11. Познакомься с моими кошмарами.

— Учитель. — Ученик, — спокойно отвечает Шота, когда Изуку входит в учительскую. На самом деле они давно уже вышли за рамки определений «ученик» и «учитель»: сейчас они скорее коллеги или наставник и стажёр — если судить по тому, как Айзава с ним обращается. Они редко играют в эту игру, увлечённые собственными делами. Обычно Айзава спит либо с головой уходит в работу, а Мидория разбирается со своими заботами вроде проверки тетрадей или подробного анализа чьей-то причуды; изредка он пропадает, занимаясь патрулями. Каждый из них постоянно чем-то занят, но сегодня Изуку намерен поднять важную тему. Он фыркает и скрещивает руки на груди, не обращая внимания на недовольный взгляд старшего коллеги. Мидория нарочно облокачивается на дверной косяк — точь-в-точь как делает Хизаши, когда наблюдает за вознёй котят. Он сознательно отвлекает его от проверки работ, потому что твёрдо уверен: этот разговор должен состояться прямо сейчас. — Боюсь, у нас с вами серьёзные разногласия по одному вопросу, — сообщает Изуку. Его голос звучит раздражённо и твёрдо, а в сочетании со скрещёнными руками он выглядит ещё и упрямым. Шота, предчувствуя неизбежное, откидывается на спинку стула и издаёт страдальческий вздох: — Я тебя сразу остановлю. Ты час назад приставал к Хизаши по этому поводу, так что я прекрасно знаю, что ты собираешься сказать. И нет, мой ответ не изменился. — Айзава Шота, — подчёркнуто официально начинает его бывший ученик. Голос парня слегка хрипит, когда он пытается звучать как можно внушительнее: — Мы с вами давние знакомые, а также коллеги по работе… — Сворачивай свою шарманку, Мидория-сенсей, и иди займись действительно важными делами. Например, поспи. А то у Яги скоро случится сердечный приступ от твоего графика. Отдохни, малыш. — Ты даже не дал мне договорить! Изуку дёргается, наклоняясь вперёд в попытке развести руками и указать на абсурдность ситуации, в которую он якобы попал, но его мнение Айзаву особенно не интересует — тем более в этом вопросе. Брови парня сводятся к переносице, когда на его лице отражается гримаса недоверия. Вместе с этим пиджак слегка задирается, открывая шею. Его правая рука безвольно вздрагивает, пока Мидория торопливо не прижимает её к груди, всеми силами пытаясь скрыть то, что спрятать невозможно. Она снова онемела — уже в третий раз за эту неделю. И Айзава прекрасно знает, что ничего хорошего в этом нет. Во всём UA и далеко за его пределами известно: Мидория Изуку — трудоголик до самых атомов своего существа. Но сам парень упорно этого не замечает. Он продолжает изматывать себя и доводить тело до отказа конечностей, хотя с таким подходом скоро начнут отказывать и внутренние органы. Организм парня уже открыто вопит о пощаде, но его упрямство — каким оно было в школьные годы, таким и осталось — Деку начисто игнорирует необходимость отдыха. Шоте даже интересно, кто стал для него примером такого «прекрасного» поведения. Скорее всего, Всемогущий. Но, может быть, и сам Айзава в своё время приложил к этому руку? Хизаши ведь частенько ворчал, что Шота подаёт ученикам дурной пример. Неужели вечный недосып Мидория перенял именно от него? — Мой ответ не изменится, — твёрдо повторяет он. И это наконец пробивает оборону: Изуку тяжело вздыхает и проходит в глубь учительской. С тихим щелчком за ним закрывается дверь, оставляя их двоих наедине. С ещё более раздражённым стоном Изуку падает в кресло за своим рабочим столом, пару раз прокручивается вокруг оси и замирает лицом к Айзаве. Кудри парня заметно потускнели, а глубокие тени и впалые мешки под глазами накидывают молодому учителю добрый десяток лет. — Айзава… — Тебе уже не шестнадцать. Но ты всё ещё выпрашиваешь у меня разрешения? — Ты же знаешь, что меня не отпустят на это задание, если я не найду замену! Ну пожалуйста, всего на пару дней. Мои ребята — молодцы, они не натворят ничего опасного! Поднявшись со своего места, Шота неторопливо направляется к кофейному автомату: — Какая ирония. Я слышал точно такие же слова несколько лет назад — перед тем, как кто-то случайно спалил кухню. — Просто… Пожалуйста, Айзава, мне это действительно нужно. Изуку закрывает глаза ладонью и бессильно откидывается на спинку стула. Его правая рука неподвижно покоится на животе; она почти сливается по цвету с тканью пиджака — такая же неестественно синяя. — Я не возьму твой класс, Мидория. У тебя есть редкий шанс отдохнуть, провести для детей спокойные уроки… да хотя бы сходить на ту встречу выпускников, которая намечается на днях. — Откуда ты… — Изуку не успевает договорить и резко обрывает себя на полуслове: — Неважно. Я не хочу идти… к ним. Айзава понимает, что обижаться на эту фразу глупо, но внутри всё равно неприятно покалывает от мысли, что проблемному ребёнку будто бы всё равно. Он привычно подавляет внезапную глухую боль в груди — может, так даёт о себе знать приближающаяся старость? — У тебя нет причин избегать их, — произносит Шота, опускаясь обратно в кресло на колёсиках. Даже если его голос и звучит мягче обычного, сил на долгие уговоры у него нет. — Тем более на этой неделе ты задействован только как преподаватель. Последуй совету Мика, проведи время с пользой для себя. Серьёзно, парень, я не нанимался навещать тебя в больнице. Если понадобится, я без колебаний прочитаю тебе очередную лекцию о здоровье — и, судя по твоему виду, она тебе ой как необходима. — Со мной всё в порядке. Просто подпиши эти бумаги, Зава, и я честно проведу следующие выходные в тёплой постели. Или даже встречусь с ними, если ты так настаиваешь. То, с каким пугающим равнодушием он это бросил, окончательно насторожило Шоту. Спустя столько лет он так и не смог понять, что именно привело к негласному расколу между Мидорией и остальным классом. Что именно стряслось между ними и когда — оставалось тайной, но горькие отголоски тех событий до сих пор всплывали на поверхность. — О чём задумался? — Откинув край одеяла, Хизаши мягко опускается на постель рядом с ним, выдёргивая Айзаву из его мыслей и напоминая, где именно он находится. Шота лежит, прислонившись к спинке кровати. Его пальцы машинально перебирают мягкую шерсть Матео, пока кот утробно и громко мурлычет, довольный долгожданным вниманием. — Да так… вспомнилось кое-что, — хмыкает в ответ Шота, переводя взгляд на мужа. — Он спит? — Не уверен. Просто лежит, глядя в потолок. Думаю, со временем уснёт. А если что-то пойдёт не так, мы точно услышим, так что волноваться не о чем. — Это хорошо. Он убирает руку из мягкой шерсти кота, чтобы поправить волосы, падающие на глаза. Пока Хизаши распускает небольшой пучок и бросает резинку на рабочий стол, стоящий у окна, лиловая ткань привлекает внимание Матео. Резинка подпрыгивает, ударившись о поверхность, и окончательно приземляется рядом с учебниками. Кот тут же прыгает вслед за ней. Поиграв с ней пару секунд, он сбрасывает её со стола на голову Моти, отчего кошка испуганно отпрыгивает. — Но всё-таки ты о чём-то думаешь? — продолжает настаивать Хизаши, полностью обращая внимание на мужа. — Ничего такого, о чём тебе нужно было бы беспокоиться. — Но это ведь о маленьком слушателе? — интересуется Хизаши, плотнее укутываясь в одеяло. Поправив подушку, он полностью поворачивается в сторону мужа и с нескрываемым любопытством ищет в его лице ответы на вопросы, которые ещё не были заданы. Возможно, именно это заставляет Айзаву покопаться в собственных мыслях и воспоминаниях, чтобы понять, что именно его тревожит. Он знаком с Мидорией гораздо дольше, чем со всеми остальными бывшими студентами, и даже если те впоследствии работали с ним в тесной связке, он всё равно не знает их так хорошо, как знает Изуку. Шота не выступает для него в роли наставника или учителя уже много лет, но парень до сих пор тянется к нему как к авторитетной фигуре и чаще выслушивает именно его советы. Не всегда он им следует, но всё же прислушивается. Деку — трудоголик, и Айзава не может сказать, когда именно это началось. Кажется, мальчик всегда был таким: слишком много усилий, отчаянные попытки догнать сверстников — даже когда он их уже давно обогнал. На первом курсе, ещё до войны, Мидория часами пропадал в спортзалах и ещё чаще сидел за учебниками, почти забывая о жизни вне учёбы и будущей профессии. Изуку жил мечтой о том, чтобы стать героем, и отдавал этому все силы. Но после войны в нём что-то надломилось. Это было естественно для подростка его возраста, особенно после столь травмирующих событий: далеко не все взрослые смогли вынести ту ношу долга, что свалилась на плечи парня. Так что перемены были логичными и даже ожидаемыми. Все изменились: Бакуго стал заметно спокойнее после той битвы, а Серо, наоборот, — чуть громче. Каждый из них переживал собственную травму по-своему, и Айзава позволял им это. Он часто устраивал принудительную терапию, особенно когда видел, что кто-то из его студентов начинает оступаться у самого края пропасти. Он просиживал с ними долгие часы, выслушивая их переживания и страхи, очередные кошмары и тихие просьбы остаться с ними на ночь. Шота провёл больше сотни таких «ночёвок» и пропустил столько же патрулей, отдавая всё это время им. Но Мидория изменился сильнее всех. Конечно, он всё так же отчаянно стремился учиться и начал проводить ещё больше времени за учебниками и за закрытыми дверями спортзала — казалось бы, куда ещё больше, но для него, видимо, не существовало пределов. Мидория стал относиться к собственному здоровью с какой-то бытовой жестокостью, но при этом его прежнее пылкое желание обогнать остальных и доказать сверстникам, что он может быть хорошим героем, просто исчезло. Айзава прекрасно осознавал, почему это произошло. Мидории пришлось полностью измениться под влиянием огромного давления общества и собственных идеалов. Он никогда не обсуждал это с ребёнком открыто, но достаточно долго находился рядом, чтобы чувствовать перемены. Мальчику пришлось в кратчайшие сроки подстроиться под обстоятельства и ещё быстрее принять новую реальность, в которой его идеалы больше не имели смысла. Символ героя стал знаком грязи и пороков. Для ребёнка, который всегда считал героев крутыми, и тем более для того, кто жил одной мыслью о том, что герой — это всё. Такие изменения явно были шагом в худшую сторону. В то время Айзава не осознавал этого так остро, как сейчас; теперь он мог оценить весь ущерб, нанесённый тем временем. Шота до сих пор помнит слова Гончей — школьного психиатра и по совместительству психолога, — о том, что у подростков на первом и втором курсах академии личность почти сформирована. Не полностью, но почти. Но личность Мидории была напрочь перечёркнута событиями, приведшими к концу войны. Ему пришлось в кратчайшие сроки создать нового человека поверх собственных убеждений, чтобы просто вынести весь этот груз. Разрушить своё мировоззрение всего за пару недель — разве можно назвать это безопасным способом справиться со стрессом? Скорее всего, нет. «Быть героем без причуды — это опасно, — однажды сказал он Айзаве. — Я понял это, когда сражался с Мускулом... Ну, тот тип, который убил родителей Коты. Если бы у меня не было причуды, я был бы мёртв ещё тогда». Под конец он неловко улыбнулся, потирая затылок так, будто в чём-то провинился. «Не думаю, что теперь смогу стать героем, когда у меня больше нет...» Он так и не назвал свою причуду напрямую, избегая слов «сила» или «квирк», предпочитая просто замять эту тему. «Но ты всё ещё хочешь им быть?» — уточнил тогда Айзава, которому действительно был важен ответ парня. «Не думаю, что для меня там найдётся место», — в итоге ответил Изуку. Его голос звучал монотонно, словно он уже отвечал на этот вопрос по меньшей мере тысячу раз. А ведь в конечном счёте он так и не дал точного ответа. Хотя Айзава уже и сам не был уверен, хочет ли он слышать ответ.  — Он ещё такой ребёнок, — тихо бурчит Шота, продолжая разговор. — Совсем не похож на того дотошного коллегу, что проводит время со своим классом больше, чем со своими друзьями? — усмехается Хизаши. В ответ Шота лишь приподнимает бровь в молчаливом вопросе, что вызывает тихий смех блондина. — Да ладно, — с наигранной обидой тянет Хизаши, — но я согласен с тобой. Он выглядит таким... маленьким? Не в том смысле, что он стал ниже ростом или поглупел. Просто, смотря на него, я почему-то вспоминаю, что они не должны выглядеть такими измученными в своём возрасте. Он выглядит маленьким, потому что потерян. Но разве через пару дней он вновь не станет прежним? Я полагаю... — Хизаши делает паузу, размышляя несколько секунд: — Он вновь станет таким... взрослым. Намного старше нас, Шо, намного. И Айзава понимает, о чём говорит его муж. Весь класс 1-А, переживший нападения злодеев и войну, выглядит иначе, чем любой другой выпуск: они кажутся намного старше, чем есть на самом деле. Уставшие глаза и гонка за бесконечно уходящей из-под ног дорогой, когда весь смысл оставшейся жизни заключается лишь в беспрерывной работе, — всё это медленно ведёт их к могиле. Это проблема не одного Изуку и не пары человек из его класса — это проблема детей, слишком рано познавших настоящую боль. Айзава чувствует вину за это, но как бы сильно он ни старался облегчить эту ношу, они всё равно возвращаются к своему дикому графику. Бегут ли они от реальности или от собственных мыслей — Шоте неизвестно, и теперь он вряд ли узнает об этом от них. — Этот Мидория тоже потерян, — внезапно продолжает он, поворачиваясь к Хизаши. — Не знаю, когда именно это случилось, но у меня такое чувство, что я подвёл его как учитель. — Ох, Шо, ты сделал всё, что мог. В конечном счёте, мы же не могли предотвратить войну... Айзава молчит, блуждая взглядом по комнате. Может быть, они и не могли предотвратить войну, но были ли способны уберечь детей от её ужасов? Даже если бы они не смогли уберечь Мидорию от участия во всей этой заварушке, то могли бы не допустить остальных одноклассников до участия в военных действиях. Могли бы попытаться сделать хоть что-то, что не заставило бы их проливать бессмысленную кровь. Хотя кого Айзава обманывает: если бы в этом участвовал Изуку, то участвовали бы все. Мальчик и так сделал всё возможное, чтобы не дать своим сверстникам попасть на поле боя: он сам зачистил Японию от преступности и отловил большую часть беглых заключённых. Сам подверг себя смертельной опасности и добровольно стал приманкой — если верить документам и словам Всемогущего. Но к чему это всё в итоге привело? Какие бы самоотверженные поступки Мидория ни совершал, он всё ещё оставался ребёнком. Да, с огромной силой; да, от него зависел исход войны — но он всё ещё оставался неопытным подростком. Он не числился героем в официальных документах, но его поступки были вполне достойны этого звания. И всё же в конечном счёте это наталкивает Айзаву на мысль о том, что ответственность за ребёнка всегда лежала на его плечах. Будь он твёрже в своих словах, не допустил бы класс 1-А в город Джаку. Смог бы он тогда оградить их от надвигающихся разрушений? Во многом они смогли выжить только благодаря тому, что Шигараки всё время отвлекался на Мидорию, мечась между разрушениями и его поимкой. Не будь его там, остался бы хоть кто-нибудь в живых? Включая самого Шоту? — Думаю, нам нужно жить сегодняшним днём, — потянув руку, Хизаши касается его предплечья. Он аккуратно вырисовывает невидимые круги, сосредоточившись на этом невесомом ощущении. — Мы уже не сможем изменить то, что произошло тогда. Вздохнув, он убирает руку: — Им больше не нужно прошлое, полное страданий. Они хотят жить, но не знают как. — Наверное, ты прав.

***

Остатки переваренной еды поднимаются по горлу Изуку. Они выходят наружу, заполняя ему рот и ноздри; кусочки желеобразного мяса и лапши превратились в вязкую жижу, которая медленно капает с его открытых губ. Изуку дышит ртом, потому что жидкость заполняет всё внутри него. Всю ночь его тошнило, пока особенно сильный позыв наконец не заставил встать и пойти в ванну. Внутренняя часть носа жжёт, будто туда залили какое‑то особенно едкое средство; он не чувствует запахов — их заглушает боль. В ушах стоит дикий гул, перебиваемый только ритмичным хлопком воды и липких остатков еды, сталкивающихся с поверхностью. Они образуют крошечные волны, которые словно заглатывают Изуку целиком. Ванная его учителя безупречно чиста; ему становится стыдно, что он устроил этот беспорядок. Тяжело вздохнув, он прислоняет щёку к сиденью унитаза. Слюна всё ещё стекает по нижней части лица, а остальная часть ужина метается между тем, чтобы вернуться в мир и, возможно, остаться. Ему всё равно, что они выберут: приоритетом остаётся дышать — едким, противно‑кислым запахом собственной рвоты, который он чувствует кончиком языка. Приоткрыв глаза, Изуку сразу же смотрит на кошмар, что он устроил. Небольшой коврик смят; местами на нём видны следы его ногтей, где он слишком сильно сжимал кулаки. Внешне белоснежный унитаз всё ещё кажется чистым, но внутри… остатки курицы плавают в красном соусе с грибами — от ужина Каччана. Красного было больше, чем обычно, и в этом оттенке Изуку смог различить небольшие сгустки крови. Это не знак хорошего, и не знак плохого. С этим просто нужно было смириться. Его состояние ухудшается с каждым днём, но пока он на первой стадии, так что, все в порядк, он ещё может жить. «Все‑за‑одного» жил с этим десятилетиями — почему Изуку не может?  Новая волна тошноты накрывает его с такой же скоростью, с которой он двигался по всей Японии. Рвотные позывы намного сильнее, чем в прошлый раз, разрывая внутреннюю часть горла. Всё горит адским пламенем, прожигая внутрености  насквозь, не оставляя ни одной нетронутой клетки. Ни один злодей не причинял Изуку столько боли, сколько его собственное тело. «Прости, девятый», — тихий голос Первого звучит в голове печально и обыденно, будто он никогда не уходил. Он шепчет, и звук доходит до Изуку сквозь дикое сердцебиение. «Потом будет хуже», — добавляет он. Йоичи не смотрит на него, но даже если бы смотрел, чёлка помешала бы Изуку понять направление взгляда. Другие владельцы причуд, видимо, тоже не в курсе происходящего, так что единственным ответом для Изуку остаётся Первый. Зажмурив глаза, Деку сжимает тонкие серые штаны. Тихий звук рвущейся ткани заставляет его сжать их ещё сильнее; костяшки пальцев побледнели, пока он рвёт очередной кусок материала. Может, он и не делает этого всерьёз? В последнее время всё становится таким слишком настоящим, и это пугает. «Все‑за‑одного» говорит с ним, а на теле его учителя появляются раны, которые должны были зажить. Каччан похож на смерть, и Урарака не уступает ему в этом. Всё так реально, что Изуку уже не понимает, что неправильно. Звуки могут обманывать, глаза — врать, и даже ощущения прикосновений уже не являются доказательством: он больше не знает, чему верить, если прошлое и будущее сливаются с настоящим. Где сейчас находится Изуку? Потерял ли он сознание посреди дороги, и всё это ему снится? Пусть будет сон. «О чём ты говоришь? Ты знаешь, почему у Девятого начался кровавый кашель?» — Банджо стоит рядом с Шимурой, пока она держит Изуку за плечи. Он кряхтит, сгибаясь, из его горла вырывается красная масса. Даже здесь, прижав щёку к унитазу, Изуку чувствует её прикосновения. Он знает, чем закончится это воспоминание; с его последствиями он живёт до сих пор. Изуку всегда живёт с последствиями, даже самых незначительных вещей. «У моего брата то же самое», — Первый сидит в своём кресле, закрыв лицо руками. Он тяжело дышит, прекрасно зная, что хочет сказать дальше. Изуку до сих пор кажется невыносимым сказать кому‑то правду в лицо. Признаться во всём, что он держит в себе. Насколько трудно сказать кому‑то, что ты умираешь? Изуку так и не признался в этом... Есть много вещей, о которых он молчит. Мама, Каччан и другие не знают. Он никогда не поднимал эти вопросы выше лёгкой вибрации, не раздувал до цунами, потому что знает: это утопит всех вокруг. Но сказать — всё равно сложно. Отказался бы Изуку от «Один‑за‑всех», если бы знал? Скорее всего нет: он бы всё равно принял его. В этой волне тайн, в лёгкой вибрации по всей площади их жизней, утонет только Изуку. Больше никому не нужно идти за ним. «Первый», — снова звучит голос. Дышать трудно — мир кружится. «Ты хочешь сказать...» — Кудо не двигается, задавая вопрос. Из всех предшественников первые трое знали друг друга дольше всех, так что Изуку не удивлён, что он знает. Но услышать ответ всё равно грустно. «Один‑за‑всех убивает тебя, девятый», — третий облокачивается на кресло Йоичи; он тяжело вздыхает, будто ждал этого. Но удивлённые вздохи остальных почти кричат от напряжение, будто они слышат это впервые. Хранить тайну несколько поколений — это жутко. Изуку кажется, что вокруг него слишком много людей, которые решили раскрыть свои секреты в самый последний момент. Не то чтобы он отличался от них — точно не в этом. «Что за бред вы несёте?» — недоверчивый тон Шимуры быстро сменяется от ужасающего до строгого. Она явно не хочет верить. Скрестив руки на груди, она встаёт и физически пытается закрыть собой дрожащего Изуку. В царстве «Один‑за‑всех» нет боли, но именно эту он может чувствовать везде. Шестой и Четвёртый молчат; по их взглядам Изуку понимает, что и они разделяют сомнения. «Один‑за‑всех» не может убить! Он сделан из твоей воли, Первый! Он должен уничтожить «Все‑за‑одного», а не убивать владельца причуды — в чём тогда смысл?» — её тон напомнил голос тёти Мицуки, когда она ругает Каччана, только в нём больше эмоций, не сочетающихся друг с другом; слишком материнских, по мнению Изуку. «Каждая причуда приносит вред своему владельцу», — отрезает Первый. «Разве всех этих сломанных рук, ног и хронических болей не достаточно?» — Нана указывает на него. «Какого чёрта ты вообще молчал, Третий? Ты был в курсе, да?» Она ожидающе смотрит на него, но вместо ответа он уходит в своё собственное царство, от чего Шимура в ужасе затягивает воздух. Ее грудь поднимается, когда она делает шаг. Иногда Изуку забывает, что все эти люди давно мертвы. «И ты знал...» — она обращается ко Второму. «Почему никто из вас во время передачи причуд хотя бы не намекнул на это?» «Владельцы причуд и так обречены на смерть. Имел ли смысл говорить кому‑либо, что после достижения точки сингулярности ты умрёшь? Никто из вас и даже мы не смогли выжить после битвы. С чего ты взяла, что Девятому это удастся? Тем более он изначально подписал себе приговор, взяв причуду», — спокойно отвечает Второй, словно объясняя ребёнку очевидные вещи. Он вдаётся в подробности, ожидая, что никто не начнёт действовать. «Второй, ему даже восемнадцати нет», — вставляет Эн. «Детям, погибшим на войне, не было и пяти», —  добавляет он. Седьмая сжимает кулаки; в нескольких шагах от Изуку он ощущает её злость. «Ты хочешь сказать, что это нормально? Что любой из нас, победив «Все‑за‑одного», тоже умрёт?» — не успев договорить, её перебивает Первый. «Нет», — он поднимает голову. Смотря прямо в глаза Изуку, он продолжает: «Достигнув точки сингулярности, причуда начинает подготавливать владельца. Никто из вас не дошёл до этого периода — я не знаю почему — но, видимо, сейчас «Один‑за‑всех» готов выступить против «Все‑за‑одного», и для этого мало просто сильной воли; нужно и несколько причуд. У Девятого сейчас все наши способности, и он развивает их до максимума.» «Ты хочешь сказать, что это количество причуд убивает его?» «Не совсем... Девятый — знаешь, как создают ному?» — от неожиданности Изуку резко дёргается; в его голове полная каша, но он пытается сосредоточиться. Он не знает, как именно создаются ному; ему известно лишь, что их делают из мёртвых, смешивая разные причуды. «Ному сами по себе остаются трупами, в которых набили несколько способностей, и именно это делает их такими. То модифицированное чудовище, что видел твой класс, является генетической мешаниной. Он делает паузу будто размышляет, как ему продолжить «В одном факторе причуды может поместиться несколько способностей. Например, в одном факторе — «Один-за-все» есть две мой причуды — передавать способность по ДНК и суперсила — и ещё семь других. Каждая из способностей имеет свой фактор, но из‑за того, что они слились, на твоё тело не идёт той нагрузки, что на тело Ному, — объясняет Первый. — в их теле смешано слишком много ДНК, из-за чего они перестали выглядеть как люди.» Банджо отшатнулся от осознания: «Хочешь сказать, что у этих штуковин в теле по несколько факторов причуд?» «Да. В одном факторе содержится от одного до двух кодов ДНК. Если факторов несколько, ДНК смешиваются. И  внутри это похоже на сборную солянку.» Изуку плохо. Он предполагает, что в его теле уже начался какой-то процесс, но еще не понимает какой. «Если проще, вспомните уроки медицины: раньше переливали кровь разных групп в одного человека, ни одна из них не подходила, из‑за чего иммунная система начинала атаковать чужеродные частицы. Так и тут». Первый прикрывает глаза руками на минуту; голос дрогнул, когда он заговорил снова: «Мёртвое тело превращается в Ному из‑за генетической неполадки. Единственная причина, по которой они способны двигаться и хоть как‑то существовать — это ещё одна причуда, что держит их тела собранными. Но при этом у них нет собственного сознания, потому что тело испытывает слишком большую нагрузку: они как зомби, которых вытащили из мёртвых». «Но у Девятого один фактор причуды! В нём содержатся все наши — это не должно было навредить ему», — Банджо смотрит на Изуку, бросая обеспокоенный взгляд. «Ваши факторы слились в «Один‑за‑всех», но они сохранили частички каждого вашего ДНК», — отвечает Первый. «Девятый получал малые дозы вашего ДНК, с которыми организм мог справляться легко. Но как только он достиг сингулярности и все ваши причуды стали ему доступны, та часть вашего кода, что раньше была каплей, начала вливаться в тело парня с огромной скоростью. «Один‑за‑всех» готовится к сражению с «Все‑за‑одного», и это значит, что он делает всё возможное — даже убивая своего владельца. В теле Девятого сейчас идёт борьба: всё ваше ДНК течёт по его телу, и иммунная система атакует её. Изуку повезло, что это лишь малая часть, но с каждым днём его телу будет всё труднее» «То есть пока не проявился Чёрный хлыст. Наше ДНК в нём дремало или подавалось микродозами, с которыми организм мог справиться. Достигнув сингулярности, причуда форсирует интеграцию всех способностей для боя со «Все‑за‑одного». Из‑за этого организм Девятого воспринимает чужеродный код восьми разных людей как вирус или раковую опухоль: иммунная система начинает атаковать саму себя, вызывая внутреннее воспаление, разрушение тканей — кровавую рвоту, кашель и всё остальное», — произнёс Эн. — «Именно это ты говоришь?» За Первого отвечает Кудо, и эти слова звучат для Изуку как приговор. Он прожил жизнь, которую был достоин; наверное, ему не стоит жаловаться на то, что уже происходит с его телом. «Всё верно...» — второй шепчет, склоняя голову. — «Прости, Изуку». Использование его имени было грязным ходом: мало кто называл его так. «Один‑за‑всех» не убьёт тебя завтра; этого не случится ещё долго», — волосы Первого качаются в такт его голосу. «Ты сможешь прожить ещё десять лет с причудой. Тебе не стоит волноваться. Не сейчас, девятый, не сейчас». Потому что твоя задача — победить «Все‑за‑одного» и Шигараки. Потому что ты должен закончить то, что Йоичи начал. Потому что Изуку обещал остановить войну — ни одно из этих утверждений не слетает с губ Первого или Второго. Но оно отчётливо повисло в воздухе, как дым от сигарет, жгущий лёгкие. Эти слова ядовиты, но самое ужасное — Изуку уже не чувствует их боли. Она стала частью его жизни: Деку — оружие. Мальчик, на чьих плечах лежала жизнь. Изуку не может думать о том, что ждёт его потом, ведь этого «потом» может не случится. Деку останется на той же земле, что и «Все‑за‑одного», но до этого момента, ему нужно спасти как можно больше жизней. Он не может исправить себя или своё тело, но он сможет помочь кому‑нибудь — и одним из таких людей является Томура Шигараки. От этих воспоминаний глаза Мидории наполняются слезами. Он цепляется за крышку унитаза, извергая новую волну рвоты: теперь там только желудочный сок, смешанный с кровью. Мир кажется большой глупой сказкой. Он тянется к кнопке, чтобы смыть отходы, но его шатает. Перед глазами всё размывается, пока он пытается нащупать выступ. Сказка, в которой ему нет места для жизни. Кончики указательного пальца касаются холодного металла. Перенёся на неё весь вес, Изуку нажимает. Его руки дрожат, он теряет равновесие и падает на плитку. Она такая белая. Изуку не знает, как жить, потому что он остаётся лишь частью чего‑то великого плана. Он может закрыть глаза и представить, что ничего этого не было с самого начала. Он прикрывает расплывающиеся силуэты тряпок и бутылок для мытья полов, представляя, что мир в будущем намного лучше. Но место счастья его окружают ответы, которые он не хочет видеть и не хочет слышать. Оружие, задача которого — спасать, а на его руках теперь так много крови, что она причиняет лишь боль. Изуку не знает, кто он для этого будущего.

***

Изуку не думал, что вновь окажется в стенах UA. Он сидит на краю кровати, крепко прижав ноги к груди. Его руки исследуют свои же пальцы, прощупывая старые рубцы и небольшие углубления, где не хватает кусочков кожи. На ногах красуются ярко-жёлтые носки с изображением попугаев — Урараке они показались забавными. В комнате тихо, если не брать в расчёт бездушные крики битвы в его голове. Он почти может игнорировать их, если сосредоточится очень хорошо, но за последние несколько минут он ни разу не переставал их слышать. Подняв глаза, Изуку натыкается на темноту, но мимолётные вспышки поднятой в воздух пыли или огненные шары от причуды Старателя всё ещё летают вокруг него. Дёрнувшись от неожиданного удара плоти о землю за спиной, Изуку сосредотачивается на тонкой, как паутина, ниточке сонного луча: она тянется от самого окна, прикрытого шторами, и доходит до двери, где её кончик невесомо застывает у края щели. Изуку мог бы наблюдать за тем, как с каждой минутой луч преодолевает это небольшое расстояние, но вместо этого мысли захватывают всё пространство комнаты, не давая сосредоточиться ни на чём другом. Изуку в UA. Место, в которое он стремился попасть с момента, как научился читать, и то же самое место, которого он начал избегать, как обжигающего огня. Изуку ушёл из академии, и, возвращаясь сюда, он так же отчётливо понимал, что делает, но само осознание того, где именно он находится, не сравнится ни с каким пониманием. Не поймите его неправильно: он любит UA — но Изуку просто не думал, что сможет вернуться сюда живым. Изуку кашляет в ладонь, в груди у него болезненно хрипит, а рот изнутри наполняется кровью. «Это больно». «Будет, — спокойно отзывается Второй, полностью проявляясь перед ним. — И почему это имеет значение? У тебя бывало и похуже». «У меня вся маска запачкана кровью, я почти ничего не вижу из-за неё». Раздражение Изуку теперь просачивается и в его голос. Развернувшись в противоположную сторону от предшественника, он оглядывает пустые улицы города. Возможно, Изуку устал чуть сильнее, чем изначально предполагал, из-за чего раздражается намного быстрее обычного. «Не помню, чтобы ты жаловался, когда Леди Наган стреляла в тебя без остановки. И не помню, чтобы ты издавал хоть писк, когда тебя окунули в ледяную воду», — отрезает Второй. Он смотрит прямо на него, и его взгляд пронзает насквозь. Изуку устало выдерживает его. Через мгновение мужчина продолжает: «Ни ты, ни я уже всё равно ничего не изменим». И это правда: он не может отказаться от «Один за Всех», и даже если бы мог, всё равно не сделал бы этого — тем более процесс уже запущен. Борьба внутри организма уже началась, и кровавый кашель — лишь вершина айсберга. Он должен быть благодарен тому, что всё ещё способен двигаться. «Неважно, что мы можем сделать, я всё ещё умираю, и при нынешних обстоятельствах никто не успеет оказать мне помощь». Это звучит грубее, чем звучало в его мыслях. Осознание сказанного накрывает Изуку через секунду, и он уже не может удержаться на ногах, облокачиваясь на ближайшую уцелевшую стену. В Японии сейчас творится чёрт знает что, и все усилия, в том числе медицинские, направлены на помощь героям и гражданским — у них попросту не хватит ресурсов на Изуку и эту его новоприобретённую болезнь. И самое ужасное: даже если бы они смогли начать лечение, у него больше нет времени. Все за Одного не станет ждать, пока Изуку разберётся со своей причудой. Мидория просто не успеет восстановиться. Впрочем, это не имеет значения в нынешних условиях, ведь он и не собирается просить о помощи. Изуку только зря переведёт лекарства — ведь он всё ещё может погибнуть в решающей схватке с Шигараки или Все за Одного, и если так случится, на него потратят ценные препараты, которых сейчас катастрофически мало. И даже если он каким-то образом вычеркнет всё это из своего списка, останется главная проблема: кто поможет людям на улицах? В каждом из полуразрушенных домов может оказаться раненый или оставшийся сиротой ребёнок, а схватки злодеев с гражданскими, толпы перепуганных насмерть людей... Героев не хватает, и далеко не всегда они успевают прийти вовремя. Он что, оставит их умирать? «Просто воспринимай это как рак, — Второй не говорит ему это в лицо; отвернувшись, он наблюдает за дракой уличных кошек с таким видом, словно они способны дать ответы на его вопросы. — Будто бы у тебя последняя стадия. Тогда тебе будет всё равно, сколько ещё осталось». «Тогда тебе будет всё равно, сколько ещё осталось». Эти слова причиняют ещё больше боли. Может быть, потому, что они абсолютно правдивы: ему и правда незачем думать об этом. Время идёт, возможности остановить распад нет, и даже если сейчас он всего лишь на первой стадии, то в лучшем случае к концу битвы пройдёт уже слишком много времени, чтобы хоть один врач сумел его спасти. «Ты прав», — через минуту соглашается Изуку. Вздохнув, Мидория опускает взгляд, вырывая себя из осколков этого воспоминания, чтобы тут же провалиться в новый водоворот мыслей. Изуку знает, что значит быть опустошённым. Он знает, каково это — остаться без всего, что ты знал, и быть вынужденным учиться выживать заново, когда за твоей спиной лишь старый бродяга-ветер. Раньше, когда Изуку был ещё ребёнком, он не знал, что такое настоящий страх; слова не имели для него такого веса, как сейчас, а поступки не отдавались эхом так оглушительно. Сейчас ему кажется, что страх — единственная эмоция, которую он всё ещё способен испытывать. Он дрожит, как собака под навесом от дождя, и чувствует себя таким же жалким, как утонувшая крыса, даже в лучшие дни. Разве эти дни можно назвать лучшими? Тут нет войны и почти нет преступности. Люди живут в безопасности, не боятся незнакомцев и спокойно гуляют на улицах вечером и днём — это почти напоминает прошлое, с той лишь разницей, что это будущее. Герои здесь занимаются не только поимкой злодеев, но и общественными программами по благоустройству города и страны. Здесь Изуку не приходится поминутно думать о том, что кто-то