Глава 28. Игры, которые раскрывают сердца

Когда дверь в гостевую спальню закрылась за Чаном и Феликсом, а их шаги стихли в конце коридора, в гостиной воцарилась та особенная, уютная тишина, которая бывает только глубокой ночью. Минхо выключил торшер у дивана, проверил, затушен ли камин, и, взяв Хенджина за руку, повёл его наверх. Они поднимались по лестнице медленно, не спеша, и в этом простом движении было что-то невероятно интимное — его тёплая, сухая ладонь, сжимающая его пальцы, тихий скрип ступенек под ногами, мягкий свет ночника в холле. Когда они вошли в спальню, Хенджин, не включая верхний свет, сразу направился в гардеробную. Ему хотелось поскорее переодеться в уютную пижаму — этот вечер, хоть и был прекрасным, всё же отнял много эмоциональных сил. Он вошёл в просторную комнату, освещённую мягкой подсветкой полок, и начал расстёгивать пуговицы своей нежно-голубой рубашки. Пальцы двигались машинально, а мысли всё ещё были там, внизу, где они только что смеялись и разговаривали с Феликсом и Чаном. Он как раз снял рубашку и аккуратно повесил её на плечики, оставшись в одних светлых джинсах, когда за его спиной раздался тихий, почти бесшумный шаг. Хенджин не успел обернуться, как почувствовал на своей талии горячие ладони Минхо. — Ты слишком красивый, чтобы так быстро прятаться в пижаму, — прошептал альфа, и его дыхание защекотало кожу за ухом омеги, заставляя того вздрогнуть. — Я зашёл просто посмотреть, но… не могу оторваться. Хенджин обернулся в его руках и встретился с тёплым, полным восхищения взглядом карих глаз. Минхо смотрел на него так, словно видел впервые — изучая каждую линию ключиц, каждый изгиб плеч, каждую тень, которую отбрасывал мягкий свет на его кожу. — Ты меня смущаешь, — честно признался омега, чувствуя, как щёки снова заливает предательский румянец. — Я просто говорю правду, — Минхо наклонился и поцеловал его. Поцелуй был нежным, ласковым, почти невесомым. Его губы скользнули по губам Хенджина мягко, словно шёлк, и омега, не удержавшись, тихо вздохнул, приоткрывая рот навстречу. Его руки сами потянулись к шее альфы, обхватывая её, и он на мгновение растворился в этом поцелуе, забыв обо всём на свете. Когда они отстранились, в глазах Хенджина блестел не только румянец, но и что-то новое — игривое, озорное. Какая-то мысль, видимо, пришла ему в голову, потому что его губы дрогнули в лукавой улыбке. — Минхо, — начал он, и его голос прозвучал немного ниже обычного, с той самой интонацией, от которой у альфы внутри всё переворачивалось. — А ты не хотел бы… немного поиграть? Альфа приподнял бровь, заинтригованный. — Поиграть? — переспросил он, и в его голосе послышалась нотка веселья. — Что ты имеешь в виду? Хенджин на мгновение замялся, но потом, видимо, решившись, выпалил: — Ну… мы могли бы… добавить немного… разнообразия? Я могу, например… переодеться во что-нибудь… особенное. И станцевать для тебя. Или… просто побыть в роли того, кто задаёт правила. Если ты, конечно, не против. Минхо присвистнул. Он явно не ожидал такого предложения от своего обычно скромного и смущающегося омеги. На его лице отразилось удивление, смешанное с искренним восхищением. — Хван Хенджин, — произнёс он, и его голос прозвучал с той самой низкой, бархатной хрипотцой. — Ты раскрепостился. И, честно говоря, мне это чертовски нравится. — Значит, согласен? — глаза омеги загорелись. — Согласен, — кивнул альфа, и в его взгляде уже начинал разгораться знакомый огонь. — Что ты задумал? — Тогда выйди отсюда, — Хенджин, осмелев, легонько подтолкнул его к выходу из гардеробной. — И жди меня в