Глава 38. Номер с розами

Ночной город за окном автомобиля постепенно менялся: огни небоскрёбов, бесконечные вереницы фонарей, светящиеся витрины магазинов — всё это сливалось в одно яркое, переливающееся полотно. Хенджин, всё ещё переполненный эмоциями после предложения, сидел на пассажирском сиденье, прижимая левую руку к груди и то и дело поглядывая на кольцо. Сапфир в центре вспыхивал синими искрами каждый раз, когда на него падал свет уличных фонарей, и омега не мог сдержать счастливой улыбки. Они ехали недолго — может быть, минут пятнадцать. Внедорожник свернул с оживлённой магистрали на более тихую набережную, где вдоль реки Хан выстроились элитные отели и рестораны. Впереди показалось здание — не слишком высокое, этажей десять, но с той особой, сдержанной роскошью в архитектуре, которая кричит о цене громче любых вывесок. Фасад был отделан тёмным мрамором и стеклом, подсвеченным мягким золотистым светом. Над входом не было кричащей рекламы — только изящная надпись, название отеля, выполненная каллиграфическим шрифтом. — Это… отель? — спросил Хенджин, когда машина остановилась у входа, где их уже ждал парковщик в ливрее. — Не просто отель, — ответил Минхо, глуша двигатель и поворачиваясь к омеге. — Наш номер на ближайшие три дня. Я подумал, что такое событие, как помолвка, нельзя отмечать одним лишь ужином. Хенджин присвистнул — жест, который он перенял у Минхо и сам того не замечал. — Ты снял номер на три дня? — переспросил он, и его глаза расширились. — Минхо, это же… безумно дорого, наверное. — Ты заслуживаешь безумно дорогого, — отрезал альфа с той самой улыбкой, от которой у омеги всегда подкашивались ноги. — Идём. Нас уже ждут. Он вышел из машины, обошёл её и открыл дверцу для Хенджина, подавая ему руку. Омега, всё ещё немного ошеломлённый, принял её и выбрался наружу. Вечерний воздух был прохладным, пах рекой и осенними листьями, но внутри у него разливалось такое тепло, что холод был совершенно неощутим. Они вошли в лобби отеля, и Хенджин на мгновение замер, оглядываясь. Интерьер был выдержан в приглушённых, благородных тонах: тёмное дерево, мраморные полы, высокие потолки с хрустальными люстрами, которые отбрасывали мягкий, рассеянный свет. В центре холла журчал небольшой фонтан, окружённый живыми орхидеями. Персонал двигался бесшумно, словно тени, и на лице каждого была та самая профессиональная, ненавязчивая улыбка. Минхо подошёл к стойке регистрации, где его уже ждал администратор — высокий мужчина в безупречном костюме. После короткого обмена фразами альфа получил ключ-карту и, взяв Хенджина за руку, повёл его к лифтам. Кабина лифта была отделана зеркалами и тёмным деревом, и когда двери закрылись, отрезая их от внешнего мира, омега наконец выдохнул. — Я даже представить не мог, что сегодня будет такой вечер, — признался он, глядя на их отражение в зеркале. — Предложение, ресторан, теперь отель… Ты решил свести меня с ума? — Всего лишь сделать счастливым, — ответил Минхо и, наклонившись, поцеловал его в висок. Лифт мягко остановился на седьмом этаже. Двери открылись в широкий коридор, устланный ковровой дорожкой с высоким ворсом, который приглушал шаги. Их номер находился в самом конце — массивная дверь из тёмного дерева с золотой цифрой «712». Минхо приложил ключ-карту к замку, и дверь с тихим щелчком открылась. Хенджин переступил порог первым — и замер. Прямо от входа, по полу прихожей, тянулась дорожка из живых лепестков роз. Она была выложена так искусно, что напоминала реку цвета заката — от нежно-розового у краёв до глубокого, насыщенно-алого в центре. Лепестки были свежими, бархатистыми, и их аромат — тонкий, сладковатый — витал в воздухе, смешиваясь с запахом дорогих свечей. — О боже… — выдохнул омега, снимая туфли прямо у порога, чтобы ступать по лепесткам босиком. — Минхо, это… — Иди, — тихо подсказал альфа, оставшись у двери и наблюдая за ним. Хенджин медленно пошёл вперёд, следуя за дорожкой из роз. Прихожая переходила в просторную гостиную с панорамными окнами, выходящими на реку Хан. Вид из окна был почти таким же, как