может погибнуть, хотя он всё равно продолжает об этом думать. Тут его друзьям ничего не угрожает — напротив, они счастливы и стали теми, кем всегда мечтали быть. Так почему же ему это будущее кажется антиутопией? Он не является его полноценным героем, он чувствует себя чужим. Потому что он находится в UA? Изуку здесь больше не оружие, он здесь — безымянный символ надежды, но совершенно не ощущает себя таковым. Единственное, что ему позволено чувствовать, — это страх, зарождающийся где-то внизу живота и растекающийся по венам, словно разряды молнии, медленно парализующие тело. Неужели он настолько боится академии, в которую стремился всю жизнь? А может быть, он боится не её, а этого будущего в целом? Сморгнув сухость, он понимает, что совершенно не помнит, как дошёл до комнаты и сколько времени пролежал без движения перед тем, как начать воспринимать реальность. Изуку зевает, плотнее обхватывая себя руками. Он мог бы укрыться одеялом, но от одного лишь взгляда на него по коже пробегает статическое электричество. Толстый пласт ткани был таким плотным, казался тяжёлым и совершенно неуместным, особенно в бешеном потоке сознания, извергающем тысячи мыслей и догадок в секунду. Ему холодно или просто пусто внутри, но он всё равно отказывается брать утяжелённое одеяло в руки. Изуку где-то читал, что такие одеяла выдают солдатам для спокойного сна, чтобы помочь им почувствовать себя защищёнными. Чем-то напоминает то, как матери пеленают младенцев, — возможно, именно этого эффекта и добиваются, используя подобное бельё. Можно ли считать Изуку солдатом? Он никогда не служил в регулярной армии и толком не знает, что это такое. Единственным его оружием всегда оставались причуда и кулаки. Участие в войне делает человека солдатом? Наверное, нет, ведь именно Изуку был главной мишенью в той бойне. Именно его рвали на куски две противоборствующие стороны, и от него зависел финал. Солдатами были его друзья: Урарака, Каччан, Иида, Тодороки и остальные — неужели они стали детьми-солдатами? Что вообще делает человека солдатом: участие в войне, слепое выполнение приказов или убийство? Солдаты убивают? Изуку не убивал, но в будущем от его рук погибли двое — так солдат ли он после этого? Проведя указательным пальцем по внутренней стороне ладони, Изуку напряжённо прислушивается к тишине. Обычно предшественники сразу говорили ему, верны ли его догадки или он заблуждается, но сейчас их нет, и от этого в голове звенит пустота. Вокруг грохочут фантомные взрывы, удары и треск чужих причуд, но внутри Изуку тихо, будто он напрочь оглох. Будь рядом предшественники, они бы сказали, что всё происходящее — лишь морок, игра воображения. Будь они рядом, они бы не позволили ему наделать глупостей. Будь они рядом, Изуку никогда не пришлось бы оставаться один на один с этой бездной. Почему они ушли? Может быть, Изуку тоже их уничтожил — так же, как сделал это с семьёй Шигараки? Возможно ли убить тех, кто давным-давно мёртв? У Изуку, похоже, получилось. Семь предшественников или восемь... жив ли Всемогущий? Изуку боялся задавать этот вопрос вслух, до ужаса страшась услышать ответ. Ему было страшно спрашивать про маму: если бы Каччан сказал, что не может с ней связаться, это значило бы, что её больше нет? Сколько людей полегло в той войне, и скольких из них Изуку знал лично... Он отчаянно надеется, что Всемогущий всё-таки жив. Тихий шорох заставляет его вздрогнуть: причуда на долю секунды вспыхивает тревожным алым, а затем заливает комнату неоново-зелёным сиянием. Дверь приоткрывается, и Изуку в панике спешит подавить спонтанную активацию «Один за Всех». Он слишком поздно вспоминает, что находится в безопасности. В UA. В дверном проёме застыл Ямада. Его волосы собраны сзади, а простая чёрная футболка почти сливается с тёмно-синими домашними штанами. Даже отсюда Изуку видит, насколько ткань мягкая и лёгкая. Глаза учителя комично округляются — видимо, он искренне надеялся застать мальчика спящим. Но стоит его взгляду задержаться на съёжившемся Деку, как Ямада тут же мягко расслабляется. В руках он держит две вешалки с отглаженными комплектами формы UA. Когда Изуку только поступил, ему выдали точно такую же, но со временем от неё пришлось отказаться, так что смотреть на белоснежную рубашку с графитовым форменным пиджаком и алым галстуком сейчас почти больно. Последний раз, когда он надевал её, остался где-то в прошлой жизни... слишком далёкой. — Я думал, ты спишь, маленький слушатель, — негромко вздыхает Ямада. Его голос звучит непривычно тихо, слишком бережно для того мрака, в котором сидит Изуку. — Дурной сон? — уточняет он мгновением позже. От этого вопроса у Изуку сбивается дыхание. Он понимает, что понятия не имеет, как отвечать. Наверное, безопаснее солгать — так к нему будет меньше вопросов, но какая-то иррациональная часть души отчаянно молит признаться в столь жалкой вещи, как бессонница. Как отреагирует Ямада-сенсей? Запретит появляться на занятиях? Отругает? Насильно напоит снотворным? Подняв глаза, Изуку видит, что Ямада терпеливо ждёт, и лишь коротко кивает, пряча лицо в согнутых руках. Он не вынесет разочарования на лице очередного взрослого: в последнее время слишком многие в нём разочаровываются. — Я присяду? Изуку снова кивает. Сущий Мик вообще не обязан был спрашивать разрешения: это его квартира, а Деку здесь — всего лишь незваный, временный гость. Мужчина делает шаг вглубь комнаты, собираясь мягко прикрыть за собой дверь, но не успевает: большой рыжий кот проскальзывает в образовавшуюся щель. Изуку молча следит за животным. Когда Ямада опускается на край постели, кот тут же начинает тереться о его ноги, обвивая пушистым хвостом край штанины. Изуку не помнит клички зверя, но в памяти смутно всплывает забавная деталь: это тот самый кот, который любил кусать задремавших студентов за пятки. — Не хочешь поговорить об этом? — мягко спрашивает Ямада, опуская раскрытые ладони на колени. Изуку лишь глухо, отрицательно мычит в ответ. Тихо вздохнув, блондин проводит пальцами по ржавой шерсти кота. Наблюдает за тем, как кот закрывает глаза, терясь правым боком о его штанину. Никто из них больше не предпринимает попыток заговорить, и это почему-то радует Изуку. Может быть, потому что он не знает, с чего начать и чем закончить, а может быть, из-за того, что он не знаком с учителем так хорошо — всё-таки сейчас они не друзья и тем более не коллеги. Коллеги... Слово с тем же значением, что и одноклассники. Та же массовка, среди которой все находят себе близких друзей. Это сравнение звучит странно, особенно по отношению к Изуку и Ямаде-сенсею, — почти неправильно. То же самое, что смешать морепродукты с вареньем и заправить этим кашу, которая послужит начинкой для пирога. Рассматривал ли Изуку другие варианты, кроме как стать героем? — Знаешь... — начинает Ямада, бросая беглый взгляд на солнечную полосу. Теперь она доходит до середины двери, останавливаясь у небольшой крапинки, больше похожей на царапину — такую, какая бывает, когда трескается краска. — Когда злодеи впервые напали на вас, Шо всерьёз размышлял о том, чтобы усилить тренировки. Лагерь с «Дикими-дикими кошечками» был его идеей. Он замолкает, уходя мыслями во что-то своё и давая Изуку время на размышления. Которое не имеет смысл, ему не о чем думать. Это странное вязкое чувство потерянности и чего-то ещё, чего он пока не может разгадать, давит на грудную клетку, выбивая оставшийся воздух. Изуку не понимает, что послужило началом этого разговора, но он принимает его. — Сенсей, почему вы стали учителем? — слова вырываются из него сами по себе, и Деку не успевает их остановить: он слишком устал. — Чтобы обезопасить новое поколение, — спокойно отвечает Ямада. Его тон остаётся ровным, почти скучающим, хотя Изуку точно слышит в нём что-то более глубокое. — У нас с Шо был общий друг... Он так и не дожил до выпуска. Именно из-за него мы стали учителями. Чтобы новое поколение детей смогло прожить как можно дольше в этой опасной профессии... Думаю, всё было хорошо, пока не стало плохо. Под конец его голос затихает, сбившись от лёгкого смешка, больше похожего на сухой выдох. Наклонившись вперёд, Ямада встаёт, впервые за это утро встретившись с ним взглядом. — Хочешь чаю? — этот простой вопрос становится официальным концом их диалога. И он даёт Изуку ответ на заданный ранее внутренний вопрос: думал ли он когда-нибудь о другой профессии? Изуку не узнаёт человека в зеркале. Он не знает ни его имени, ни возраста — но видит за его спиной путь длиной в жизнь, что обрывается в паре метров от того места, где ноги незнакомца соединяются с полом. В его глазах нет ничего, кроме грязно-оливкового оттенка. Если смотреть в них достаточно долго, Изуку может поклясться, что замечает в них глубокую скорбь по неизвестным ему людям и ту же всепоглощающую боль за события, в которых он никогда не участвовал. Мальчишка в отражении одет в форму UA. А та противная попытка растянуть треснувшие кончики губ в кривую улыбку заканчивается гримасой отвращения. Если вглядываться достаточно долго, Изуку сможет заметить бледные точки, что напоминали бы трупные пятна, будь они больше. Они светлые, неразличимые на фоне бледного оттенка кожи и совсем не похожие на то, что он видел раньше. Смотря на него, Изуку начинает вспоминать, почему перестал смотреть в зеркало. То, что он видит в нём, пугает его. Потому что они с этим человеком — одно целое. Форма UA обжигает подобно кипящему маслу, которое вылили ему на голову. Эта боль не может сравниться ни с чем, что ему раньше приходилось чувствовать: даже покидая академию, Изуку не испытывал столь ослепляющего раскола в груди. Возможно, это связано с тем, что в последнее время он спал чаще и вроде бы привык к тому, что угроза, которой он постоянно ждёт, всё никак не приходит. Он расслабился, расклеился и ощущает неподъёмную усталость от собственных мыслей. К хорошему быстро привыкаешь, но перестроиться под это куда сложнее. Рубашка свободно висит на его теле, полностью скрывая мышцы и множество шрамов — приятно чувствовать себя обычным. Если не думать о карминовом галстуке, завязанном в крепкий узелок на шее так, будто это ошейник, и игнорировать пиджак цвета светлого бетона, что с пугающей лёгкостью прижимается к плечам. На них же, ближе к горлу, блестит по одной золотой пуговице с каждой стороны — это небольшое обозначение того, к какому именно курсу относится Изуку. Пуговицы так и кричат всем вокруг: «Я с геройского курса». Герой. Мидория Изуку, более известный как Деку — герой. Его перестали называть так чуть больше месяца назад: для окружающих Изуку был кем угодно, но точно не героем. Может быть, именно поэтому он чувствует себя так неуютно. Красивая форма в сочетании с его уставшим выражением лица и покрытыми рубцами руками совсем не похожа на наряд счастливого студента. Будто бы ему не место среди всего этого. Наверное, так и есть: его больше никто не ждёт в этих стенах, а жалкое подобие «героя», которое он пытается строить из себя, уже никому не нужно. Ему должно быть обидно, но Изуку не чувствует ни жалости к себе, ни той странной боли, что могла бы означать новое начало. Он чувствует лишь отголоски прошлого, за которые отчаянно цепляется и сейчас. Ему хочется верить, что его новому «я» намного легче жить здесь, ведь в теории он уже давно прошёл через всё это. Тот человек, которым он стал, испытал намного больше. Он пережил то, чего ещё не пережил сегодняшний Изуку. Сломало ли это его окончательно? Приходится ли ему каждый день натягивать на себя это странное выражение лица? «Девятый, ей-богу, если ты сейчас же не остановишься, я заставлю Тоши прийти сюда и надрать тебе задницу!» — рявкает Шимура. Ветер дул ему