спальне. Я… подготовлюсь. Минхо, всё ещё улыбаясь, подчинился. Он вышел из гардеробной и сел на край кровати, ожидая. Его сердце билось чаще обычного — не столько от возбуждения, сколько от предвкушения чего-то нового, неожиданного. Его Хенджин, который ещё несколько недель назад краснел от одного его взгляда, теперь сам предлагает игры. Это было… волнующе. В гардеробной тем временем Хенджин, оставшись один, перевёл дыхание и огляделся. Его взгляд упал на ту самую полку, где аккуратно лежали вещи Джисона. Он на мгновение замешкался, чувствуя лёгкий укол совести. Можно ли? Правильно ли это? Но потом он вспомнил свой сон, улыбку Джисона, его слова: «Ты занял своё собственное место». И, тихо прошептав: «Прости, что без спроса, но, надеюсь, ты не против», он бережно взял с полки две вещи. Первой была короткая, обтягивающая рубашка из тёмно-бордового шёлка — она была явно мала Джисону, и он, видимо, хранил её как память о чём-то. Хенджин примерил её перед зеркалом: рубашка едва доходила до середины живота, и он, не став застёгивать её полностью, оставил верхние пуговицы расстёгнутыми, а полы завязал узлом под грудью, открывая плоский живот и изгиб талии. Второй вещью были шорты — нет, скорее, крошечные обтягивающие шортики из чёрной эластичной ткани, которые сидели на бёдрах как вторая кожа. Хенджин, поколебавшись, снял джинсы и трусы, и натянул шорты на голое тело. Ткань обхватила его ягодицы и бёдра так плотно, что было видно каждую линию. Он критически осмотрел себя в зеркале — и остался доволен. Выглядело это вызывающе, сексуально, но не вульгарно. Скорее, как приглашение. Он поправил волосы, распустив их по плечам, и, глубоко вздохнув, толкнул дверь гардеробной. Минхо, сидевший на кровати, поднял голову на звук открывающейся двери — и замер. Его дыхание перехватило. Перед ним стоял Хенджин, но это был совершенно другой Хенджин — не тот скромный, смущённый омега в голубой рубашке, а соблазнительное, прекрасное создание в шёлке и обтягивающей ткани. Свет ночника играл на его бледной коже, отросшие светлые волосы мягкими волнами лежали на плечах, а в тёмно-синих глазах горел вызов. — Ты… — выдохнул Минхо, и его голос сорвался. Он сглотнул, чувствуя, как внутри просыпается зверь — тот самый, альфачий, первобытный, который хотел схватить, присвоить, пометить. — Ты выглядишь как божество. Я не шучу. Как самая прекрасная картина в мире. Как… моя самая смелая фантазия. Хенджин, чувствуя, как от его слов по телу разливается тепло, медленно, словно кошка, подошёл к нему. Его бёдра слегка покачивались при ходьбе, и этот простой жест заставлял альфу сжимать простыни в кулаках. — Тебе нравится? — спросил омега, останавливаясь в шаге от него. — Нравится — не то слово, — выдохнул Минхо, протягивая руки и кладя их на его бёдра. Ладони альфы легли на обтянутые тканью ягодицы, и он, не в силах сдержаться, наклонился и поцеловал его прямо через шорты — сначала одно бедро, потом другое. — Я хочу тебя до безумия. — А вот это пока нельзя, — Хенджин, осмелев окончательно, мягко убрал его руки со своих бёдер и отступил на шаг. — Сначала — танец. — Танец? — Минхо приподнял бровь, но в его глазах плясали искры предвкушения. — Сиди и смотри, — приказал омега, и в его голосе прозвучала сталь, которой альфа раньше не слышал. — Не трогай меня. Просто смотри. Минхо откинулся на подушки, опираясь на локти, и приготовился смотреть. Хенджин отошёл на середину комнаты, где было больше пространства, и начал. Он двигался под неслышную музыку, звучавшую только в его голове. Его тело извивалось, словно у танцовщицы, каждое движение было