из ресторана, но здесь, на седьмом этаже, город казался ещё более близким и в то же время — далёким, нереальным. В гостиной стояла мягкая мебель, журнальный столик с вазой свежих цветов, а на стенах висели картины в абстрактном стиле. Но дорожка из роз вела дальше, вглубь номера. Омега прошёл мимо кухонной зоны, отделанной чёрным мрамором и хромом, мимо ванной комнаты, дверь в которую была приоткрыта, открывая вид на огромную джакузи, и наконец достиг спальни. Здесь он остановился, не в силах сделать ни шагу. Спальня была оформлена в тёплых, приглушённых тонах — бежевом, золотистом и кремовом. Огромная кровать с высоким изголовьем была застелена шёлковым бельём цвета слоновой кости, а по покрывалу были рассыпаны лепестки роз. Но самым поразительным было освещение: по всему периметру комнаты, на полу и на прикроватных тумбочках, стояли десятки свечей. Не настоящих — Хенджин заметил, что их огоньки были электрическими, — но выглядели они совершенно как живые. Они мерцали, отбрасывая на стены и потолок мягкие, танцующие тени, и создавали ту самую интимную, волшебную атмосферу, от которой захватывало дух. На одной из стен висела композиция из живых цветов — таких же роз, но кремовых и белых, — а на прикроватной тумбочке стояло серебряное ведёрко со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского, и два хрустальных фужера. Хенджин стоял посреди этой красоты, прижимая ладони к груди, и чувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. Он даже не услышал, как Минхо подошёл сзади, пока его не окутало тепло — альфа обнял его со спины, прижимая к себе и укладывая подбородок на его плечо. — Нравится? — спросил он тихо, и его дыхание защекотало ухо омеги. — Нравится — не то слово, — прошептал Хенджин, не в силах оторвать взгляд от свечей. — Я… я даже не знаю, что сказать. Это как сон. Самый прекрасный сон. — Это реальность, — Минхо поцеловал его за ухом, и от этого лёгкого прикосновения по телу омеги пробежала дрожь. — Наша реальность. На ближайшие три дня. Хенджин повернулся в его объятиях, оказываясь лицом к лицу. В мерцающем свете свечей черты альфы казались ещё более острыми и мужественными, а его карие глаза — тёмными и бездонными, как ночное небо. Омега положил ладони на его грудь, чувствуя, как под дорогой тканью рубашки бьётся его сердце — сильно, ровно, успокаивающе. — Три дня, — повторил он, и его губы дрогнули в улыбке. — Целых три дня только вдвоём. — Именно, — кивнул Минхо и, наклонившись, поцеловал его. Поцелуй начался нежно, почти невесомо. Их губы встретились, словно спрашивая разрешения, и Хенджин ответил — мягко, но с готовностью. Он приоткрыл рот, впуская его язык, и поцелуй углубился, стал более чувственным, но всё ещё сохранял ту особую, трепетную нежность, которая была присуща этому вечеру. Руки омеги скользнули вверх, к шее альфы, обхватывая её, а ладони Минхо легли на его талию, притягивая ближе. Они целовались медленно, смакуя каждое мгновение, и в этом поцелуе было обещание всего, что должно было произойти дальше. Но Хенджин, вдруг что-то вспомнив, мягко прервал поцелуй и, слегка отстранившись, спросил: — Подожди… ты сказал, номер на три дня? Значит, мы вернёмся домой только послезавтра? — Да, — Минхо, немного удивлённый тем, что его прервали для такого вопроса, приподнял бровь. — А что? — Ничего, — омега улыбнулась и снова притянула его к себе. — Просто хочу знать, сколько у нас времени. — Много, — выдохнул альфа и снова накрыл его губы своими. На этот раз поцелуй стал более требовательным. Они целовались, не разрывая контакта, и руки Минхо начали медленно, очень медленно расстёгивать блузу Хенджина. Изумрудный шёлк скользил под его пальцами, открывая всё больше бледной, гладкой кожи. Омега не отставал — его пальцы ловко справились с галстуком Минхо, расстегнули пуговицы его рубашки, и вскоре оба предмета одежды упали на пол, забытые. Каждое прикосновение сегодня ощущалось особенно остро. Когда ладонь Минхо скользнула по обнажённой спине Хенджина, омега вздрогнул и тихо застонал в поцелуй. Кончики пальцев альфы, едва