прямо в лицо, заставляя прикрывать глаза и стирать руками капли дождя, хлеставшие во время полёта. Маска постоянно сползала и не могла должным образом защитить его, да и толку от неё особо не было: ткань слишком тонкая, чтобы спасти от пронизывающего холода. «Она не шутит... — Банджо мелькает перед его глазами, пока он несётся с огромной скоростью в соседний город, где недавно видели заключённых Тартара. — На твоём месте, Девятый, я бы остановился и послушал». Его колотила крупная дрожь. Тело отказывалось подчиняться, став чужим, неповоротливым и изношенным. Голова раскалывалась на части, каждая мысль отдавалась болезненным эхом в висках. Зрение плыло, словно он смотрел на мир сквозь толстое, мутное стекло — дальше вытянутой руки всё расплывалось в бесформенные пятна. Тошнило. Желудок, измученный голодом и истощением, выворачивало наизнанку. С каждой секундой становилось хуже, силы покидали его, уступая место липкому, всепоглощающему отчаянию. Может быть, дело было в том, что он не ел уже несколько дней, перебиваясь лишь засохшими батончиками из сломанного автомата, найденного в какой-то забытой богом подворотне? «Девятый!» От резкого крика Изуку вздрагивает. Один из хлыстов соскальзывает, отправляя его в секундное падение. Он действует инстинктивно, используя сразу две причуды: ухватывается другой плетью за карниз и ловит себя буквально в метре от мокрой мостовой. Реакция стала заторможенной: в обычные дни он не теряет контроль над силой, тем более так, чтобы едва не разбиться в лепёшку. «Что?» — уставшим голосом хрипит он, опускаясь на край крыши. От неожиданной смены полёта на твёрдую опору он слегка спотыкается, отвыкнув стоять на чём-то дольше полусекунды. Глаза начали сами собой закрываться, а держать веки разомкнутыми становилось всё труднее, словно на них давил свинец. В голове стоял непрерывный гул, мысли неслись слишком быстро, и ухватиться хоть за одну не удавалось. Такое состояние было не в новинку для Мидории: он не спал пару суток и почти не притрагивался к еде. Но кто вообще считает часы в такое время? Его сон грозил смертью троим, а то и двум десяткам людей. Прогерои не справляются, выпускать студентов слишком рискованно, гражданские на взводе и сами устраивают погромы — намеренно или от паники, уже не имело значения. Под завалами там, где прошёл Гигантомахия, до сих пор оставались люди, которых могли не успеть вытащить. Слишком много всего, неподъёмный груз обязанностей: ему нельзя было спать, нельзя отдыхать, нельзя даже на минуту замереть на месте. Все эти люди оказались в опасности только потому, что целью злодеев был Мидория Изуку. Пытаясь добраться до него, они сметали города и посёлки, калечили и убивали сотни героев и мирных жителей. «Девятый... — на этот раз голос Седьмой звучит тише, с той же безысходной усталостью, что сквозит в нём самом. — Просто, пожалуйста, дай себе всего час отдыха. Я не прошу о большем, Изуку. Только один час, и всё». «Нет». «Ты на ногах уже больше трёх суток! За это время ты даже глаз не сомкнул. Когда ты в последний раз останавливался?» Фигура Четвёртого возникает рядом, оглядывая его грязный, изодранный костюм. Через секунду массивный силуэт Шимуры вырастает в паре шагов от него. Она скрещивает руки на груди и тяжело вздыхает: «Я кричу на тебя несколько часов, и ты только сейчас соизволил притормозить и выслушать? Я обязательно расскажу всё Тоши, и вам обоим не поздоровится, молодой человек! Ты что, уже место на кладбище себе присматриваешь?» Моргнув пару раз, Изуку стряхнул капли дождя с ресниц. Прохладный воздух заставил острее ощутить, как колотит тело, едва способное держаться прямо. Если он рухнет без памяти на одной из этих крыш, об этом не узнает никто, кроме призраков в его голове. «Ты меня вообще слышишь?» «По-моему, он едва соображает», — отвечает за него Банджо. «Что вам нужно? — Изуку качнулся вперёд. По ногам пробежала непонятная волна слабости, но, когда он опустил взгляд, под подошвами ничего не изменилось. — Если вы только ради этого, то мой ответ прежний. Больше не отвлекайте меня, ладно?» «Всего час, Девятый, только один час. Тебе нужен перерыв, нам всем нужна передышка. Ничего непоправимого не случится за эти минуты, правда ведь?» — она бросила быстрый взгляд на Банджо и Шиномори, молча застывших справа от парня. Их позы были напряжёнными — такими скованными он видел их крайне редко. «Этот час может стоить кому-то жизни», — глухо произносит Изуку. «Ты устранил основную угрозу поблизости. С остальным справятся другие герои...» «Им нужна помощь!» — у Изуку перехватило дыхание, к горлу подступили жгучие слёзы — возможно, оттого, что он насквозь промок и продрог до костей. Нужно было снова двигаться, чтобы разогнать кровь и согреться. «Тебе нужна помощь, — отрезала Нана, и её взгляд посуровел, когда она упёрла руки в бока, сжав пальцы в кулаки. Изуку невольно вздрогнул. «Нет. Не нужна», — упрямо бросил он, нахмурившись. «Сынок, у тебя же...» — начала Седьмая. Изуку не стал дослушивать. Активировав причуду, он вновь сорвался в воздух. Дождь припустил сильнее, заглушая крики предшественников и не давая разобрать слова. Ему вообще не следовало тормозить и разбазаривать драгоценные мгновения на бессмысленные пререкания. Каждая секунда сейчас измерялась чужими ударами сердца: для кого-то прямо сейчас мог прозвучать последний, и Изуку оставалось лишь надеяться, что он успеет вовремя, чтобы заставить это сердце биться снова. Он вовсе не выдохся, всё это ерунда. А даже если и так — какая разница? Нужно просто крепче стиснуть зубы и заставить себя двигаться дальше, пока ноги держат. От его решений зависит не только собственное выживание, но и исход всей войны. Ему необходимо овладеть полной мощью «Один-за-всех», а лёжа без движения этого не добиться — тем более со дня на день должны проснуться причуды Шестого и Второго. Придётся выкроить ещё пару часов на их освоение и отработку. «Девятый, чёрт возьми!» — строгий тон Шимуры тут же отдался в сознании Изуку, и на этот раз он был полон хорошо скрываемой паники. Он чувствовал её тревогу не только через голос, но и внутри «Один-за-всех»: так же как и они, он мог ощущать их беспокойство, и это отзывалось в его груди вязкой болью. Ему не хотелось заставлять их бояться за него. Они остались единственными, с кем он мог поговорить в редкие минуты затишья. Они — единственные, кто останется с ним. Они будут рядом всё то время, пока на его плечах лежит это бремя, будут возле него, когда он встретит Все за Одного и Шигараки. Они будут направлять его руки в самый нужный момент — просто потому, что больше никто не сможет. Дёрнув хлыстом, он разворачивает своё тело, слегка взмывая в воздух и оказываясь чуть выше многоэтажек. Будь он более расслабленным, это, скорее всего, принесло бы ему удовольствие — почти как медитация или катание на качелях. Порывы ветра перебирают намокшие волосы, пытаясь смыть с них грязь дождём, но выходит лишь мокрая голова. Раньше от таких прогулок он бы точно заболел, но сейчас на болезнь нет времени: ему пришлось бы сражаться с температурой, а это последнее, чего бы он хотел. На самом деле, если бы вы спросили Изуку, о чём он мечтает, он бы точно ответил: сон. Ему хотелось только одного — свернуться калачиком, накрыться одеялом и просто заснуть. Он уже несколько дней не знал, что такое подушка и одеяло. То, что когда-то было неотъемлемой частью повседневной жизни, теперь казалось чем-то чуждым. Но всё было в порядке. Если бы у Деку были подушка и одеяло, то, возможно, он бы заснул? Ему было бы удобнее, и тогда он, скорее всего, не смог бы проснуться вовремя. Несмотря на то что раньше ему хватало всего одного-двух часов сна, теперь он сократил это время до тридцати минут раз в два дня. Деку не мог спать долго, потому что оставаться на одном месте слишком долго было смертельно опасно. Когда спать неудобно, погрузиться в глубокий сон невозможно, а значит, ты лучше контролируешь происходящее вокруг. Находясь один на улице, он мог полагаться только на себя. Новый поворот — и на этот раз Изуку приходится замедлиться, чтобы внимательнее осмотреть разрушения. Зрение всё ещё похрамывает, а ливень не улучшает ситуацию. Но даже так ему удаётся разглядеть несколько фигур, сидящих на руинах того, что раньше было чьим-то домом. Противники героев или небольшая группа беженцев? Чувство опасности молчит, а их позы расслаблены, поэтому Изуку пролетает мимо. В последнее время он пугает людей. Он не хотел взаимодействовать ни с кем из них, если только не нужно было прямо сейчас спасать чью-то жизнь. Для всех будет безопаснее, если Изуку станет пересекаться с как можно меньшим количеством людей. «Тебе нужно поспать. Моя причуда предупредит тебя, если рядом окажется кто-то со злыми намерениями», — произнёс Хикаге. Подпрыгнув в воздухе, Деку покачал головой: «Я не могу позволить злодеям подобраться ко мне, пока я сплю». Даже если бы он почувствовал опасность, находясь в полудрёме, ему было бы тошно от мысли, что у врагов окажется время разработать план, как выманить его и окружить — в какую бы нору он ни забился на этот час. Возможно, он находился на грани паранойи, но если он чему-то и научился за первый год в UA, так это тому, что паранойя помогает выживать. Возможно — лишь слегка возможно — Деку довёл свою подозрительность до опасного предела. Но для героя необходим определённый уровень бдительности. В стране, погружающейся в анархию, нельзя расслабляться ни при каких обстоятельствах. Особенно Деку, который блуждал по улицам совершенно один. Кроме того, у Изуку была важнейшая работа. Помимо поиска Лиги, Деку нужно было поймать всех сбежавших из тюрем. Учитывая, сколько злодеев разгуливало на свободе, он просто не имел права тратить время на сон. Это никогда не закончится, если он не поймает сбежавших вовремя. Деку сможет поспать, когда война закончится. «Изуку, — мягко заговорила Нана. — Не стоит так себя изнурять». Она явно сменила тактику, возвращаясь к тому, с чего начался их диалог. «Нет», — жалко прочирикал он. «Тогда давай по-другому: один полноценный обед?» «Потом». Ещё несколько часов уговоров прошмыгнули как во сне. Время летит иначе, когда у тебя нет ни секунды на отдых: иногда оно уносится со скоростью молнии, а в другие моменты мчится со скоростью звука и исчезает. Дождь закончился — и это, пожалуй, первое, что он заметил. «Это действительно напоминает мне о тех днях, которые пережил я», — произнёс Пятый, появляясь за плечом Деку. Изуку тихо хмыкнул. Он не хотел отвечать вслух, чтобы не привлечь внимания к своему присутствию. Даже если никого нет поблизости, ему не хотелось издавать лишних звуков, поэтому он просто опустился на крышу. Она мокрая, но его это не беспокоит: одним пятном больше, одним меньше — он всё равно промок до нитки. Если на него что-то прольют, никто даже не заметит. Его конечности гудят, ломясь от усталости, а в голове непрерывно звенит. Подняв взгляд, Изуку сталкивается с одним из самых печальных пейзажей современности. Он никогда не думал, что доживёт до такого дня... Город внизу больше не дышит. Он замер в последней секунде своего падения. Прямо под Изуку провалилось внутрь огромное офисное здание, оставив после себя бетонный кратер, похожий на вырванный зуб. Из его развороченного нутра торчат ржавые рёбра арматуры, словно обломанные кости. Через дорогу от него небоскрёб-близнец лишился доброй трети этажей — срез выглядит пугающе ровным, словно гигант прошёлся по нему исполинским скальпелем. Теперь это просто каменный обелиск, из окон которого свисают спутанные космы тросов от скоростных лифтов. Улицы превратились в каньоны. Асфальт вздыблен тектоническими судорогами, обнажив перекрученные жилы метро и