плавным, текучим, но в то же время острым, дразнящим. Он провёл ладонями по своей шее, по груди, спускаясь ниже, к животу, к бёдрам, и обратно. Он наклонился вперёд, позволяя волосам упасть на лицо, и посмотрел на Минхо из-под ресниц — томно, маняще. Затем он медленно выпрямился и, повернувшись спиной, начал покачивать бёдрами, очерчивая ладонями изгиб своей талии и ягодиц. Минхо дышал тяжело, словно пробежал марафон. Его ноздри раздувались, впитывая аромат возбуждённого омеги — ваниль, ромашка и что-то ещё, мускусное, зовущее. Его шорты стали тесными, и он непроизвольно облизал пересохшие губы. Хенджин, заметив это, улыбнулся и, продолжая танец, подошёл ближе. Он наклонился к самому лицу альфы, почти касаясь его губ, но в последний момент отстранился и, развернувшись, предоставил ему вид на свои обтянутые ягодицы. Минхо не удержался — его ладонь звонко шлёпнула омегу по упругой попке. Хенджин тихо, приятно зашипел, но не остановился. — Я же сказал — не трогать, — бросил он через плечо, и в его голосе слышалась улыбка. — Прости, — выдохнул Минхо, но его глаза горели ещё ярче. — Ты сводишь меня с ума. Танец продолжался ещё несколько минут, пока Хенджин не решил, что достаточно. Он подошёл к альфе вплотную и, глядя ему прямо в глаза, начал раздевать его. Минхо был без рубашки — только в спальных шортах. Пальцы омеги скользнули по его груди, по кубикам пресса, и зацепились за резинку шорт. Он медленно, вальяжно стянул их вниз, и альфа, уже полностью возбуждённый, предстал перед ним во всей красе. Хенджин опустился на колени. Его губы сначала коснулись внутренней стороны бедра, потом — второй. Он целовал, лизал, слегка прикусывал кожу, поднимаясь всё выше, пока не добрался до паха. Его язык прошёлся по вздувшимся венам на стволе, обвёл головку, собирая выступившую влагу. Минхо застонал, запрокидывая голову, и его пальцы сжались в волосах омеги. Хенджин начал минет — медленно, чувственно, с полной отдачей. Он то брал его глубоко, почти до горла, то отстранялся, лаская языком уздечку. Альфа стонал, не сдерживаясь, и его бёдра непроизвольно подавались навстречу. Он был уже на грани, когда Хенджин, почувствовав это, отстранился. — Нет, — выдохнул Минхо, и в его голосе прозвучала почти мольба. — Не останавливайся. — Я хочу тебя по-другому, — прошептал омега, поднимаясь. Минхо, потеряв терпение, схватил его за талию и, притянув к себе, впился в его губы требовательным, жадным поцелуем. Его руки заскользили по телу Хенджина, срывая с него рубашку и шорты. Ткань подалась легко, и через несколько секунд омега стоял перед ним обнажённый, дрожащий от возбуждения и ночной прохлады. Альфа на мгновение замер, любуясь им. Свет ночника рисовал на его теле золотистые узоры, подчёркивая каждую линию. Хенджин был прекрасен — стройный, изящный, с нежной, почти светящейся кожей. — Ты самый замечательный, — прошептал Минхо, и его голос, только что грубый и требовательный, стал невероятно нежным. Он подошёл ближе и поцеловал его — уже не жадно, а ласково, трепетно, словно извиняясь за свою несдержанность. Хенджин растаял. Он обнял его за шею и ответил на поцелуй с той же нежностью, чувствуя, как по телу разливается тепло. Минхо во время поцелуя мягко приподнял его ногу, заставляя обхватить его бедро. Одна его рука держала ногу омеги, а вторая скользнула между ягодиц, находя уже влажный, истекающий естественной смазкой вход. Хенджин тихо застонал в поцелуй, когда палец альфы начал осторожно проникать внутрь, растягивая его. Он сам, непроизвольно, начал насаживаться на этот палец, требуя большего, и Минхо, довольно улыбаясь, добавил