10. Добро пожаловать домой?

Когда ты проводишь дни в сплошной беготне, в которой нет даже минуты на перекус, ты забываешь, что есть люди, которым важна твоя жизнь. Возможно, именно поэтому Изуку действовал так импульсивно. Ему стоило попросить перенести этот разговор и ответить на вопрос Каччана позже, когда он был бы способен правильно воспринимать его оправдания. Но как можно было правильно понять то, что он собирался сказать? «Я увидел галлюцинацию, похожую на Шигараки, и решил пойти за ней, а там совершенно случайно столкнулся со старым знакомым. Решил с ним поболтать и совершенно забыл про ваше существование». Или же Изуку должен был сказать: «Прости меня, я просто случайно узнал, что тот злодей охотится на меня, и, ну, знаешь, на самом деле он не злодей — просто у него есть проблемы. Самое главное, что он не убил меня и остальных людей вокруг, значит, всё хорошо?» Такие объяснения вызвали бы больше вопросов и претензий, чем дали ответов. Но можно ли винить в этом самого Изуку? Они тоже хранили тайны, которыми не делились. Почему тогда он должен был раскрывать свои? Никто из его друзей ещё не подошёл и не сказал ему: «Слушай, прости, тут такое дело: за тобой идёт охота, они хотят продать тебя». Или: «В будущем у тебя не будет причуды, но не волнуйся, ты с этим смирился». Никто из них до сих пор не рассказал ему правду, так почему Изуку должен был начинать первым? Или же он должен был всё закончить? Секреты, которые они хранили, должны были оберегать его. Разве не для этого они появились? Тайна «Один за всех» с самого начала принадлежала только владельцам этой причуды, но как только она вышла за пределы их небольшого круга, то сразу начала вредить. Каччан знал о ней — и что в итоге случилось? Он оказался по ту сторону жизни, откуда возвращаются не все. По крайней мере, не те, кого видел Изуку. Он хранил «Один за всех» в секрете, чтобы никто из них не волновался и уж тем более не стал мишенью для злодеев. Он ушёл из академии, чтобы не обрекать их на участь владельца этой причуды. Да даже если бы он умер, было бы намного проще унести эту тайну с собой в могилу. Но почему тогда он скрывал и другие аспекты своей жизни? Нужно ли кому-нибудь из них хотя бы представлять тот объём информации, о которой он им не рассказывал? Насколько ему стало бы легче, если бы он просто сказал им всё? Чтобы они знали, что именно его беспокоит. Но разве не поэтому он молчал? У Урараки было так много проблем, особенно теперь, когда у нее есть своя программа и агентство. У Каччана были заботы, о которых ему следовало беспокоиться, и у Киришимы с Ашидо хватало хлопот. Все они и так находились на последнем издыхании в этой бесконечной гонке взрослой жизни. Зачем им тогда ещё и проблемы Изуку? У них было достаточно собственных забот. Так почему они так жаждали узнать всё, что тревожило глупое сознание Деку? — Кацуки, что за хуйня?! Ты должен был намекнуть или что-то такое! Изнасилование! Изнасилование — это не то, о чём молчат! — панический голос Мины разносился по всей улице. С каждым новым словом её голосовые связки, казалось, рвались, как струны на гитаре. В её жёлтых радужках было столько же боли и непонимания, сколько и отчаяния. Мысль о возможном изнасиловании била по её лёгким. Махнув рукой в сторону, она случайно выпустила пару капель кислоты, которые тут же разъели дорогу, образовав крошечные трещины и выемки. Они не кричали так громко, как могли бы, и за это Изуку был им благодарен. Он стоял в стороне, рядом с Ураракой, пока Каччан, Ашидо и Киришима выясняли суть несуществующей проблемы. Как бы Изуку ни хотел притворяться, что не знает, откуда взялась эта мысль, он не мог. Он прекрасно понимал, откуда она появилась. И так же хорошо осознавал, что любые его слова будут восприняты не так, как ему хотелось бы. Может быть, это сработало бы несколько лет назад или в более спокойной обстановке, но точно не сейчас. Каччан стоял рядом со входом в многоэтажку, а Изуку находился ближе всего к выходу с частной территории. Они вышли всего несколько минут назад, и всё это время мысль, пришедшая им в голову, становилась всё крепче. Никто из них не спросил, было ли это на самом деле, хотя ответ Изуку дал ранее. В их глазах этот вопрос явно был чем-то, что касалось только их внимания, хотя на самом деле вопрос был об Изуку, а значит он был ответственен за это. Думая об этом, Деку почему-то решил, что именно так выглядит ответственность: брать вину и непосильные задачи на свои плечи за других. — Я, блять, даже не был в этом уверен! Они хотели ответов, а Изуку хотел тишины. У него так сильно болела голова, что ему было совершенно безразлично, к чему они придут — ему просто хотелось уйти как можно дальше. Разговор с самого начала не получился, и в данную секунду он тоже не складывался так, как нужно; Изуку даже не хотел ничего говорить. Его раздражала эта паника на пустом месте: ничего не было, так почему они крутятся вокруг одного и того же, как муравьи вокруг сахара? Из мыслей его вырвала мягкая ладонь Очако. Невесомым прикосновением она привлекла его внимание, заставив обернуться и взглянуть в её сторону. Тёмный оттенок каштана в волосах создавал небольшие тени на лице, но это не мешало ему смотреть прямо в глаза девушки: они были полны отвратительной смеси эмоций — сравнимой с выражением лица матери, когда он неделями лежал в коме. Этот взгляд ореховых радужек говорил о чистой, почти безумной вине и сожалении, которые Изуку не мог понять. Именно из‑за этого в его горле встал ком; он был размером с персиковую косточку и назывался стыд. Опустив голову, Изуку сглотнул в попытке избавиться от этого ощущения. — Посмотри на меня, — её голос был похож на первый весенний дождь: спокойный и нежный, будто он знает, что его единственная обязанность — поддерживать жизнь тех, кто без него не может. Голос был обманчив: как весенний дождь, он умел причинять боль самым спокойным способом — дарить тепло и окружать запахом свежести. Изуку не поднимал взгляда; из всех возможных людей ему почему‑то неприятно было смотреть на Очако — не сейчас, когда он выглядит так и делает то, что может её разочаровать. Изуку всегда оставался собой, и он всегда будет разрушать общение с друзьями просто потому, что не способен защищать их — ни от мира, ни от самого себя. — Изуку, — шепчет она, наклоняя голову так, чтобы уличные фонари осветили её лицо. — Я настоящая. Слова слетают с её губ словно лепестки сакуры. Но Изуку не знает, могут ли эти цветы ужалить; он сторонится их, предпочитая смотреть издалека. — Я знаю... — шепчет Деку, демонстративно отворачиваясь в сторону остановки. Он понимает, что, скорее всего, его повезёт Каччан, но ему хочется просто отделиться от них хотя бы на пару минут. Он так устал. — Тогда почему же ты отталкиваешь меня? — спрашивает она. Использует ли она какие‑то приёмы из психологии, которые применяет в своей программе в работе с детьми? Изуку кажется, что да. — Ты больше не считаешь нас своими друзьями? — продолжает Урарака. Дело не в этом, — хочет сказать Изуку, но второй части предложения у него нет, поэтому он молчит. Он сжимает руки за спиной, прикладывает чуть больше силы, чем обычно, из‑за чего по его ладони начинает что‑то течь; он пытается убедить свой мозг, что это пот, а не кровь. Он до сих пор не поднимает глаз: вся эта ситуация такая противная, что его подташнивает. Изуку слегка покачивается на ногах, отворачиваясь так, чтобы чёлка скрыла верхнюю часть лица. Он шевелит губами в определённой последовательности, особо не задумываясь, получаются ли у него слова. — Изнасилования не было. Ничего из того, что вы придумали, не происходило, — говорит он, запинаясь на последнем слове. — Всё правда в порядке. — Он даёт слабую паузу. — Я хочу, чтобы мы оставались друзьями... — Дело не только в этом... Я рада, что на самом деле ничего не было и что мы зря паникуем, но, Изуку... — она тянется к его лицу, но Деку быстро увернулся, покачав головой. Урарака помедлила пару секунд, но всё же положила руки ему на плечи. — Ты молчишь, и мы беспокоимся за тебя. Нам страшно, потому