теплотрасс. И всё это — под светом уходящего солнца, чьи лучи становятся чем-то далёким и недосягаемым. «Жить в лесу — вот что было нужно», — вздохнул Четвёртый. «Это выживание, а не жизнь», — возразил Пятый. «Мы оба знаем, что выживание — это всё, чем мы занимались при жизни, — ответил Четвёртый. — Это не то, что было во времена Девятого, когда люди ходили без тени страха». «Таким и должен быть мир, — сказал Шестой. — Но это не тот мир, который нужен «Все-за-одного». Он хочет, чтобы все дрожали от ужаса». «Чем дольше сохраняется страх и чем больше времени требуется героям, чтобы исправить положение, тем больше у него будет союзников. Если этот хаос затянется, Все за Одного наберёт ещё больше последователей, которые просто пытаются обезопасить себя, пока герои терпят неудачу», — добавил Первый. Изуку сильно сомневался, что тому нужны новые последователи. Он и так обзавёлся множеством верных слуг, освободив столько злодеев. Да, это было сделано ради хаоса в стране, но Деку был уверен, что эти преступники чувствуют себя обязанными «Все-за-одного» за то, что тот подарил им свободу и позволил творить всё, что вздумается. «На сегодня хватит?» — резко сменил тему Второй. Он редко появлялся, когда все предшественники были в сборе, но когда заговаривал Кудо, Изуку всегда проигрывал споры. Вымученно вздохнув, Изуку полностью лёг на крышу. Лужа под его спиной стала частью его самого, а и без того мокрые кудри впитывали ещё больше воды. «Вы сговорились», — потянул он, прижимая руки к глазам. Он мог бы остаться в этой позе вечно, прикрыв веки и просто продолжая дышать. Вдох, выдох, вдох, выдох — бесконечная рутина, не требующая физических или моральных усилий. Просто быть. Именно таким он и был до этого — просто существовал. «Ты поймал пятерых заключённых и очистил два города. Твой обход на сегодня закончен», — строго буркнул Кудо. «Отстаньте от меня, — раскинув руки в стороны, Деку стал похож на морскую звезду. Очень уставшую морскую звезду. — Ещё не вечер...» «Изуку, — тихо вздохнула Шимура, присаживаясь рядом с ним. — чувство опасности молчит весь день. Почему бы тебе просто не отдохнуть? Мы будем здесь, охранять тебя и весь периметр. Мы разбудим тебя, если вдруг что-то случится или мы кого-то увидим». «Я не буду спать. Могу только полежать пару минут, не более». Взглянув на неё, Изуку заметил, как морщины на её лбу стали ещё глубже. «Хорошо, значит, мы будем просто лежать. Только давай найдём более укромное место, где будет хоть немного теплее». «Отопление не работает нигде, кроме школ... Я не пойду туда». Изуку печально выдохнул. Он знал, что Седьмая в курсе этой проблемы, и Деку догадывался, к чему она клонит. Но у него не оставалось сил продолжать спорить: он либо продолжает сражаться, либо отдыхает пару минут... Ему ведь и правда этого хотелось — просто лежать с закрытыми глазами. «Нет, я имею в виду... Может быть, мы зайдём в одну из заброшенных квартир?» Шимура смотрела на него с отчётливым не одобрением из-за того, что он лежит прямо в луже. «Хорошо». Изуку устал спорить, поэтому просто согласился, игнорируя добродушную улыбку Шимуры. Спрыгнув вниз, он приземляется на ближайшую более-менее устойчивую крышу. Спускаться вниз под гул знакомых голосов не так уж и страшно. Изуку старается избегать чужих квартир — во многом из-за того, что может быть в них спрятано, а отчасти потому, что ему невыносима мысль о пустоте. Квартиры похожи на своих владельцев, и каждый раз, заходя в одну из них, он оказывается в доме, где всё пропитано хозяином. Обои рассказывают о человеке намного больше, чем ожидаешь, а мебель лишь подтверждает определённые догадки. Перелезая через обломки, Изуку сразу же понимает, что это была ошибка. В доме стоит густой запах смерти. Он так привык к нему, что почти не обращает внимания. Под его ногами стекло. Оно трещит под весом тела и крошится, превращаясь в порошок. «М-да» тянет Банджо. «Давайте найдём другое место, » — тут же обрывает его Эн, оглядывая пространство с гримасой отвращения. Но Изуку игнорирует их, зацепившись взглядом за детский стол. Поверх него лежит белая простыня, пропитанная красными и жёлтыми пятнами. Под ней что-то спрятано, будто плохо упакованный подарок. Недавнее чувство усталости тут же сменяется тревогой. В тишине комнаты нет никаких звуков. Даже ветер, который обычно завывал, как раненый зверь, затих. Изуку многое понял, пока был студентом UA, и ещё больше осознал, когда начал действовать в одиночку. Одной из этих вещей была тишина — а точнее, то, что приходит вместе с ней. Насторожившись, он вновь оглядывает комнату, не задерживая взгляд ни на чём конкретном дольше двух минут. Чутьё Опасности тоже молчит, но Изуку не может полностью на него полагаться. Возможно, угроза просто ещё не заметила его. Сделав пару шагов поближе к столу, но стараясь оставаться как можно ближе к разбитому окну, Изуку потянул за ткань. Испуганный вздох Эна прошёл мимо него. Само тело лежало не на месте. Голова была аккуратно отрублена и изуродована — виднелись лишь клочья волос. Глаза и руки удалены. На столе остались только разорванный торс и куски бёдер. Изуку подходит вплотную к столу, его взгляд скользит по каждому предмету. Он складывает всё воедино в голове, сопоставляя пропорции и заполняя пробелы там, где должны быть конечности. Загорелый мужчина. Морщины, редеющие волосы, порезы на предплечьях. Изуку вздрагивает. Из-под одежды выглядывает татуировка. Он так сильно прикусывает губу, что она тут же трескается, а перед глазами всё плывёт. Кровь наполняет рот и вот-вот потечёт вниз, и на мгновение он становится похож на дохлую собаку с вывалившимися клыками. Тяжесть его сердца, бьющегося в холодном воздухе, боль от удара — всё это невыносимо для Изуку. Он снова дрожит, как кипящий чайник, из которого быстро уходит вода, но который всё равно продолжает кипеть. Поначалу всё это кажется нереальным, как и большинство смертей. Всё, что он видит, — это ровные срезы, разделяющие тело мужчины на части. Края обожжены, почти прижжены. Кожа отошла на несколько сантиметров от края, а выступающие кости срезаны ровно. Над телом поработали очень аккуратно, что говорит об умении этого человека. Кто бы это ни сделал, должно быть, это его тайник или, может быть, очередная незаконченная жертва, которую он оставил. В голове у Изуку перебираются все возможные злодеи, которые как-либо расчленяли тела, но ему на ум не приходит ни один из заключённых, которых он ещё не поймал. «Как думаете, он ещё здесь? »— Четвёртый касается татуировки, разглаживая сморщенную кожу. « Какой же ты мерзкий». отвечает Шестой. «Заткнитесь», — грубо шепчет Изуку, заставляя предшественников вздрогнуть и взглянуть на него. Не моргая, он смотрит на дверной проём, ведущий на кухню, и может поклясться всеми богами, что только что слышал чавканье. Едва заметное, слишком тихое для смертельной тишины этой квартиры. Оно повторяется — на этот раз вместе с грубым щелчком ломающихся палок. Теперь он уверен: в соседней комнате кто-то есть. Ему приходится медленно отступать от места, где лежали разорванные куски тела. Глядя под ноги, он осторожно отходит, стараясь не наступить на осколки. Третий шаг становится последним перед тем, как он использует Полёт. Оторвавшись от пола, Изуку зависает в воздухе и вновь прислушивается. Замирает. С нового ракурса ему открывается чуть больше пространства, и, возможно, это его вторая ошибка. « Господи, » нескрываемо ужаснувшись, шепчет Седьмая. В дальнем углу квартиры, там, где обычно стояла бы плита, расстелены кожаные ковры, а несколько обрывков волос заменяют ламинат, выложенные симметричным узором. — Ты рад вернуться в UA? — монотонно спрашивает Айзава, вырывая его из воспоминаний. — О, эм... Это непривычно, но мне нравится! Мне интересно, изменилась ли академия за то время, пока меня не было, — воодушевлённо говорит Изуку, всё ещё чувствуя ледяную тяжесть от недавних мыслей. Он не ждёт, пока существо заметит его. Черный Хлыст вырывается вперёд и затягивает неизвестного в комнату, где его уже ждёт Изуку. Существо не издаёт ни звука, когда с огромной силой ударяется о стену, выбивая её напрочь. От удара дом начинает осыпаться, но Изуку не обращает на это внимания, позволяя пыли и старой штукатурке оседать на волосах тяжёлым грузом. — Совсем не поменялось. Тебе не стоит беспокоиться по этому поводу, — тихо вздыхая, отвечает Айзава. В зубах преступника зажато сморщенное предплечье, покрытое следами укусов; сквозь него проходит арматура, изуродовавшая злодея. Мунфиш — один из бывших членов Лиги злодеев, напавший на Тодороки и Каччана во время тренировочного лагеря. На этот раз он не в смирительной рубашке, а лишь в окровавленном подобии некогда белой футболки. В его правом глазу застряли три пальца, глубоко вонзившиеся в глазное яблоко. Изуку не сомневается, что тот ослеп, хотя ему и не нужны глаза, чтобы найти его. В голове у Изуку уже складывается образ людей, пытавшихся спастись, пока их пожирали заживо. Им пришлось страдать, пытаясь вырваться, и эта попытка оставила в нём глубокую рану, но так и не помогла им. «Тварь. Прервал мой у-у-жи-и-ин», — гудит Мунфиш, становясь всё выше по мере того, как его зубы делаются острее. Изуку не даёт ему возможности вырасти в полную силу. Он не хочет приближаться к нему из-за острых зубов и умения сражаться в ближнем бою, поэтому ломает его оружие с той же скоростью, с какой оно создаётся. Причуда Пятого бьёт по нему, как хлыст, не давая двинуться. Через секунду Изуку выпускает ещё один усик, обвивая им туловище противника. Люди сами по себе хрупкие — это ещё одна истина, которую он осознал. Порой одного сильного удара достаточно, чтобы вывести из строя всех поблизости. Но, едва успев подумать об этом, он с размаху ударяет Мунфиша о бетонную дорогу. Самым быстрым и не менее эффективным способом было бы сломать ему челюсть, но даже это вряд ли остановило бы его причуду. Может быть, если бы Изуку выбил ему пару зубов, они бы не восстановились? « О-о-обед, — хрипит Мунфиш, сплёвывая кровь. — Мой у-у-жи-и-ин!» Кровь красная. Его кровь красная, как и у любого другого существа, и от этого грудная клетка Изуку разрывается. Он всё тот же человек, убивший себе подобных, — и всё это ради чего? Еды? — Правда? А я слышал слухи, что у вас появился подземный проход, — взволнованно отвечает Изуку, подходя ближе к учителю. — Это было давно. Теперь там не так интересно. Безопасный выход всё ещё существует, но после войны им перестали пользоваться. — О, — хмыкает Изуку в ответ, поднимая голову. В животе до сих пор сидит это непонятное чувство страха. Он смотрит на вещи вокруг чуть более внимательно, чем следовало бы, обращает внимание на каждый шорох и по несколько минут прислушивается, ожидая нападения или объявления тревоги — как было на первом году обучения, когда репортёры пробрались на территорию академии. Изуку знает, что за это время систему безопасности явно улучшили, но всё ещё не может определить точные изменения. Если в системе есть хоть крошечный сбой, злодеи наверняка найдут его и смогут взломать защиту — так уже было в U.S.J. Это могло повториться и сейчас. Сколько времени понадобится Изуку на то, чтобы эвакуировать большую часть студентов? Всего три параллели — первый, второй и третий курсы. У третьего в начале года обычно нет практики, так что они должны находиться на уроках геройских дисциплин, если брать только геройский факультет. Второй курс больше рассчитан на практику, но остаются ещё и предметы из общей программы. И если второй и третий курсы способны помочь при эвакуации, то первый только-только поступил, а значит, в первую очередь спасать придётся именно их. Что насчёт других факультетов? Изуку знает, что