касаясь, прошлись по его позвоночнику, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения по телу пробежала волна мурашек. Хенджин чувствовал, как его собственная кожа становится гиперчувствительной — каждое касание, каждое дыхание альфы отзывалось в нём троекратно. Минхо, казалось, чувствовал то же самое. Его движения были медленными, почти благоговейными, словно он прикасался к величайшей драгоценности. Он снял с омеги блузу, позволив ей упасть на пол, и на мгновение замер, любуясь им в свете свечей. Хенджин стоял перед ним с обнажённым торсом, его платиновые волосы мерцали, а на скулах играл румянец. — Ты прекрасен, — прошептал альфа и, подхватив его на руки, понёс к кровати. Он уложил его на шёлковые простыни, среди лепестков роз, и навис сверху, опираясь на руки. В этом положении, в мерцающем свете свечей, он выглядел как божество — широкие плечи, рельефные мышцы, тёмные глаза, горящие желанием. Хенджин смотрел на него снизу вверх, и его сердце колотилось так громко, что он был уверен — Минхо слышит. Альфа начал целовать его тело. Он спускался медленно, оставляя дорожку из поцелуев на его шее, ключицах, груди. Его губы были горячими и мягкими, и каждое их прикосновение посылало волны жара по телу омеги. Хенджин тихо стонал, запуская пальцы в его волосы, и выгибался навстречу. Когда Минхо добрался до его живота и начал целовать его там, омега уже дрожал от возбуждения. Альфа поднял голову и, встретившись с ним взглядом, медленно пополз вверх, пока не оказался с ним лицом к лицу. Их губы встретились в глубоком, чувственном поцелуе, и в этот момент Минхо отстранился на миллиметр, чтобы прошептать: — Можно мне… кусать тебя? Хенджин замер на мгновение, а потом его губы растянулись в широкой, довольной улыбке. Он знал, что это значит. Укусы альфы — это не просто игра. Это метка. Заявление прав. Способ сказать всему миру: этот омега — мой. И сегодня, после предложения, после кольца на его пальце, он хотел этого больше всего на свете. — Да, — выдохнул он, глядя прямо в глаза Минхо. — Я твой. Теперь точно твой. Я хочу, чтобы ты меня пометил. Везде. Минхо издал низкий, грудной звук — что-то среднее между рычанием и стоном, — и его глаза вспыхнули. Он снова поцеловал Хенджина — глубоко, жадно, — а потом его губы начали спускаться ниже. На этот раз к поцелуям добавились укусы. Лёгкие, но ощутимые. Он начал с шеи — места, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Его зубы слегка прикусили нежную плоть, и Хенджин вскрикнул, но тут же застонал, потому что сразу за укусом последовал успокаивающий поцелуй. — Ещё, — прошептал он, запрокидывая голову. Минхо не заставил просить дважды. Он двигался ниже — плечи, ключицы, грудь. На каждом участке тела он оставлял свою метку: укус, а затем поцелуй. Хенджин стонал, извивался, хватался за его плечи и волосы. Он чувствовал, как кожа горит в местах укусов, но эта боль была приятной, желанной. С каждым укусом он всё больше ощущал себя принадлежащим Минхо, и это чувство наполняло его эйфорией. Когда альфа наконец насытился, Хенджин, всё ещё дрожащий, но переполненный ответной нежностью, мягко толкнул его в грудь, заставляя перевернуться на спину. — Теперь моя очередь, — сказал он, и его голос, хоть и тихий, прозвучал решительно. Минхо не сопротивлялся. Он лёг на спину, глядя на омегу снизу вверх, и его губы растянулись в довольной, предвкушающей улыбке. Хенджин наклонился и начал целовать его — так же медленно, так же чувственно, как до этого целовали его. Он прошёлся губами по его шее, по широкой груди, по кубикам пресса. А потом начал кусать. Его укусы были мягче, чем у Минхо, но не менее искренними. Альфа стонал, чувствуя, как зубы омеги слегка прикусывают его кожу, и его дыхание становилось всё более тяжёлым. Когда Хенджин добрался до его паха, Минхо уже был на грани. Омега не стал медлить. Он обхватил губами его плоть и начал минет — глубокий, чувственный, сногсшибательный. Его язык знал, что делать, и через несколько минут альфа с громким, хриплым стоном излился ему в рот. Хенджин принял всё до капли