что ты не рассказываешь нам о том, что с тобой происходит. Очако тыкает его в лоб и тихо вздыхает. — Я знаю, что там слишком много всего, и искренне надеюсь: если места не будет хватать, ты скажешь нам, что там внутри. Но не стоит ждать так долго. Я всё ещё остаюсь твоей первой подругой и буду ею оставаться, даже если ты этого не хочешь, даже если решишь уйти. Изуку, я всегда буду рядом, несмотря на твоё мнение. Эти слова тревожат Мидорию. Он знает: если попытается вновь уйти, они всё равно пойдут за ним. Сам он рванул бы вслед за любым из них, лишь бы убедиться, что всё в порядке. Но Очако не должна быть им; она не должна вести себя так, как он — это плохое качество. Никто из них не должен следовать за ним, пока он идёт без опоры по глубокому болоту. Один неверный шаг — и Изуку потонет, а вместе с ним и они. Это глупое доверие. Изуку не понимает, откуда оно вообще взялось: с какого времени люди стали так доверять его суждениям и выборам и почему теперь, спустя столько лет, кому‑то действительно интересно, что творится в его жизни? Почему это произошло именно в тот момент, когда он больше всего нуждался в твёрдости и отказе? Его одноклассники были для него первым полноценным коллективом, где было приятно находиться; это приносило радость всем его участникам. Почему, в тот момент, когда всё стало слишком хорошо, началась война? И почему теперь весь его круг безопасности решил встать и вступиться за него? Он же всем ясно сказал: «Он один. Он должен быть один, чтобы никто из них не пострадал». Но нет — они не читают его слов и идут прямо на него, не замечая всех опасностей и крови, из которой состоит их тропинка. Дорога, которую расчистил Изуку. — Мне важно знать, что ты думаешь. Почему ты не рассказал, кого встретил? — Очако давит, её слова физически прижимают его к полу, как какую‑то букашку, которую собираются растоптать. — Изуку. — Всё было нормально, — отвечает он, и указательный палец сильнее вдавливается в грубую плоть, отчего мокрого становится больше. — Я случайно встретил его. Мы просто поговорили. — У тебя есть друзья в подполье? — спрашивает она так невинно, что он чуть не смеётся. — Н... не с... нет, они не друзья. — Тогда кто они? Если я скажу тебе, что это просто люди, — хочет сказать Изуку, но замолкает, решив оставить вопрос без ответа. Он правда не знает, кто они для него: утешение или обычные прохожие, люди, которых нужно спасти, или от которых надо спасаться? Изуку ничего не знает в последнее время, и везде, к чему прикасается, он ошибается. Он закрывает рот, делает вдох и готовится что‑то сказать, но выходит только тихий хрип. Впрочем, это уже не важно: взгляд Деку прикован к женщине на остановке. Длинные белые волосы, сухая кожа у лица и рук — женщина выглядит нездоровой: у неё слишком худые ноги и предплечье, особенно заметные в лёгком летнем платье. Что‑то в её взгляде, прожигающем Изуку насквозь, было смутно знакомо. Полные ненависти кровавые глаза тут же смягчились, когда Урарака повернула голову в ту сторону, где стояла женщина. Она улыбнулась и слегка кивнула; Очако выпрямилась во весь рост и немного шагнула вперёд, загородив собой Изуку. Он воспринимает это как оскорбление, но вслух не произносит — у него и так море проблем. — Прошу прощения, могу ли я вам чем‑то помочь? — спрашивает Очако, полностью загородив Мидорию, но женщина продолжает искать его глазами. Из‑за громкого голоса Урараки Каччан и остальные поворачиваются, наблюдая за ситуацией и оценивая вероятность сражения или опасности. — О, ничего такого, спасибо, девушка, — женщина слегка кивает, после чего вновь бросает взгляд на Изуку, и от этого у него по коже бегут мурашки. — Не слишком ли вы молоды, чтобы иметь такого большого сына, или это ваш брат? — Нет, что вы... давайте не будем говорить о моём брате, — запинаясь, произносит Очако. Она бросает пару взглядов на Киришиму и настороженно оглядывает местность. Чувство опасности молчит, но несмотря на это Изуку всё ещё не понимает, что это за странное ощущение в его груди. — Сколько лет вашему брату? — Какое это имеет значение, мисс? Если вы просто хотите поговорить, давайте поговорим о чём‑то другом. А если вам нужна помощь, пожалуйста, скажите об этом сразу, — уверенно отвечает Урарака и слегка ударяет Изуку по лицу, когда он пытается выглянуть из‑за её спины. — У меня внук примерно такого же возраста. Зовут Тенко, — женщина внимательно наблюдает за реакцией, явно ожидая увидеть что‑то на его лице. Но Деку не реагирует: он сжимает губы и сознательно гасит эмоции. Внешне он вроде бы в порядке, но внутри у него всё горит. — Я хотела спросить, чем увлекаются детишки твоего возраста? Вы же больше не спасаете мир, как в детстве, или всё ещё пытаетесь играть в героев? — её голос остаётся ровным, с лёгкой теплотой, будто она вспоминает прошлое. Урарака слегка расслабляется, но Изуку считает, что делать этого не стоит. Ашидо и Эйджиро уже идут к ним, а Каччан всё ещё настороженно наблюдает за входами частной территории. — Подростки такие скрытные, — женщина машет рукой. — Никогда не понимала, что у моего Тенко на уме. Тело продолжает дрожать. Из низа его живота поднимается что‑то холодное; это ощущение заливает его внутренности и словно заменяет кровь, течёт по сосудам. Дышать становится сложнее, но он пытается оглядеться вокруг. Женщина так похожа на Шигараки внешне, да ещё и произносит его имя. Говорил ли Изуку когда‑нибудь друзьям настоящие имена злодеев, с которыми он общался? Он не помнит. Но это не имеет смысла. Похожее имя и внешность — ещё ничего не значит, только если это не подстава? Какого чёрта здесь вообще так много людей, похожих на семейство Шигараки? Они сводят его с ума. Разве одного «Все‑за‑одного» недостаточно? Разве тех образов в его голове мало? Зачем они нужны? Чувство опасности пронзает черепную коробку Деку, словно пуля. Боль в затылке быстро разгорается по всей поверхности головы; такая жгучая боль уже преследовала его в Джаку и перед битвой с Наган — то самое ощущение, которое он может спутать лишь с ударом молотка по черепу. Обернувшись, Изуку поднимает голову, чтобы лучше рассмотреть угрозу, но за его спиной — Киришима. Задержав дыхание, он слегка толкает его в бок, но и там пусто: ни человека, ни животного. Даже лёгкий ветерок, который чуть приподнимал кончики его кудряшек, прекратился. Вокруг ни души, кроме него, взрослых друзей и той женщины. — Что ж, не буду вас задерживать. Вижу, вы и так настороже, — она слегка кланяется. Уходя, она бросает добродушныю улыбку в сторону Изуку, и от этого простого жеста его сердце падает. Она явно была причастна к тому, что произошло, но что именно? Чувство опасности не сработало на неё, но сработало на то, что было за его спиной. Была ли у неё причуда, способная подавлять чувство опасности, или она просто случайная прохожая? Но случайные прохожие не упоминают имён злодеев. Совпадение? А внешность — она точно была частью этого. Её слова были частью чего‑то, но почему она ушла? Если им нужен он, то и без него они не уйдут. Что их остановило? Каччан, Урарака, Мина и Киришима? Их остановил вид про‑героев? Разве это не глупо? Их первая попытка поймать его была на поле боя, где героев было в десятки раз больше. Почему же сейчас всё иначе? Причуды четвёртого — способность Шиномори реагирует настолько бурно только в моменты смертельной опасности — когда он или кто-то рядом находился на грани жизни и смерти. Если угроза была настолько велика, то почему всё затихло? Куда она делась?» Женщина ушла, потому что ей нужно было задержать их до прибытия кого‑то, или потому что они выполнили приказ? Если так — что это было? — Ладно, пойдёмте. Стены UA не открыты круглосуточно, — говорит Киришима, тянув Изуку за рукав и направляясь вслед за Каччаном. Он тихо переговаривается с девочками о чём‑то, чего Изуку, по‑видимому, не должен слушать, но по тому, как опускаются плечи Ашидо, Мидория понимает: речь о той самой теме, которую они тянули с самого вечера. Бросив последний взгляд на местность, Деку ничего не замечает. Может быть, чувство опасности ошиблось?

