать — не может даже успокоить своего ребёнка, что уж говорить о поддержке. Она не понимает, чем Изуку заслужил всё это, не понимает, что происходит, но она так хочет ему помочь, так же как он помогает всем вокруг. «Мой любимый герой — это мама» — воспитательница говорит эти слова, показывая ей рисунок Изуку. — «Он вас очень сильно любит, мисс Мидория». И она не понимает, что плачет, пока по её щекам не скатываются слёзы и не падают на бёдра. Обеспокоенный взгляд Мицуки такой же болезненный, как её собственный хриплый голос. Она прижимает свою ладонь к ней, молча помогая смириться с тем, что происходит на той стороне трубки. — Всё хорошо, Изуку, — в итоге шепчет она, хотя всё внутри неё говорит, что это не так. — Я ушёл от тебя. Я обидел Каччана, я такой неправильный, мам, мне не нравится... — его слова звучат так невинно, и Инко вздрагивает от них. — Я убил двух людей, я потерял причуду, я обидел Каччана и Урараку... Я всех обидел. Мам. И это подобно разбивающемуся стеклу. — Я неправильный, — шепчет он. — Потерял всё, что у меня когда-либо было. И Все-за-одного был прав, Шигараки был прав. Мои руки в той же крови, что и их, и мне так больно, так страшно. Пожалуйста, давай пойдём домой. «Изуку, что такое дом?» Это воспоминание играет в голове Инко так давно, что она почти забыла его. Её сыну тут три года, и они учат слова и их значения. «Дом — это там, где мама!» — он радостно хлопает в ладоши, продолжая: «Там, где мама — хорошо, и мне от этого тоже хорошо. Дом — это где есть Каччан и тепло! Много Всемогущего, и мама есть! Дом — это мама». Для трёхлетнего ребёнка этот ответ был нормальным: воспринимать маму как дом, а значит — как тепло и нежное чувство безопасности. — Я хочу вернуть всё обратно... — и Инко понимает его. Она тоже хочет вернуть всё, как было. Ей не нравится то, что сейчас происходит, но и прошлое не нравится, потому что сейчас есть моменты намного лучше. Она просто хочет сделать так, чтобы её сыну было так же хорошо жить в этом мире, который он создал, как и в мире, который они создали в детстве. Но Изуку хочет вернуться в их мир, мир которого больше не существует с его пяти лет. — Малыш...

***

Урарака считает, что это полная катастрофа. Она не знает, с чего всё началось и в какой именно момент всё пошло не так. Ей казалось, что Изуку стало лучше: они хорошо провели время, и он даже смог поспать. Но Кацуки не выдержал, и Очако не знает, с чем именно это связано. Она не ввязалась в их спор, потому что знала: это лишь усугубит ситуацию. Но, наверное, ей всё-таки стоило попробовать. Кацуки набирает на её телефоне номер их старого учителя. Он звонит Айзаве. Кацуки расхаживает взад-вперёд, пока раздаются гудки. Раз. Два. Три. Телефон продолжает звонить, и каждый гудок всё сильнее действует ему на нервы. Затем раздаётся монотонный щелчок. Холодный, знакомый звук тихого вздоха. — Да, Уравити? — Сенсей, — Кацуки спокоен, а Очако молчит. — Я облажался... Как бы они ни хотели это отрицать, Изуку вновь ушёл от них. Очако рассеянно подняла взгляд от кружки к календарю, висевшему возле кухни, и от этой даты её почему-то затошнило. Второе апреля. Их первая встреча с Изуку тоже произошла второго апреля, у ворот UA, когда он споткнулся на пороге академии. Изуку покинул стены UA в апреле, потому что за ним охотился Шигараки. И теперь он снова исчезает в апреле. Самое страшное — в этом нет вины злодеев, хотя их тень всё ещё лежит на его прошлом. Нет здесь и слепой случайности вроде очередного экзамена. Он уходит из-за их собственной глупости. Просто потому, что она не может дать ему ту заботу и поддержку, в которых он отчаянно нуждается. Ни она, ни кто-либо другой из его друзей не способны сделать самую простую вещь — быть рядом, когда ему тяжело. Несколько лет назад она поклялась, что поможет ему. Он сказал, что она — его герой. Так почему же Очако не может помочь ребёнку, попавшему в беду? Чем этот Изуку отличается от сотен детей в её программе «Маленький герой»? Тем, что он её друг? Тем, что несёт на своих плечах ношу, которую она не способна разделить? Изуку забрал документы из UA холодным апрельским утром, уйдя от них. Сейчас он делает это снова, только прячется уже внутри самой академии. Их дружба надломилась несколько лет назад в промозглый рассвет апреля. Теперь же она рушится окончательно под аккомпанемент дождливого апрельского вечера. — Вы бы могли позаботиться об Изуку, пока мы... пока мы не разберёмся со всем этим? Их решение было единогласным, так что Мидория Изуку вновь ушёл от них. По своей ли воле или по их — это было вопросом, который Очако боялась задавать.