и, вытерев губы, поднялся к его лицу. Они снова поцеловались, и Минхо, всё ещё тяжело дыша, перевернул их, оказываясь сверху. Его рука скользнула вниз, проверяя готовность омеги, и он обнаружил, что Хенджин уже достаточно влажный. — Я хочу тебя, — выдохнул альфа. — Сейчас. — Так возьми, — ответил омега, раздвигая ноги шире. Минхо вошёл в него — на этот раз без презерватива. Хенджин тихо замычал, чувствуя, как его наполняет горячая, живая плоть. Это было иначе — более интимно, более остро. Он обхватил его бёдра ногами и притянул ближе. — Подожди, — альфа замер, глядя ему в глаза. — Ты уверен? Я без… — Я знаю, — перебил его Хенджин, и его голос прозвучал твёрдо. — Я не боюсь. Я тебе доверяю. Если что-то случится… ты будешь рядом. Я знаю. Минхо почувствовал, как его сердце забилось быстрее от этих слов. Он наклонился и поцеловал омегу — нежно, благодарно, — а потом начал двигаться. Хенджин, освоившись, мягко толкнул его в грудь и, когда альфа лёг на спину, сел сверху. Он начал прыгать на нём, задавая ритм, и Минхо смотрел на него снизу вверх, не в силах оторвать взгляд. Его омега был прекрасен — с разметавшимися платиновыми волосами, с раскрасневшимися щеками, с полуприкрытыми глазами, в которых горел огонь. Он двигался грациозно, словно танцуя, и его тихие стоны были лучшей музыкой. Альфа позволил ему вести какое-то время, но вскоре его собственная потребность взяла верх. Он схватил Хенджина за бёдра и, удерживая его на месте, начал вбиваться в него снизу — быстро, глубоко, сильно. Омега вскрикнул и выгнулся, хватаясь за его плечи. Через несколько секунд он кончил — с громким, протяжным стоном, изливаясь на живот Минхо. Альфа, помня о просьбе, успел выйти и кончил ему на спину. Но Хенджин, всё ещё дрожащий после оргазма, поднял голову и посмотрел на него с лёгким упрёком. — Я же просил… в меня, — прошептал он. От этих слов Минхо задохнулся. Его плоть, только что начавшая опадать, снова начала твердеть. Он посмотрел на своего омегу — такого открытого, такого доверчивого, — и почувствовал, как по телу разливается новая волна желания. — В следующий раз, — пообещал он и, наклонившись, поцеловал его. Они перевели дыхание, но ненадолго. Минхо, всё ещё возбуждённый, перевернул Хенджина на живот и устроился сзади. Он вошёл в него снова, и на этот раз омега сам начал подмахивать попкой, двигаясь в такт его толчкам. Альфа, не удержавшись, шлёпнул его по ягодице — сначала один раз, потом другой. Хенджин тихо зашипел от удовольствия. — Грубее, — попросил он, поворачивая голову и глядя на Минхо через плечо. — Сегодня я хочу, чтобы ты был грубым. И Минхо повиновался. Он вошёл в него резко, глубоко, выбивая из его лёгких воздух. Он задал быстрый, жёсткий ритм, и каждый его толчок сопровождался громким шлепком кожи о кожу. Хенджин стонал, вжимался лицом в подушку, сжимал простыни в кулаках. Ему было хорошо — так хорошо, как никогда раньше. Он чувствовал себя желанным, любимым, и эта смесь нежности и грубости, которую давал ему Минхо, была именно тем, чего он хотел. Они достигли пика одновременно — Хенджин излился на простыни, а Минхо, с глухим стоном, кончил внутрь него, чувствуя, как горячая пульсация наполняет его омегу. Он оставался в нём ещё несколько секунд, наслаждаясь ощущением, а потом медленно вышел и лёг рядом. Несколько минут они просто лежали, тяжело дыша и приходя в себя. Потом Минхо приподнялся и, достав из тумбочки влажные салфетки, начал нежно вытирать Хенджина. Омега лежал с закрытыми глазами, позволяя ему заботиться о себе. — Спасибо тебе, — прошептал он. — За этот день. За всё. — Это тебе спасибо, — ответил альфа, наклоняясь и целуя его в лоб. — За то, что сказал «да». Они забрались под одеяло, и Минхо притянул Хенджина к себе, укладывая его голову на своё плечо. Омега обнял его, прижимаясь всем телом, и вздохнул — долго, глубоко, счастливо. Свечи всё ещё мерцали вокруг них, создавая атмосферу волшебства, и где-то за окном тихо плескалась река Хан. — Я люблю тебя, — прошептал Хенджин, уже проваливаясь в сон. — Я люблю тебя, — ответил Минхо, закрывая глаза.