***

Тихо вздохнув, Айзава прижимает пальцы к вискам, начиная массировать их в надежде избавиться от головной боли, которая решила свалиться прямо на его плечи. За столько лет ничего не поменялось: эти дети всё ещё приносят кучу проблем. Даже когда он перестал быть их классным руководителем, они всё ещё заставляют его волноваться. А ведь это было только начало года — видимо, проблемы решили не ждать своего часа и свалились на него прямо сейчас. И, что самое удивительное, эти проблемы исходили не от нового класса 1-А или 1-Б, а от его старого доброго выпуска, полного проблемных детей, которые не могли прожить и секунды, чтобы не устроить драку или не вляпаться в неприятности. Айзава прикладывает чуть больше силы, почти вдавливая пальцы в черепную коробку. Головная боль преследует его уже пару дней, начиная со вступительных экзаменов и заканчивая сегодняшним днём. И, кажется, у Айзавы есть предположение, кто именно является её источником. Мидория стал учителем относительно недавно, всего шесть лет назад, а это лишь две группы студентов, которых он воспитал. Его новый класс уже сформировался и был переведён на территорию UA. Но что делает этот мальчик? Естественно, попадает под действие причуды и оставляет Айзаву разбираться с двумя группами детей. Так думал Шота до звонка Бакуго. Не то чтобы он винил Мидорию во всех бедах — скорее наоборот, он считал, что мальчику полезно проводить время за пределами академии. Когда тот только лишился причуды, Айзава и представить себе не мог, каким ударом это станет. Изуку был героем. Не тем, кто хотел денег, и не тем, кто шёл за славой, — он был героем, который жил этим. Вся суть его жизни строилась на этом. Мидория жил, чтобы помогать другим, так что Шота был рад, когда тот начал заниматься чем-то кроме преподавания. Сделав последние круговые движения пальцами по вискам, он опустил руки. — Шо? — его муж обеспокоенно бросает взгляд то на него, то на телефон. В его глазах это должно было выглядеть как срочный вызов на патрулирование или сообщение о том, что со студентами что-то случилось. — Всё в порядке? — помолчав минуту, продолжает он. Его очки для чтения слегка сползли, отчего взгляд зелёных глаз кажется более чётким. В его руках лежит раскрытая тетрадь первого курса. Идёт лишь третий день после их поступления, а Хизаши, видимо, уже успел задать им небольшое эссе на три страницы. Судя по тому, что синие чернила полностью перечёркивают всё написанное чёрным, а в углу тетради красуется наклейка с плачущим котёнком, дела у первого курса явно плохи. — Помнишь Мидорию? Нашего коллегу и по совместительству бывшего ученика? — Издеваешься надо мной? Я что, по-твоему, настолько стар, что не могу вспомнить своего коллегу по работе? — саркастически хмыкает он, но тут же улыбается, повторяя выражение лица Шоты. — Действие причуды закончилось или что-то случилось? — продолжает он уже более обеспокоенно. — Нет, как минимум Бакуго и Урарака ничего такого не говорили, — Айзава вздыхает, переводя взгляд вниз, на тетради второго курса, где студенты расписывали порядок экстренных действий по отношению к беременным женщинам, находящимся под завалами. Тетрадь Коты Идзуми была последней в этой стопке. Пробежавшись взглядом по пунктам, он переворачивает страницу, быстро пишет пару замечаний, оставляет оценку и складывает тетрадь обратно на полку. Он проверял эту стопку перед тем, как ему позвонил его бывший ученик. Обычно Айзава нечасто общается со своими бывшими студентами, но с этим классом всё почему-то вышло совсем по-другому. — Бакуго и Урарака? — удивлённо повторяет его муж, тоже откладывая тетради. — Да, они сказали, что накосячили и теперь им нужно куда-нибудь сплавить детскую версию Мидории, — спокойно говорит он. — Ух, — шепчет тот. — Твои детишки всё ещё нуждаются в твоей помощи даже после выпуска? И что это за «накосячили»? Помню, на втором курсе твой класс разрушил всё общежитие, и тогда они назвали это так: «Ну, сенсей, нам так жаль! Мы случайно это сделали, больше так не будем!» — голос Хизаши опасно повышается, когда он пытается изобразить виноватый тон Каминари. — Помню, как они ходили ещё несколько дней после пожара на уроки в пижамах. Это было нечто! О, или тот случай, когда они по какой-то причине решили, что... — не успел он договорить, как Айзава прервал его хмурым взглядом и лёгким пинком под столом. — Да брось! Это было забавно. Так что они натворили на этот раз? Не сожгли же весь квартал? — теперь, когда Хизаши понял, что особой опасности нет, он решил разрядить обстановку своими глупыми шутками. — Нет, Заши, — твёрдо сказал Айзава. Он любил этот класс, наверное, больше, чем все остальные, но Шота никогда бы не признался в этом. Не сейчас и точно не на территории академии, где он всё ещё является преподавателем. — Бакуго не уточнил, что именно они сделали, но, судя по его голосу, это было явно что-то нехорошее. Скорее всего, он что-то не поделил с Мидорией или, может быть, Деку отказался говорить о чём-то. Айзава замолкает, откидываясь на спинку стула. Муж улыбается ему в ответ, ожидая продолжения, но вместо этого Шота наклоняется за пушистым серым котом под его ногами. Матео мурлычет, когда его лапы опускаются на бёдра Айзавы. — Ты же знаешь Мидорию. Он, скорее всего, о чём-то умолчал, а Бакуго этого не любит. Вот и конфликт на пустом месте, — он гладит кота, наблюдая за тем, как тот зевает и удобнее устраивается на нём. — Но, с другой стороны, с Мидорией просто не бывает. Должно быть, это что-то важное, о чём он раньше нам не говорил. — Да уж, никто бы не пожелал ребёнку оказаться в центре военных действий. На его месте я бы тоже многого не рассказывал, — Ямада прислоняет руку к щеке. Его взгляд блуждает по столу, пока не натыкается на тетради. — Все они были слишком маленькими для всего этого. Да и мы с тобой были не особо взрослыми, чтобы предотвратить подобное. Хизаши обычно не любит говорить о войне, но почему-то все их разговоры, связанные с Мидорией, неизменно приводят именно к этим размышлениям. Возможно, из-за того, что Изуку неосознанно стал символом той войны — ребёнком, на чьи плечи легла ответственность за весь мир. Айзава до сих пор не может перестать винить себя в том, что позволил Мидории участвовать в этом. Мальчик пережил события, которые никто из детей его возраста не должен был видеть и уж тем более принимать в них участие. — Не могу даже представить, как же ему было страшно. Изуку ушёл из академии, когда Айзава находился в соседней больнице и привыкал к протезу. Но оправдывает ли это его действия? Нет. Айзава был ответственен за благополучие Мидории. Он не должен был позволять ему уходить и уж тем более ввязываться в драки на улицах. Пусть и под присмотром профессионалов, тот всё ещё оставался большую часть дня один, а значит, находил себе неприятности на каждом шагу. Айзава прекрасно понимает, по какой причине Мидория сделал именно такой выбор, но никогда не говорил, что оправдывает его и уж тем более одобряет. Никто из его детей не должен был вообще сталкиваться со злодеями на первом курсе. В первую очередь это, конечно же, была именно его вина: он позволил Лиге злодеев ворваться в тот день и не проделал достаточно работы ради их защиты. Он почти потерял Бакуго на той войне, позволил Мономе увидеть всё это, все его ученики были ранены, а Изуку лишился руки и большей части крови, почти умирая на той сухой земле. Айзаве было страшно даже вспоминать об этом, что уж говорить о том, чтобы виновник всей этой передряги появился перед ними. Шота не думает, что во всём виноват Изуку, — тот вообще ни в чём не виноват. Мальчику просто не повезло с тем, кто должен был его защищать. — Я