на территории академии есть ещё несколько направлений: общего образования, на котором учился Шинсо, факультет поддержки и факультет управления. Итого ещё три направления, и на каждом — по три курса. Если в одном классе около двадцати человек, а таких параллелей три на факультет, то это шестьдесят человек, умноженные на четыре — двести сорок студентов. Это примерное количество людей, рассредоточенных по всему учебному корпусу. Но есть и те, кто находится в общежитиях, и если накинуть ещё около шестидесяти студентов, не задействованных в уроках прямо сейчас (тех, кто остался в комнатах, гуляет по парку или тренируется в залах), а также тех, кто на выездной практике или дополнительных занятиях... Территория UA огромная. Даже со всей скоростью Изуку ему понадобится по меньшей мере пять минут, чтобы проверить основное учебное здание, и ещё три — на общежития и прочие корпуса. И это не считая полигонов вроде Беты или Гаммы, выстроенных как настоящие города. В итоге на общую эвакуацию уйдёт от семи до десяти минут — по меркам Изуку, непозволительно долго. Случись внезапное нападение, за считаные секунды он успеет защитить лишь часть людей. Но что тогда делать остальным? Та женщина вчера... Будь она причастна к подготовке атаки, успел бы Изуку вовремя её обезвредить? Он не знает ни её причуды, ни мотивов, но прекрасно понимает: в её рукаве спрятан козырь, способный перевернуть всю партию. Чувство Опасности не могло ошибиться, а значит, у неё было что-то смертоносное либо способное нанести такой урон, на восстановление от которого уйдут годы. К тому же Изуку не давал покоя ещё один факт: она знала имя Тенко. Это точно не случайность — по крайней мере, не в том виде, в каком она это преподнесла. Напади она сейчас на Изуку, в кого стала бы целиться? В него или в студентов? Насколько хорошо она знакома с той частью его жизни, раз способна так хладнокровно угрожать подобным? Изуку мог предположить, что её способность требует колоссальных физических затрат — прямо как Распад Томуры, если судить по состоянию её кожи. Причуда Шигараки работала на эффекте крайнего обезвоживания, из-за чего органика и неорганика рассыпались в прах в результате сверхбыстрого осмоса — хотя Изуку и не мог с уверенностью утверждать, как именно протекал этот процесс. Но он допускал, что тело Томуры вырабатывало избыток соли и концентрировало её в подушечках пальцев, буквально вытягивая всю влагу из объекта прикосновения. Для подобного в организме должен поддерживаться лёгкий дефицит воды, но не настолько критический, чтобы отказали почки. Возможно, у Томуры имелась врождённая устойчивость к дегидратации. И всё же нехватка влаги губительна для клеток: отсюда трещины на коже рук, ломкие ногти, постоянная сухость глаз и губ. Главным внешним проявлением оставалась именно кожа: отмирающие слои начинали невыносимо зудеть и шелушиться, как при сильнейшем солнечном ожоге. Могла ли причуда той женщины так же отражаться на её собственном теле? Что, если принцип был схожим? Она явно принадлежала к поколению его матери, а значит, её врождённая сила вряд ли обладала столь разрушительным масштабом: неконтролируемое смешение и усложнение факторов причуд началось позже, породив по-настоящему сокрушительные мутации лишь спустя годы — ярким примером тому служил Тодороки. — Давненько я не видел тебя таким погружённым в мысли, проблемный ребёнок. Вздрогнув, Изуку оторвал взгляд от собственных носков. Они уже подошли к главным воротам академии, и он с удивлением понял, что дорога заняла куда меньше времени, чем обычно. Собираясь ответить, Изуку замер. Вчера он этого не заметил, сосредоточившись на фантомных ранах, которых сейчас на учителе не было, но волосы Айзавы стали заметно короче. Тёмные волнистые пряди теперь едва доставали до мочек ушей, а небрежная щетина одновременно и молодила, и накидывала ему с десяток лет. Теперь он меньше походил на бродягу, но оставался всё таким же узнаваемым. Хотя самому Изуку показалось, будто сенсей просто пытается сойти за ровесника собственных учеников. Видимо, на лице парня отразилась слишком явная смесь мыслей, потому что учитель тут же приподнял правую бровь в немом вопросе: «Что не так?» — Волосы стали короче... — тихо выдавил Изуку, тут же отведя взгляд. — Неужели? — с сухой иронией переспросил тот, явно поддевая его. Изуку решительно не помнил, чтобы классный руководитель позволял себе подобные подколы, — должно быть, сказывалось влияние «другого», повзрослевшего Айзавы. — Ладно, герой, — вздохнул он, возвращаясь к привычному ленивому тону. — Я переговорил с директором, и мы сошлись на одном: сегодня ты ходишь за мной хвостом на все занятия. — Даже на геройскую практику? Мысль о возвращении к практическим урокам будоражила Изуку куда сильнее обычных лекций. Ему не терпелось выйти на тренировочную площадку: так он смог бы размяться и заодно показать наставнику пару приёмов, отточенных на улицах за время одиночного патрулирования. Как оказалось, реальные бои формируют собственный стиль куда быстрее любых симуляций. Правда, в последних схватках он либо отправлял противников в нокаут за доли секунды, либо дрался на пределе, чудом избегая гибели. Был и третий исход — когда драться оказывалось уже не с кем, потому что спасать было некого. Айзава пресёк его энтузиазм одним-единственным взглядом. Брови учителя сдвинулись едва заметно, а уцелевший глаз слабо дёрнулся. Интересно, подумалось вдруг Изуку, корректно ли называть его теперь одноглазым? — Я подумаю над этим, — отрезал он. Внутри у Изуку всколыхнулось непривычное желание возразить. Обычно он вёл себя куда сдержаннее, особенно в присутствии преподавателей. — У меня сегодня пары только у второго курса, — продолжил Айзава. — Хотя к первогодкам на один урок мы всё же заглянем. — Угу, — коротко отозвался Деку, переступая порог. UA осталась прежней — это первое, что бросилось ему в глаза в вестибюле. Панорамные окна вычищены до блеска, а пол сияет так, словно сошёл с кадров образцовой рекламы клининговой службы. Проходящие мимо ученики то и дело косились в его сторону, и Изуку пытался убедить себя, что причина лишь в том, как нелепо он семенит следом за наставником, отставая на полшага, словно потерявшийся утёнок. Другая версия тревожила куда больше: вдруг они видят в нём знакомое лицо? Ведь в этом времени он, кажется, тоже числится преподавателем. Каково это — увидеть собственного учителя уменьшенным до возраста подростка? Изуку, конечно, не превратился в карапуза, но для старшеклассников он сейчас выглядел как сверстник или вовсе как младший школьник. А может, они запомнили его по кадрам военных хроник? Или тогда они были слишком малы и теперь просто не сопоставляют факты? — На лекциях могу выдать тебе тетрадь и ручку, — не оборачиваясь, произнёс Айзава. — Если память мне не изменяет, ты покинул кампус за несколько недель до конца первого курса. От программы ты почти не отстал, к тому же позже всё наверстал самостоятельно. Смысла гонять тебя по пройденному материалу я не вижу — тем более скоро ты вернёшься в норму. Но чтобы ты не маялся от безделья, другого занятия предложить не могу. — Всё в порядке, мне правда интересно посмотреть, чему сейчас учат новичков... ну, новое поколение. Фраза прозвучала так, будто её обронил дряхлый старик. Изуку поморщился, мысленно одёрнув себя. — Мы идём к классу Коты? — уточнил он. — В твой класс, проблемный ребёнок. На первом году ты был их классным руководителем, сейчас они временно под моим началом, а на третьем курсе снова вернутся к тебе, — Айзава тяжело вздохнул, окинув скучающим взглядом двух пробегавших мимо студентов. Те оглянулись, тыча в сторону Изуку пальцами и торопливо перешёптываясь. Не слишком вежливо с их стороны. — Классные руководители меняются? — удивился Деку. Он не помнил, чтобы старшие когда-либо упоминали о подобной практике. — Выходит, вы тоже нас оставили? Свернув за учителем, они начали подниматься по широкой лестнице на второй этаж. Шагая через ступеньку, Изуку машинально сканировал коридоры, подсознательно ища малейшие признаки угрозы. — При нормальном раскладе вас должен был принять Эктоплазм, — ровно ответил Айзава. — Но вмешались обстоятельства, и я остался вашим куратором вплоть до самого выпуска. — Сенсей, — голос Изуку стал заметно тише. — А вы... вы сами хотели остаться? После всего случившегося? Изуку слишком хорошо понимал: большинство участников трагедии в Джаку и последовавшего кошмара вовсе не стремились попасть в пекло настоящей войны. Айзава меньше всего хотел оказаться на передовой. Скажи ему Изуку прямо сейчас, что корень всех несчастий класса крылся исключительно в нём самом, возненавидел бы его наставник? Ведь из-за него он лишился ноги и глаза, едва не потерял мужа и рисковал похоронить половину собственных учеников. Если бы в самый первый день Айзава знал, через что им предстоит пройти, и если бы Изуку вовремя ушёл, избавив их от этого ада, — бросил бы учитель эту работу? Почему он предпочёл остаться в строю? Что держит его здесь до сих пор? И что держит в этих стенах самого Изуку? — Нет, я бы вас не оставил, — спокойно возразил Айзава. — Да и Незу не позволил бы мне написать заявление. Моей обязанностью было дотащить вас, несносных гремлинов, до выпуска живыми. — А потом? Айзава-сенсей, что заставило вас...— Изуку не успевает договорить и обрывает себя на полуслове. Айзава останавливается перед массивной дверью с табличкой «2-А». Из-за неё доносится приглушённый гул: споры, скрип отодвигаемых стульев и смех — обычная утренняя суета, знакомая Изуку по его собственному классу. На секунду ему кажется, что за дверью скрываются его одноклассники: Иида отчитывает Каччана за какую-то глупость, а Урарака вместе с девочками смеётся над чем-то своим. Он почти верит, что у порога стоит Тодороки и молча осматривает коридор в поисках Изуку, который опять опаздывает из-за утренней тренировки. — Слышишь, какие они громкие? — хмыкает Айзава, выглядя скорее расслабленным, чем раздражённым. — Ты их разбаловал. В своё время вы всегда затихали за пятьдесят секунд до начала классного часа. Изуку хочется ответить, что, наверное, так и есть, что, возможно, он позволял своему классу больше, чем позволяли ему. Но он не может представить, что за дверью сидят студенты, старше него всего на год. Там должны быть его ровесники, его собственный класс. Друзья. — Хэй, Мидобро, сегодня ты в ударе! За тридцать секунд до звонка — ну ты даёшь! — смеётся Киришима. — Это не смешно, Киришима! И очень безответственно с твоей стороны, Мидория. Ты что, уже забыл наш вчерашний разговор? — строгим тоном спрашивает Иида, рубя воздух руками. — Прости! — быстро говорит Изуку и преодолевает комнату в два прыжка, присаживаясь на своё место. — Чертовски повезло, ботаник, — бурчит Каччан, бросив на него лишь один взгляд. Айзава с тихим щелчком открывает дверь. За ней тут же воцаряется гробовая тишина, а внизу живота Изуку вспыхивает искорка надежды. Его губы непроизвольно растягиваются в плохо скрываемой улыбке. Он пытается подавить её, чтобы не выглядеть странно, но не может. Сенсей входит в кабинет первым, сразу же начиная говорить. Изуку всё ещё стоит в нетерпеливом ожидании. Он слышит тихие вздохи и скучающие щелчки колпачков, представляет, как Каминари пытается разозлить Каччана ради веселья, хотя знает, что потом ему за это попадёт. Его тело вибрирует от напряжения: всё это очень похоже на те случаи, когда он ломал руку или ногу и приходил в класс только на следующий день, удивляя одноклассников своим возвращением. Он воображает искреннюю радость, расцветающую на их лицах, когда он возвращается. Представляет гул восторга — просто потому, что он там свой. Мидория Изуку, обычный