второй, а потом и третий. Когда он решил, что омега достаточно готов, он подхватил его на руки и аккуратно, словно величайшую драгоценность, уложил на кровать. Хенджин смотрел на него снизу вверх, и в его глазах было столько доверия и любви, что у Минхо перехватило дыхание. — Ты самый замечательный, — повторил он, наклоняясь и целуя его в лоб. Затем он потянулся к прикроватной тумбочке и достал презерватив. Хенджин улыбнулся, заметив это. Он даже не просил — Минхо сам понимал, что так его любимому омеге спокойнее. Альфа быстро надел его и, встав между разведённых ног Хенджина, начал входить. Он вошёл медленно, нежно, давая время привыкнуть. Хенджин выдохнул и прикрыл глаза, чувствуя, как его наполняет приятная, тянущая тяжесть. Когда Минхо начал двигаться, это было похоже на танец — такой же плавный и чувственный, как тот, что танцевал омега. Они двигались в унисон, целуясь, гладя друг друга, шепча ласковые слова. Это была не страсть — это была любовь в чистом виде. Но постепенно темп начал нарастать. Поцелуи становились более жаркими, движения — более глубокими. Жар в теле нарастал, и вскоре Минхо уже не мог сдерживаться. Его толчки стали более резкими, более грубыми, и Хенджин, изгибаясь под ним, впивался ногтями в простыни, стонал в голос. Они достигли пика одновременно — Хенджин излился на свой живот с громким, протяжным стоном, а Минхо, сделав последний, самый глубокий толчок, кончил в презерватив, чувствуя, как его тело сотрясает дрожь наслаждения. Они лежали, тяжело дыша, и альфа, выйдя из него, снял и выбросил использованный презерватив. Но Хенджин, ещё не насытившись, смотрел на него из-под полуопущенных ресниц, и в его взгляде горел всё тот же огонь. Он вытер сперму с живота салфеткой, которую Минхо ему протянул, и, перевернувшись на живот, приподнял ягодицы. — Ещё, — прошептал он, прогибаясь в спине. Минхо, который только что думал, что всё кончено, почувствовал новый прилив возбуждения. Он надел новый презерватив и, встав позади омеги, снова вошёл в него. В этой позе всё ощущалось иначе — глубже, интимнее. Он наклонился и поцеловал Хенджина через плечо, и они снова начали двигаться, сначала нежно, а потом всё быстрее и быстрее, пока снова не достигли пика, на этот раз более тихого, но не менее сильного. Когда всё закончилось, Минхо аккуратно вышел из него, выбросил презерватив и взял влажное полотенце, чтобы вытереть омегу. Хенджин лежал на спине, обессиленный, но бесконечно счастливый, и смотрел на него сияющими глазами. — Завтра в душ с утра, — сказал альфа, вытирая его живот и бёдра. — Согласен, — улыбнулся Хенджин, блаженно потягиваясь. — Спасибо тебе. — Это тебе спасибо, — ответил Минхо, наклоняясь и целуя его. — Ты самый офигенный. Они забрались под одеяло, и альфа притянул омегу к себе, укладывая его голову на своё плечо. Его рука легла на плоский живот Хенджина, и он начал мягко, успокаивающе поглаживать его круговыми движениями. — Знаешь, — прошептал он, и его голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно, — я бы хотел… когда-нибудь. Может, через год. Увидеть твой животик круглым. Нашего ребёночка. Твоего и моего. Хенджин замер на мгновение, а потом его губы растянулись в тёплой, нежной улыбке. Он положил свою ладонь поверх руки Минхо и переплёл их пальцы. — Обязательно будет, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Через годик. А может, и раньше. Я обещаю. Минхо, услышав этот ответ, почувствовал, как внутри разливается покой. Он поцеловал омегу в макушку и закрыл глаза. Через несколько минут оба уже спали, и им снились светлые, солнечные сны.