помню, как у Джиро вместо уха был кусок изорванной плоти, — Хизаши переводит взгляд на чёрные глаза Айзавы. — Но всё же я рад, что мы не потеряли ни одного из своих учеников. — Да, — вздыхает Шота, проводя пальцами по волосам. Он нащупывает узел и развязывает его. — Но вернёмся к нашей теме. Они собираются оставить Мидорию на какое-то время, пока будут разбираться с тем, что сделали. — Ой, это похоже на то, как родители скидывают детей своим старикам, — драматично взмахивает руками Хизаши и поправляет очки, которые вновь успели сползти. — Но если серьёзно, они собираются оставить маленького слушателя нам? Когда они его привезут — завтра? — Сегодня. Минут через пятнадцать, где-то. Саркастически поднятая бровь указывает Шоте на абсурдность этой ситуации. — Не мог сказать об этом с самого начала? — он цокает языком, приподнимаясь со своего места за кухонным столом. — Он ляжет в нашей квартире или его отправят в его собственную? У Мидории есть комната в общежитии для студентов первого курса и небольшая квартира под нами. Куда мы собираемся его укладывать спать? Гнетущая атмосфера их прошлого диалога сменяется более энергичной. Теперь Хизаши воодушевлён идеей встретить своего бывшего ученика. Если Айзаву не подводит память, то Ямада всегда хвалил Мидорию за его успехи в изучении английского. — Ты доверяешь ребёнку, только что вышедшему из зоны военных действий, оставаться одному в его будущей квартире, где каждый сантиметр забит напоминаниями об этом? — спрашивает Шота, вызывая у мужа бурную реакцию отрицания. — Пока что он переночует у нас, а завтра днём уже посмотрим. — Хорошо. Хизаши легонько проводит по мордочке Матео, направляясь в сторону второй спальни. Когда общежитие только строили, Айзава не знал, зачем ему нужна ещё одна спальня. Они планировали сделать там кабинет для записи интервью Хизаши, но уже через месяц после особенно долгой и скандальной ссоры Шота понял, для чего ему нужна эта комната. На самом деле он редко ею пользовался, да и ссор, из-за которых приходилось спать в другой кровати, было мало. Но сейчас она пригодилась для Мидории, так что всё было не так уж и плохо. Его муж тихо хмыкает, забирая с дивана плед. Длинная футболка Хизаши слегка задирается, пока он наклоняется, но тут же расправляется, когда он встаёт. Его волосы собраны в небольшой пучок и слегка переливаются, как блики на волнах во время заката. За Хизаши следуют два маленьких котёнка, которых они подобрали на улице. Один из них угольно-чёрного цвета с небольшой рыжей точкой на голове. Если присмотреться, она очень напоминает полумесяц. Кошечку звали Эклипс, а её полностью рыжего брата с чёрными носочками и кончиком хвоста — Котлеткой. Слишком уж часто он воровал котлеты со стола. Двое котят направились вслед за Хизаши, словно маленькие утята, идущие за своей мамой. От этого зрелища Айзава тихо усмехнулся. Его собственные дети уже выросли: Хитоши теперь жил отдельно, а Эри проживала в их другой квартире в центре города, чтобы ей было легче добираться до колледжа. Если бы они сейчас были здесь, то, возможно, начали бы играть с котятами, а может быть, устроили бы вечерние догонялки. Если бы его бывшие ученики из класса 1-А всё ещё оставались детьми, то, возможно, сейчас он уже мчался бы к ним, потому что тревожная кнопка опасности снова включилась. Он пришёл бы, чтобы увидеть большую дыру между комнатами или остановить очередную драку, из-за которой у него началась бы мигрень. Всё это было так давно, но одновременно ощущалось так, будто произошло только вчера. Его нынешняя жизнь выглядела намного лучше, чем прежняя, но одна лишь мысль о том, что он мог бы вернуться в те времена, уже зарождала в его сердце непонятное тепло. Возможно, Айзава стареет, раз начинает думать о прошлом. А может быть, он просто вспомнил что-то такое мелочное, от чего ему стало больно. — Шо! Ты так и не сказал, из какого времени маленький слушатель. Это было до войны или после? — Где-то в середине. Бакуго точно не говорил.

***

Изуку с силой сжимает лямку рюкзака. Он не поднимает взгляд: ему не нужно видеть, чтобы знать, куда именно они идут. Он всегда узнает эту большую, идеально ровную дорогу перед UA — место, которое он избегал так долго, что теперь оно кажется ему чужим. С каждым шагом в груди Изуку разжигаются угли паники. Топот нескольких ног вокруг отдаётся вибрацией и вымученной повторяющейся мелодией; она нарастает, пока не доходит до пика своей громкости. Он уверен, что из его ушей течёт кровь, но как только протягивает руку к мочке — там ничего нет, и от этого ему хочется усмехнуться. Хочется потянуть за то место, где должна идти кровь, чтобы она появилась, чтобы это непонятное ощущение стало настоящим, а не было лишь фантазией его больной головы. Шаги вокруг затихают, и Изуку тоже останавливается. От резкого бездействия в глазах темнеет, и он почти уверен, что шатается из стороны в сторону. Быстрый взгляд на то, как Очако с обеспокоенным выражением лица тянется к воротам академии, бьёт его сильнее, чем он хотел бы. Весь воздух в лёгких куда-то исчезает, а вокруг всё становится плотным. Это был не кислород, а бетонная стена, внутри которой не было места для вентиляции. Она нажимает кнопку вызова, чтобы дождаться, пока один из сотрудников ночной смены откроет им. На самом деле Изуку считает, что сейчас ещё не ночь, скорее поздний вечер, но оставляет своё мнение при себе, не рискуя открыть рот и подать голос. Он впивается пальцами в кулак, сжимая так сильно, что остаются следы его ногтей. Небольшая рана, которую он оставил несколько минут назад, до сих пор причиняет лёгкий дискомфорт, но это единственное, что способно удержать его внимание. Ему нужно зацепиться за что-то, успокоиться. Края зрения чуть размыты, а перед глазами мелькают чёрные точки. Ему кажется, что сейчас ещё слишком рано для сна, поэтому он пытается сфокусироваться на мелких деталях. Под ботинком зажат крошечный кустик травки, и Изуку слегка отодвигает ногу, чтобы открыть ему путь к жизни. Чуть правее от этого кустика лежат пару камушков — сбитые, с волнообразной формой и острыми краями, они разных цветов и размеров. Изуку тянется за ними, пытаясь почувствовать хоть что-то в своей ладони. Если он продолжит сжимать их, в скором времени это кто-нибудь заметит, а ему этого не надо. Ведь это станет ещё одним красным крестиком в его послужном списке. Он уже разочаровал Каччана и Урараку, испортил вечер Киришиме и Мине, наверняка заставил Эри краснеть перед её подругами. Изуку испортил эту реальность своим присутствием. Они хотят избавиться от него, отправив в UA, и, наверное, это правильно. Изуку испортил всё, что мог, возможно, даже больше. Он заставил их волноваться, заставил думать и беспокоиться. Почему Изуку не может быть нормальным другом? Если бы Каччан попал в такую ситуацию, он бы никогда не сделал того, что сделал Изуку. Каччан смог бы справиться с любыми галлюцинациями, не поддаваясь панике, Каччан не был бы таким слабым. Но Изуку был. Тошнота в груди накатывает с огромной силой. Его пальцы хватают гладкий камень в тот же момент, когда раздаются тихие щелчки, и этот звук, похожий на выстрел, пробивает голову так, что пуля выходит с другого конца. Но вместо ожидаемой тишины он слышит лишь тихий вздох. Он сглатывает, поворачивая голову. Как только его глаза замечают объект всеобщей тишины (не то чтобы до этого они разговаривали), Изуку встаёт. От резкой смены положения голова кружится, а вниз живота падает гиря. Она почти придавливает его или просто разрывает мягкие внутренности своим весом. Она спускается вниз, громко стуча по костям. Воздух застревает где-то в середине