студент UA, возвращается в класс после долгой болезни. Да, именно так всё и было. Он никогда не уходил от них. Войны не было и никогда не будет. Никто из них не пострадал, и жизнь просто продолжается. — Сегодня занятия будут проходить с необычным гостем. Я ожидаю от всех вас подобающего поведения, особенно по отношению к вашему временному ученику. Вы знаете его так же хорошо, как и я, но это не даёт вам права на пустую болтовню и глупые вопросы. Я ясно выразился? По классу прокатывается хор голосов: — Да, сенсей! Точно такие же возгласы издавали и его друзья. Изуку делает шаг, затем ещё один и ещё, пока не проходит через дверной проём. Сердце стучит со скоростью света, но, встретившись взглядом со всеми присутствующими, он пропускает удар. — Мидория Изуку — ваш нынешний преподаватель истории героизма и аналитики — попал в несчастный случай, связанный с причудой. Сразу предупреждаю: нет, он вас не помнит, и нет, вы с ним не ровесники. Мидория младше вас на год. Сегодня он будет присутствовать на всех занятиях, в том числе на уроках героической подготовки. Я ожидаю от вас подобающего поведения и не потерплю никаких неприятных выходок в его адрес. Все меня поняли? Среди всех людей здесь он не видит ни одного знакомого лица. Тут нет Урараки, Тодороки и Ииды, нет Каччана и его компании — здесь нет никого, кого бы он знал. Но с другой стороны, чего Изуку ожидал? Он не дома, а окажись он дома, ему, вероятно, запретили бы возвращаться в класс. Может быть, именно из-за этого глупого ожидания чуда внутри него что-то надломилось. Не разбилось. Пока нет. Просто треснуло. Трещина была такой тонкой, что её почти не было заметно. Такую можно увидеть, только когда свет падает под нужным углом, когда солнце светит прямо в неё, и вдруг — раз! — она появляется: трещина, проходящая через то, что казалось целым. Она расползается по его груди, как морозные узоры на оконном стекле, медленно, небрежно и мучительно изящно. Кристаллические ветви тянутся наружу с ужасающей, но прекрасной точностью. Каждый вдох кажется опасным, словно простой вдох может усугубить разрыв, разорвать его на части и выплеснуть всё, что он хранил внутри. Задержав дыхание, Изуку быстро отбрасывает невыносимую боль. Слегка поморщившись, он останавливается рядом с учителем и неуверенно оглядывает толпу студентов. Теперь ему уже не так спокойно, как раньше, но у него всё ещё есть Айзава. — Можете задать всего пару вопросов перед тем, как мы начнём урок. Те, кто не успеет спросить, смогут обратиться к Мидории лично, но только если он сам разрешит или захочет ответить. Не донимайте его, — тяжело вздохнув, Айзава слегка хлопает Изуку по плечу, словно давая понять, что всё будет нормально. И Изуку ему верит. Вздрагивая от внезапно поднятых рук, Изуку осматривает лица студентов. Многие открыто рассматривают его с нескрываемым любопытством, другие шокированы, но не так явно это показывают. Несколько девочек с причудами мутации — лошади, собаки и даже кактуса? — переглядываются между собой, будто увидели хороший товар, да ещё и со скидкой. Смутившись, Изуку встречается взглядом с широко раскрытыми глазами Коты. Его рука тоже поднята, поэтому Изуку решает начать с него. — Т-т-да! Эм, ну… К-Кота? — заикаясь, спрашивает Изуку. — Старший братец! Когда ты успел? Ты поэтому не брал трубку? — резко выкрикивает Кота, за что получает лёгкий подзатыльник от темноволосого мальчика со шрамами на щеках. Они смутно напоминают Изуку шрамы, оставшиеся бы, если бы кому-то зашили рот, а потом рассекли обе щеки. — О! Ну, это произошло пару дней назад. И, ну, ни Каччан, ни Урарака, ни кто-либо ещё не дали мне телефон, так что да, я вроде как был без связи всё это время, — под конец говорить становится намного легче, особенно после услышанного прозвища. Приятно осознавать, что Кота до сих пор так его называет. — Простите, сенсей! Но вы правда не помните, кто мы? — без очереди выкрикивает девушка с переднего ряда. — Простите, но я вас не помню. — Сенсей! А когда вы вернётесь в прежнее состояние, нам всё ещё нужно будет сдавать эссе на тему «Мой костюм — это…»? Изуку не привык, что к нему обращаются так официально, тем более как к учителю. Он не сразу отвечает, бросая беглые взгляды на Айзаву. Видимо, его безмолвная паника слишком хорошо заметна. — Эссе будете сдавать мне завтра, на уроке героической этики. Требования, которые установил Мидория, не меняются: всё те же двадцать страниц, — спасает его учитель, но по классу тут же раздаются недовольные стоны. — Так когда вы вернётесь в прежнее состояние? — повторяет вопрос мальчик. — Через неделю, где-то, — неуверенно шепчет Изуку. — Причуда временная, но точный срок я не знаю. Это надо спросить у Каччана или Урараки… Теперь никто не поднимает руку: студенты выкрикивают вопросы один за другим. — А про-герои Динамит и Уравити не придут к нам на занятия? — Сенсей, а это правда, что в этом возрасте вы… — Учитель, прошу прощения, а ваша причуда вернулась? — Какие занятия вы будете посещать? — У нашего классного руководителя были такие прикольные кудряшки! — Сенсей, а это… — Хватит! — громко обрывает их Айзава. — На сегодня достаточно. Мидория, ответь на последний вопрос и садись за парту в дальнем ряду, рядом с Изуми. — Можете не называть меня «учителем», пока я такой… — шепчет Изуку, обращаясь к классу. — А то мне становится неловко. И д-да, причуда у меня есть. Как он вообще смог стать преподавателем, если никогда не умел говорить перед аудиторией? Кошмар. И что же произошло в его жизни, что он резко сменил профессию? Последний ответ вызывает волну удивлённых возгласов, которую заглушает строгий взгляд Айзавы. Остальная часть урока проходит спокойно — даже слишком спокойно, если не считать постоянных взглядов студентов. Айзава рассказывает о планах на неделю, а также предупреждает, что урок первой помощи и медицинских основ переносится на пятницу. Он коротко поясняет, что Изуку прошёл только первый курс и по знаниям почти не уступает старшеклассникам. Затем перечисляет ещё несколько деталей, которые Изуку перестаёт слушать, уткнувшись в блокнот, выданный Айзавой перед тем, как усадить его за парту. Он давненько не рисовал, поэтому набросок Изуми Коты получается не таким проработанным, как обычно. На самом деле увидеть Коту таким большим для Изуку почти фантастика. И неважно, что буквально вчера он видел Эри. Ему всё ещё хочется увидеть того мерзкого принца на белом коне, который похитил её сердце, но пока он оставляет эту мысль на потом. Проводя карандашом последние линии, он прорисовывает чёлку Коты, углубляя тени в некоторых местах. В животе всё ещё застыло вязкое ощущение разочарования, а в груди по-прежнему зияет пулевое отверстие, от которого в разные стороны расходятся трещины. Может быть, однажды кто-нибудь ударит его с такой силой, что он наконец разобьётся изнутри без остатка. Но до тех пор, пока этого не произошло, ему придётся чувствовать боль без анестезии. Отодвинув блокнот, Изуку внимательно рассматривает рисунок, замечая всё больше мелких деталей. Он ловит себя на мысли, что совершенно не узнаёт этого мальчика. Тот совсем не похож на ребёнка, которого Изуку когда-то спас. Наверное, это нормально. Возможно, мама тоже чувствовала подобное, когда он поступил в академию: люди меняются и взрослеют. Как только звенит звонок, сообщая о пятнадцатиминутной перемене, Изуку не успевает среагировать, как вокруг его стола уже собирается весь класс. Айзава молча стоит возле своего стола, готовый вмешаться в любую секунду, если понадобится. Деку пытается успокоить его, мягко улыбаясь всем вокруг. — П-привет? — Вы так похожи на нашего учителя, — цедит парнишка с белыми волосами. — Прям очень сильно. — Он и есть наш учитель, идиот. — Ребята, прекратите! Это же наш сенсей, ведите себя прилично! — говорит самый высокий мальчик, хлопая одноклассника по спине. Они похожи на его друзей. Может быть, если он закроет глаза, то сможет притвориться, что это они? Хотя ему незачем этого делать: его шанс уже упущен. Он никогда не сможет вернуться в прошлое и не сможет снова испытать те же чувства в будущем.

***

Айзава не волнуется за проблемного ребёнка так сильно, как ожидал. Он доверяет классу Мидории и ещё больше доверяет Коте, который крутится вокруг Изуку, словно заботливый старший брат, и решительно отгоняет любого, кто мог бы доставить тому дискомфорт. Возможно, Айзава слишком расслабился, но он предпочитает не вмешиваться в их разговор, позволяя подросткам самим во всём разобраться. Случись подобное в то время, когда Мидория и его одноклассники учились на первом курсе, он бы точно напрягся и не отходил от них ни на шаг. Может, дело в том, что сам класс проблемного ребёнка был ходячей катастрофой, а нынешнее поколение доставляло куда меньше хлопот. А может, Айзава просто постарел, из-за чего и спускает этим гремлинам куда больше с рук. Первая половина дня проходит относительно спокойно, чему Айзава не может не радоваться. Но в голове всё ещё вертится утренний вопрос Мидории: позволит ли он парню участвовать в тренировке? Изначально он планировал строго следовать расписанию — отрабатывать сценарий со спасением заложников и нейтрализацией условных злодеев. Но если пустить Мидорию на площадку, в сценарий придётся вносить серьёзные коррективы. С другой стороны, можно было бы просто запретить ему участвовать, избавив себя от лишней головной боли. Хотя Айзава честно признаёт: ему чертовски любопытно, каких высот достиг его бывший ученик за пределами UA. Впрочем, Мидория всегда был одним из самых усердных студентов на памяти Шоты, да и весь класс 1-А в полевых условиях развивался в разы быстрее, чем та же параллель «Б». Айзава понимает, что нынешние боевые навыки Деку многократно превосходят возможности среднестатистического про-героя. Что-то внутри подсказывает: сейчас Мидория вполне сопоставим со Всемогущим или Старателем на пике их карьеры. И если это так, Шоте страшно даже представить, через какую мясорубку пришлось пройти мальчишке, чтобы обрести эту мощь. Мидория находился в эпицентре каждой катастрофы, его глаза видели куда больше грязи и крови, чем у любого из сверстников. А если учесть, что боевые навыки оттачивались под постоянным прицелом смертельной угрозы, остаётся лишь догадываться, какого чудовищного уровня он достиг. У Мидории к тому же не один квирк. Насколько известно Айзаве, каждая из граней этой силы развивалась в связке с невероятным запасом разрушительной мощи. Далеко не все профессионалы способны совладать со своей единственной способностью на пределе возможностей, а у Деку их семь. Он мгновенно адаптируется, с ходу анализирует поле боя — в реальной смертельной схватке шансы выжить против такого противника стремятся к нулю. Добавьте сюда владение как ближним, так и дальним боем, и перед вами предстанет настоящая живая машина. И, возможно, так оно и есть. Мидория положил всего себя на алтарь победы, сражаясь с врагами, чей опыт в разы превосходил его собственный, а способности выходили за грань человеческого понимания. Прямо сейчас Деку — вероятно, один из сильнейших людей во всей Японии. Конечно, при условии, что он здоров и полон сил. В чём Шота очень сильно сомневается. Деку выглядит уставшим, но, по словам Хизаши, виной всему были лишь дурные сны. Так что поводов для паники нет — ведь так? Хочется надеяться. Окинув беглым взглядом тренировочный зал, где они ожидали прихода учеников, Айзава задержал взгляд на спине Изуку чуть дольше обычного. Мидория — настоящее воплощение несгибаемой силы и упрямства. И Шота готов благодарить всех богов на свете за то, что этот мальчик остался на стороне света. Окажись он по другую сторону баррикад — не поздоровилось бы никому.