горла, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, а удушающая атмосфера становится ещё гуще, поглощая в себе всю ненависть его друзей к нему. Рядом с воротами стоит светильник и небольшая скамейка. Тёплый цвет лампы озаряет лицо Очако; Изуку впервые за этот вечер может разглядеть её полностью, и от этого он задыхается. Чёрные руки с небольшой ямкой в центре ладони слегка надавливают на его шею, и через секунду правая рука мужчины тянется к его губам. Он накрывает их ладонью и тихо, почти неощутимо шепчет ему на ухо: «Смотри». Ядовитый тон становится таким сладким, что привкус останется у Изуку до самого утра. Очако стоит рядом с Киришимой. Их брови опущены вниз, а уголки губ иногда приподнимаются в неуверенной попытке пошутить, но так же быстро, как поднимаются, они падают. Морщинки на лбу Очако кажутся такими же глубокими, как у его мамы после очередной трёхчасовой операции. Нос Киришимы постоянно морщится, и он цокает языком, бросая карминовые радужки на Изуку — в них столько беспокойства, что они отправляют его в нокаут. Тёплый желтоватый оттенок подсвечивает их волосы, переливаясь, как блёстки на вечеринке. На лицах начинают проявляться глубокие тени — такие же, какие он видел на своём лице после долгих патрулей. Они выглядят так же, как он в свои худшие дни, и от этого желудочный сок поднимается всё выше. Его бы вырвало, если бы не крепкая хватка Все-за-одного. Когда война только началась, он пообещал себе, что больше никогда не допустит, чтобы этот взгляд был у кого-либо ещё, кроме него. Но, видимо, реальность оказалась намного трагичнее, чем он представлял. Все его мечты о том, как должно было выглядеть будущее, разваливаются, и с каждым днём он всё больше хочет отрицать, что этот мир — его будущее. Киришима машет в сторону Изуку, его губы двигаются, но ни единого звука не выходит. Человек, с которым они говорят, находится за стеной, и, возможно, это к лучшему. Мидория пробыл в стенах UA не так уж много времени, чтобы испытывать то всепоглощающее чувство, которое ощущает сейчас. Оно почти чужое, будто его бросили на улице в неизвестном городе. Он боится потеряться, не понимая, что уже давно заблудился. В его голове всё ещё стучит настороженная мысль о той женщине, но как только он начинает задумываться о ней, её тут же заменяет безумный страх. UA. Он находится рядом с воротами UA, Изуку почти ожидает, что сейчас выскочат толпы злодеев и разрушат всё вокруг, оставив лишь обломки, как в тех мест, где прошёлся Гигантомахия. Сотни домов закопаны под собственной тяжестью, внутри них — ещё больше людей. Большую часть из них вытащили ещё в первые три дня, но те, кто остался в подвалах или на первых этажах, всё ещё заперты внутри. Перед глазами Изуку стоят грязные и худые люди, они пробыли под этими обломками неделю, взывая о помощи, которую услышал только Деку. Не всем из них повезло, и иногда, отодвигая очередную бетонную плитку, он встречает спящих навечно. Город, похожий на большую могилу. Дети, взрослые, старики — неважно сколько лет, они всё ещё остаются людьми, которых Изуку поклялся защищать. Взгляд Деку упал на дрожащие руки. Небольшой камушек покрылся пятнами тонкого слоя его крови. А ведь это не рана от битвы, а обычная царапина, которую он оставил себе сам. Следы ногтей видны по всей поверхности ладони; они кривые, где-то глубокие и совершенно не похожие на его обычную руку. Кто-то подталкивает его в сторону ворот, и Изуку идёт. В его лёгких не хватает воздуха, а ноги постоянно утопают в вате — они набиты чем-то тяжёлым, из-за чего каждый шаг даётся невероятно трудно. Изуку не поднимает глаза выше того места, где они прикованы к его ботинкам: голова низко опущена, чёлка прикрывает верхнюю часть лица. Он шатается, или, может быть, ему только кажется, что он шатается? Никто из присутствующих ещё не указал на это, так что, возможно, всё в порядке? Хотя сам Изуку знает, что всё не так хорошо, как ему кажется. Очако обнимает его прямо перед самым входом, шепча, что они со всем разберутся и ему не стоит волноваться. Она говорит про извинения и обещает прогуляться с ним, как только всё наладится. Её прикосновения не оставляют на теле тепла, лишь безумный холод, от которого его трясёт вдвойне. Кто-то из мужчин хлопает его по плечу и тоже извиняется. От их слов ему становится плохо. На мгновение, когда его нога зависла между входом на территорию академии и улицей, Изуку засомневался. Он сделал это случайно, на чистом автомате — привычке, которая прижилась с улицы: «Не уверен — оглянись». И он посмотрел. Волна тошноты сразу же поползла по желудку прямиком в горло. Руки Все-за-одного сжались в ту же секунду, не давая вздохнуть. Так плохо Изуку ещё не было. Его руки стали на несколько градусов теплее, а в ногах похолодало, так будто его приморозили к полу. Запах старой воды ударил в лицо вместе с кровью. Вкус пыли ощущался во рту так же ясно, как и в тот день в Джаку. Во рту было сухо, хотя Изуку отчётливо чувствовал, как по подбородку стекают слюни и сопли — всё его лицо было мокрым. Рука, которую сжимал зубами Шигараки, теперь болела, а причуда окутывала его. Волосы вставали дыбом от той силы, что находилась в другой руке — удар при той мощности мог бы снести весь город, если бы он был направлен в ту сторону. Айзава Шота, его классный руководитель, стоит прямо перед Изуку с уставшим выражением лица, которое никогда не исчезало, кроме того несчастного дня. Запах крови и металла ощущается так близко. Звук рвущейся ткани никогда не сравнится с тем, как плавно нож входит в плоть — так, будто режут не мышцы, а кусок масла. Надрывающийся хруст костей и сухожилий радует человека, сжимающего его руку зубами. Но это неважно, он совсем не чувствует боли, когда наблюдает за учителем. Поток красного заливает всё. Он идёт фонтаном, перекрывая обзор. Конечность, что только что была присоединена к их учителю, теперь катится по сухой земле. Она пару раз подпрыгивает, оставляя вишнёвый оттенок за собой. Нога всё ещё находится в обрывке штанины, и на ней всё тот же чёрный ботинок. Сенсей уже лишился глаза, теперь же он потерял и ногу. Протез. Первое, что замечает Изуку на своём учителе, — это протез, металлическая нога, повторяющая каждую мышцу человеческой ноги. — Проблемный ребёнок? — спрашивает Айзава, когда Изуку делает шаг. Он ступает на порог места, которое поклялся защищать ценой собственной жизни; места, в котором он потерял верных друзей; то самое место, которое он разрушил одним своим существованием. «Вот ты и дома», — тёплый голос Все-за-одного ласкает Деку. Он счастлив, но сам Изуку не чувствует ничего. Пустота. Ворота за его плечами захлопываются, оставляя его рядом с виселицей — это выбор, который Изуку должен сделать сам. — да, сенсей? — пойдём со мной. Сегодня ты переночуешь в учительском общежитии, а завтра посмотрим по обстоятельствам. — хорошо, — соглашается Изуку. И это слово отдается в его теле громким стуком. Покачиваясь, он идёт за своим учителем. Тропинка из мелкого камня размывается, и он пару раз по случайности наступает на траву. Изуку кажется, что он пьян, но он отчётливо помнит, что не пил — даже глотка. И это не могут быть наркотики. Он точно не курил, пока был тут... Если только это не причуда той женщины? Может быть, у неё что-то связанное с помутнением сознания, работающее на основе зрительного контакта? Моргнув пару раз, Изуку тянется к лицу, пытаясь стряхнуть непонятное ощущение. Сквозь пальцы он видит то, чего не должно быть, и даже после того, как он убирает руки, это не исчезает. Айзава поворачивает, ступая на более узкую дорожку. Изуку помнит, что этот путь ведёт к общежитиям первых и вторых курсов: он ходил здесь каждое утро вместе с Ураракой и Иидой. Оцепенев, он сглатывает комок. Перед глазами всё пляшет, так сильно крутится, что уже начинает раздражать. — Малыш? — незнакомое прозвище режет слух Деку. Айзава приподнял бровь, остановившись в паре метров от него, и ожидающе наблюдает. — А? Простите, сэр! Я просто задумался. Поспешив в сторону учителя, Изуку бросил взгляд в лес, но вместо ожидаемой пустоты там стоял Шигараки. Все пять пальцев его руки теперь были на коре ближайшего дерева. Большой кусок древесины тут же превратился в пыль, которую унёс ветер. Она продолжала разрастаться, уничтожая на этот раз и землю. С огромной скоростью распад достиг и его ног. Вздрогнув, Изуку испуганно споткнулся на ровном месте, почти падая. Сенсей ловит его. — Мидория, всё в порядке? — учитель сжимает его футболку, пока под их ногами распадается земля. По чёрным штанам Айзавы стекает кровь, она пропитала все его штанины и руки Изуку. Вздрогнув, он зацепился взглядом за то место, где должен начинаться протез, но вместо него там была пустота. Культя, изорванные края ещё не сшиты между собой, и из-за этого густая жидкость вытекает из неё, как из открытого крана. Изуку может видеть кусочки неровной кожи и частички мяса, что падают в замедленной съёмке в пустоту. Сжимая пальцы на руке учителя, Изуку поднимает взгляд. Он пытается расслабить мышцы лица и слегка приподнять кончики губ в подобие улыбки, но вздрагивает, как только встречается с тем местом, где должен быть глаз. — Всё в порядке, учитель. Сегодня просто был такой трудный день, думаю, я лягу спать пораньше! — он усмехается, не отводя взгляда от того места, где видит черноту. Его слова мало что меняют, только настораживают учителя. Брови сходятся вместе, а небольшая морщинка между ними говорит о том, что он ищет на его лице признаки лжи. Изуку не замечает этого, слишком сосредоточенный на непонятных образах. Остаток пути проходит в тишине. Как только они приближаются к трёхэтажному зданию, мысли Изуку начинают успокаиваться. Он слишком устал за этот день, чтобы постоянно находиться в непонятном состоянии, граничащем с бредом. Может быть, у него правда развилась какая-то болезнь, что-то наподобие шизофрении или тяжёлой формы бреда? Считается ли нормой видеть двух главных злодеев его времени в каждую секунду жизни? Наверное, нет, но он ничего не может с этим поделать. А может, не хочет? Он мог бы обратиться к врачам, на крайняк сказать об этом учителю или даже маме, но Изуку не сделает так. Эта мысль засела в его голове так плотно, что даже если он сожжёт весь подвал своего сознания, она никуда не исчезнет. И он не понимает почему. Кажется, что говорить о том, что внутри него, так сложно. Зачем это кому-то? Кто бы хотел знать тараканов, сидящих в голове Изуку? Но если он всё же найдёт таких людей, то с чего ему начать? Когда вся его жизнь превратилась в один большой беспорядок, в котором нельзя найти подобие жизни... А была ли она у него? Наверное, нет. — Малыш, — голос учителя спокойный, Изуку думает, что он скучал по нему. Промычав что-то невнятное в ответ, Деку остановился, перекидывая камень из руки в руку. Он никогда не ходил в учительское общежитие. Конечно, он был в кабинете учителя и в его комнате в их общежитии, но не в учительском. Изуку иногда ждал Всемогущего около двери, но никогда не был внутри. Отличаются ли эти здания чем-то? — Бакуго не говорил мне, но я могу предположить, что твои воспоминания за те восемь лет, что у тебя были, исчезли, верно? — Да, мне... Я недавно ушёл из UA, так что нет, я не помню ничего, что случилось потом. — Как я и думал, — вздохнув, Айзава зажал переносицу, глубоко задумавшись, после чего продолжил: — Ты, скорее всего, не знаешь, но я с Ямадой... Он делает долгую паузу, которую Изуку разрывает своим ответом. — Женаты? — предполагает он. На самом деле для Изуку это уже давно не тайна, но он старается сделать вид, что только предполагает это. Но, видимо, у него плохо выходит, так как сенсей приподнимает одну бровь и убирает руки в карманы: он ищет ключи и одновременно с этим о чём-то размышляет. — Откуда ты... — Догадаться было несложно, — Изуку играет с камушком, предпочитая не думать о том, как смотрит на него учитель. — Это, вроде бы, был наш совместный секрет... вместе с... со всеми одноклассниками: притворяться, что мы ничего не знаем. — Усмехнувшись, Изуку на секунду ощутил приятное чувство их совместной дружбы — до всего этого. — Чёртовы дети, — шепчет Айзава, отчего Изуку хихикает. — На самом деле вы, сенсей, это особо и не скрывали: на вашей шее висит цепочка с кольцом, такое же есть и у Ямады-сенсея. И вы, вроде бы, иногда ведёте себя так, будто раздражаетесь от общения с Миком, но это отличается от того, как вы делали это с Полночью... Я... — Изуку замолкает, набирая в лёгкие больше воздуха. Его всё ещё недостаточно, и он такой плотный. — Мы просто предположили, и это было нашей тайной... — И вы просто сделали это? — Д-да, — Изуку пожал плечами, старательно избегая прямого зрительного контакта. — Какие же вы, оказывается, умные, — саркастически начинает Айзава, всем своим видом показывая, что шутит. — Когда я спрашивал у вас домашнее задание, вы не были такими сообразительными... И когда вы собирались рассказать мне о том, что знаете? Никто из твоих друзей до сих пор мне не сказал об этом. — Не знаю, сенсей. Мы просто подумали, что это должно было остаться вашим секретом, хотя Мина иногда... — Изуку запнулся на полуслове, перестав перекидывать камень. — Она иногда рассказывала романтические истории про вас, которые они придумывали во время ночёвок. Пару раз Урарака рассказывала... — Мелкие гремлины, — бурчит Айзава. — Ну что ж, раз ты знаешь, то и скрывать мне нечего. Изуку соглашается с этим утверждением, входя в холл общежития для учителей. Оказывается, первый этаж является общим, так же, как и у них: тут они проводят время вместе и организуют встречи для учеников — небольшая кухня и огромная комната отдыха. В здании три этажа: первый общий, второй принадлежит квартире Айзавы и Ямады, а третий — Эктоплазму. Такое распределение жильцов было сделано специально, чтобы учителя могли быстро дойти до своего класса и оказать им помощь. В квартире Айзавы несколько комнат, и её планировка чем-то напоминает ему квартиру его мамы. Их стены не такие белые или яркие, как у Каччана и Киришимы, они скорее нейтральных оттенков, ближе к пастельным. Изуку готов поклясться, что основным дизайном занимался Ямада-сенсей. — Маленький слушатель! — здоровается с ним упомянутый герой. И, Господи, как же Изуку скучает по всему учительскому составу и своим собственным одноклассникам! Те, с кем он провёл последние дни, тоже хороши, но ему хочется вернуть тех, с кем он жил. Он почти плачет от счастья в ожидании, что в скором времени сможет вернуться к ним, но это не так. Изуку знает, что после того, как эта причуда закончится, его ничего не ждёт. Он не знает, какие у него отношения в будущем, он не понимает, как вести себя со всеми ними. Единственное, в чём он уверен, так это в том, что его будущее «я» смирилось со всеми трудностями: оно просто плывёт по течению, с каждым километром уходя всё глубже под воду. Оно тонет, и это единственный выход, который видит Изуку. Он также знает, что это ощущение тепла — всего лишь временная мера до момента, пока он не останется один. Тошнота так никуда и не ушла, а ожидание, что сейчас сюда придут злодеи и уничтожат остатки хорошего, что чувствует Изуку, настолько сильное, что ему страшно. Он находится в UA, на территории академии, которую ушёл защищать, но теперь он вновь тут — с большим крестом за спиной и совершенно не понимающий, что ему делать. Может, тоже плыть по течению, дать всему скатиться в ту яму бездны, из которой он вышел? Есть ли вообще выход из этого колеса? Судя по лицам его друзей, нет. — Намного ниже, чем я помнил, — шепчет Ямада на ушко сенсею, отчего Изуку возмущённо вздыхает. — Как насчёт ужина? — Я выпью только кофе, спасибо, — Айзава проходит глубже в дом, перешагивая через двух играющих котят. — Каччан накормил меня перед тем, как отвезти сюда, но я бы не отказался от перекуса, — в голове Изуку почти звучит голос его матери: «Никогда не отказывай хозяевам дома, особенно когда речь идёт про еду». Манеры, Изуку, манеры. Он всё же не считает, что сможет вынести полноценный ужин без того, чтобы потом склониться над туалетом и опустошить свой желудок — просто потому, что ему плохо. Изуку не хочется показаться неуважительным или неблагодарным, точно не перед Сущим Миком. Ему не хочется расстраивать его тем, что он отказывается и не хочет переводить еду, но он может сделать вид, что всё в порядке, даже если это не так. Неважно, что потом ему станет хуже — главное, что он сможет поддержать эту иллюзию «всё в порядке», чтобы не разочаровать своего учителя. Ему по-прежнему плохо, когда он смотрит в сторону Айзавы, но теперь это не так уж ужасно. Он может контролировать себя в той степени, в которой всегда умел. Ямада приглашает его за кухонный стол, и с того места, где сидит Изуку, он может оглядеть всю квартиру. За эту неделю он посетил больше домов, чем за всю свою жизнь, постоянно переходя из рук в руки. Ямада протягивает ему небольшую порцию горячей собы и готовит такую же порцию себе. Они сидят за столом вдвоём, находясь напротив друг друга, пока Айзава-сенсей не присоединяется к ним с чашкой кофе. — Ты знал, что кофе на ночь — это вредно? — начинает Ямада, недовольно хмурясь. — Большая часть врачей с тобой не согласна, — отвечает Айзава, старательно помешивая кофе, в котором нет сахара. Изуку молча наблюдает за ними, раздумывая, будет ли тут семейная драма, но вместо этого его учитель английского хмыкает и слегка сжимает нос классного руководителя палочками для еды. — Они говорят это для людей, которые не пьют кофе на завтрак, обед, ужин и полдник, а также в другие приёмы пищи. Слегка улыбаясь, Айзава выбирается из захвата палочек. Переключая своё внимание на Изуку, он ведёт себя так, будто ничего не случилось. Скорее всего, так и есть: они уже довольно давно вместе, так что такое поведение для них скорее норма, чем что-то необычное. — Хочешь завтра пойти на уроки? От этого неожиданного предложения Изуку начинает кашлять, подавившись ломтиком моркови. От этого между ними сразу же появляется обеспокоенная аура. Изуку не знает, откуда она взялась, но такого вопроса он точно не ожидал. Чтобы ему разрешили пойти на уроки, особенно в ближайшее время, — почти роскошь для него. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Он всё ещё фактически остаётся учеником этой академии, а люди перед ним — до сих пор его преподаватели. Тут нет причин отказываться, тем более ему было бы полезно занять себя учёбой: он смог бы догнать программу, которую пропустил за тот период, что отсутствовал. — Я был бы не против! — радостно отвечает он, позабыв обо всех проблемах. Это предложение и вправду его воодушевило. — Рад это слышать. Тогда утром я разбужу тебя, и мы сможем пойти на уроки второго курса: там как раз обучается Кота, племянник Мандалай. — Было бы здорово провести с ним время. Я так давно его не видел. — Рад это слышать, маленький слушатель! — от голоса Ямады по коже Изуку растекается приятное чувство дома, но оно тут же исчезает, стоит ему поднять глаза, чтобы поблагодарить за ужин. Он сглатывает небольшую порцию овощей и мяса, которую пережёвывал пару секунд, стараясь не подавиться. Привкус солёно-сладкого мяса течёт по вкусовым рецепторам мальчика, пока не пропадает. В их доме пахнет чем-то домашним, но присутствие Изуку всегда всё оскверняет. Он занёс сюда что-то противное, чего пока не может понять; сладковатый вкус оседает на его языке, заменяясь гарью и пылью — вкусом войны. Ямада улыбается, рассказывая, что это рецепт его бабушки, который он немного доработал. Изуку внимательно слушает его, но весь его взгляд прикован к пустому месту, где должен быть глаз. На улице это было не так заметно, как в квартире. На самом деле там нет ничего красного: место, где должно быть глазное яблоко, проваливается в пустоту, частично скрытую тенью от волос. Что-то подсказывает ему, что это место уже давно перестало кровоточить и закрылось, но имеет ли логика право голоса? Точно не сейчас. Изуку видит там проколотую глазную оболочку, откуда всё почти полностью вытекло. Следы неровных когтей, смутно напоминающие ему ту же самую форму, что оставили на его собственном лице много царапин... Некоторые из них содрали первый слой кожи, разодрав бровь и начало лба учителя. Изуку знает, что такова цена за то, чтобы быть рядом с ним, и это лишь малая плата из всех возможных. Он бросает взгляд на Ямаду, ища нечто похожее, и слегка расслабляется, когда не замечает внешних повреждений. Его ногу обводит что-то пушистое, и от неожиданности Изуку вздрагивает, опуская голову вниз. Белая, как чистый снег, мордочка трётся о его штанину. Удивлённо вздохнув, он тянется к кошке, не уверенный, можно ли её трогать. — Это Моти, вы подарили её нам на выпускной, — нежно говорит Айзава. Такого тона Изуку ещё не слышал от своего учителя, но, видимо, эта кошка и воспоминания, связанные с ней, радуют его больше, чем их присутствие. — Двух котят, что устроили ночные скачки, зовут Эклипс и Котлетка. А тот, что спит на диване, — Айзава указывает в сторону телевизора, где расположился пушистый серый кот, — это Матео. Ещё есть Ублюдок, он обычно спит на холодильнике, но очень любит кусать непослушных студентов за пятки. — Хмыкнув, Айзава бросил на Изуку многозначительный взгляд, после чего указал на небольшую лежанку, стоящую рядом со стеллажом. Внутри спали ещё две кошки: одна сиамского окраса, а вторая — белая с серыми точками, совсем как кратеры на Луне. — Сиамку зовут Ичиго. Резкий голос Ямады перебивает рассказ Айзавы: — Это потому, что однажды она вышла погулять и зашла на территорию Цементоса. Он в то лето посадил себе несколько кустиков клубники, а она раскопала их и обвалялась, примяв всё. После этого мы и дали ей имя Ичиго — Клубничка. А её подружку зовут Цуки — Луна, из-за пятнышек. — О! — удивлённо выдыхает Изуку, впечатлённый количеством животных в этой квартире. Раньше ему казалось, что животных заводить нельзя, но Кода завёл кролика, так что, скорее всего, этого правила вообще не было — он просто сам себе его надумал, руководствуясь правилами других общежитий. Не то чтобы он собирался заводить питомца, хотя сама мысль об этом грела душу. У него никогда не было домашнего животного из-за отказа мамы заводить кого-либо. Ему всегда казалось, что когда он вырастет, то сможет завести себе кого-нибудь, но, судя по тому, что у него даже своей квартиры нет (если верить словам Урараки), это неудивительно. Он, наверное, слишком занят, чтобы заботиться о ком-то другом. Изуку иногда и о себе позаботиться не может, что уж говорить о других. Был бы он более внимательным, Айзава сейчас не сидел бы здесь с протезом. Стоило ему погладить кошку, как она запрыгнула ему на колени, отчего Изуку в панике посмотрел на учителей, но те лишь улыбнулись, предлагая продолжить. Прикосновение шерсти к его изуродованным рукам было необычным — не как тот палас в квартире Киришимы. Наоборот, ощущалось как что-то мягкое и тёплое. Ему нравятся кошки. Живые кошки. Изуку нравится думать, что животные не всегда страдают по вине человека, но с каждым днём он убеждается в обратном. Ведя рукой вверх-вниз, он вслушивается в сбивчивое мурлыканье старшей кошки в семье. Моти ласковая, совсем как человек со своим характером. — Урарака и Бакуго говорили тебе, кем ты работаешь в будущем? — интересуется Ямада, забирая у Изуку пустую тарелку. На самом деле никто из них вообще не говорил про его будущее «я». Они тщательно избегали этой темы, стараясь сгладить её чем-то более интересным, словно сама мысль о настоящем их пугала. — Я учитель? — удивлённо вздыхает Изуку, на мгновение переставая гладить кошку. Зато теперь некоторые детали пазла встают на свои места: к примеру, почему у него нет квартиры или на что он жил всё то время, что не был героем. С точки зрения его будущего вполне логично стать учителем, чтобы помогать следующему поколению: не можешь сражаться — помогай делать это кому-то другому. — Да, малыш. А ещё в этом году у тебя новый класс. Ты пропустил начало учебного года из-за всей этой ситуации с причудой, но я временно взялся заменять тебя. — Сделав большой глоток, Айзава ставит кружку на стол. — Твой новый класс — сущая катастрофа, тебе не повезло. — Учитель слегка ухмыляется, говоря с ним на равных. Для Изуку это странно, но, с другой стороны, он понимает механику таких взаимодействий. Скорее всего, он провёл в роли учителя не один год, и за это время грань между понятиями «учитель» и «ученик» стёрлась, заменившись на равные отношения. Ему не стоит удивляться, но он всё же делает это. От его реакции Айзава усмехается, а Ямада слегка подшучивает над ним. Изуку думает, что это неловко, но не хочет жаловаться, потому что ему приятно быть слушателем этих историй. Через час их разговор заканчивается. Ему дают утяжелённое одеяло для лучшего сна с обещанием, что завтра он пойдёт в академию вместе с Айзавой. Изуку соглашается, кивая. Но как только он закрывает дверь, вся тяжесть дня накатывает на него, как удар Мускула, пробивающий грудную клетку до тихих хрипов. Погода скоро изменится, и весь день руки Изуку ломило, а сейчас они окончательно онемели, отказываясь двигаться в полной мере. Изуку шипит, когда ему приходится надавливать на тюбик мази чуть сильнее, чтобы из него хоть что-то вышло. Добившись своего, он пытается аккуратно распределить вязкую жидкость по всей поверхности руки, но выходит криво и намного хуже, чем у его друзей. В теории ему стоит обратиться за помощью к Айзаве, но он лучше вырвет себе руки, чем попросит о помощи своего учителя. «Уже забыл?» — голос Все-за-одного раздаётся от кровати. Под его весом матрас слегка продавливается. Он смотрит на Изуку так, будто тот является древней реликвией, которую нужно изучить. От этих блеклых глаз его тошнит: Изуку ненавидит, когда на него так смотрят. — Отвали, — бурчит Изуку. За последние несколько дней галлюцинации Все-за-одного участились. Изуку считает это плохим знаком, но ещё более тревожным ему кажется то, что у галлюцинации появился голос. Раздражающие нотки мудрости и безумной радости — такой, какая бывает при лёгком выигрыше в несколько миллионов. Он ведёт себя так, словно весь этот мир — одна большая доска, на которой он передвигает фишки. «Сегодня мы не в настроении?» — шепчет он. Изуку думает, что тот заменяет предшественников: у них тоже была эта мерзкая черта — комментировать всё, что он делает. — У меня нормальный день. Чё ты пристал ко мне? Иди обратно, откуда пришёл. Он уже бесит его — настолько сильно, что, как только мужчина открывает рот, Изуку бросает в его сторону тюбик с мазью. Взгляд Все-за-одного следит за ним. Тюбик проходит сквозь него, стукаясь об одеяло, и остаётся там. «Как невежливо», — произносит тот. Он исчезает, и Изуку едва удаётся сдержать резкий прилив радости: всё это время от него можно было избавиться таким простым способом, а он не знал? Но что-то внутри шепчет, что это не так и произошедшее — всего лишь ошибка. Изуку игнорирует этот голос, быстро переодеваясь в пижаму и запрыгивая на кровать. Чем быстрее он уснёт, тем быстрее наступит утро, а это значит, что ему не придётся сидеть весь день в общежитии — он наконец-то сможет вернуться в академию. Но Изуку не засыпает. Ни через час, ни через два. Возможно, это связано с тем, что он уже знает, что увидит во сне. За всё время ему удалось поспать только один раз, да и то перед тем, как он проснулся в незнакомой комнате Каччана. С каждой минутой голова болит всё сильнее, и, как только ему кажется, что всё закончилось, виски пронзает острая боль. Мысли, которым он то давал волю, то отбирал её, теперь стучат в голове, настойчиво выбивая один и тот же ритм, от которого гудит мозг. Ему хочется спать, но, видимо, он ещё не дошёл до того состояния, в котором мог бы уснуть без сновидений. По крайней мере, не в этот раз. К Изуку на кровать забирается пушистый кот, в котором он узнаёт Матео, а вслед за ним появляется и Цуки. Они усаживаются в его ногах, и теперь мысли Изуку возвращаются к тому дню, которого он старался избегать во время общения с кошками. Это не так уж и страшно — лететь на огромной скорости, потеряв способность остановиться. Причуды иногда барахлят, когда их хозяин — непутёвый владелец «Один за всех». Полёт редко подводит его, но когда это происходит, он пользуется Чёрным хлыстом. Ещё не было случая, чтобы все его причуды разом взбунтовались, но всё когда-то случается впервые. Лететь не так уж и долго. Через пару секунд его руки, прижатые к голове, сталкиваются со стеклом, влетая в чужой дом. Всё жжёт, а вместе с этим его охватывает глубокое чувство страха: падение в чужую квартиру в состоянии овоща грозит только одним — смертью. Но, очнувшись, Изуку оказывается живым. Единственным живым в доме, полном кошек. Вы когда-нибудь задумывались, каково это — уйти из дома, оставив своего любимого питомца одного, а затем умереть в тот же день, бросив его навсегда? Изуку никогда не задумывался, влияет ли война на животных, но после того дня он точно знал ответ. И как бы он ни хотел притворяться, что это не так, он знал его лучше, чем кто-либо другой. Квартира, в которую он влетел, принадлежала герою 79-го места — Икс-Лэссу. Герою, погибшему от рук Шигараки... как минимум так было написано в отчёте, который он прочёл после комы. В его квартире жили две кошки, у одной из которых было два котёнка. Она родила не так уж и давно — если Изуку может правильно судить, котятам было не больше двух недель, хотя с конца войны прошёл месяц. Изуку даже не хочет задумываться о том, каково это — жить так, когда твой хозяин гладит тебя перед отъездом, а потом не возвращается, оставляя тебя одну в запертой квартире, из которой нет выхода. В ней нет еды и воды, а за стенами гремят постоянные драки. Каково это — существовать последние несколько дней только ради детей, которые умрут вместе с тобой, даже не успев открыть глазки? Небольшая коробка, заполненная мягкой тканью, была почти пустой, если не считать безжизненного тела мамы-кошки и двух крошечных комочков. Протянув руку в их сторону, Изуку даже не задумался о том, что из его лба идёт кровь. Холод, который окутал кончики его пальцев, заморозил всего Изуку целиком. День, когда он понял, что от его действий зависит жизнь не только людей, но и животных. Если бы Айзава-сенсей тоже умер в тот день, смог бы Ямада-сенсей позаботиться обо всех этих существах? А что насчёт ещё тысяч запертых? Смерть от голода — самая ужасная смерть... Нахлынувшие эмоции наконец-то дали брешь в его плотине. Укутавшись в утяжелённое одеяло, Изуку прислонил руку к мягкой шерсти кота, пытаясь запомнить тепло чужого тела. С каких пор Изуку вообще нужно, чтобы кто-то был рядом, пока он спит? Он точно стал слабее.