Глава 44. Предвестие весны

Эти две недели тянулись бесконечно. Не в плохом смысле — наоборот, каждый день был наполнен каким-то особенным, томительным ожиданием, которое вибрировало в воздухе, словно натянутая струна. Хенджин и Минхо двигались по дому, занимались привычными делами, разговаривали с Минсы, улыбались Чанбину, но между ними постоянно пробегали искры. Случайные прикосновения за завтраком, когда их пальцы соприкасались, передавая кофейник, заставляли обоих вздрагивать. Долгие взгляды через стол, полные невысказанных обещаний, заставляли сердце биться чаще. Минхо иногда ловил себя на том, что просто стоит в дверях мастерской и смотрит, как его муж склоняется над швейной машинкой, и в эти моменты его переполняла такая нежность, что он не мог двинуться с места. Хенджин тоже чувствовал это. Его омежье чутьё, обострённое приближающейся течкой, улавливало малейшие изменения в запахе альфы — тот становился более густым, более терпким, с нотками мускуса и чего-то такого, что заставляло его внутренне трепетать. Иногда он ловил взгляд Минхо на себе — тёмный, голодный, — и по его спине пробегала дрожь предвкушения. Они оба знали, что грядёт, и с каждым днём ожидание становилось всё более сладким и невыносимым одновременно. За день до назначенного срока, как и было условлено, Чан и Феликс приехали за Минсы. Феликс, который теперь полностью оправился после родов и сиял материнством, держал на руках маленького Чонли — тот уже заметно подрос и с любопытством разглядывал мир большими, карими глазами, унаследованными от отца. Минсы, собравший свой рюкзак с вещами, игрушками и книжками про динозавров, был в полном восторге от предстоящей поездки. — Папа, папа Хенджин, я буду помогать дяде Феликсу с Чонли! — заявил он, запрыгивая в машину. — Я уже умею давать ему бутылочку! — Ты наш главный помощник, — Хенджин присел и поцеловал его в лоб. — Веди себя хорошо, слушайся дядю Чана и дядю Феликса. И не забывай чистить зубы. — Я никогда не забываю! — возмутился мальчик и, бросив прощальный взгляд на отца, который стоял на крыльце, крикнул: — Папа, пока! Я скоро приеду! — Пока, капитан, — Минхо помахал ему рукой и, когда машина скрылась за воротами, положил ладонь на плечо мужа. — Ну вот. Теперь мы одни. — Одни, — эхом повторил Хенджин и, повернувшись к нему, улыбнулся. Вечером того же дня уехал и Чанбин. Дворецкий, прощаясь, оставил на кухне несколько контейнеров с готовой едой, подробные инструкции по разогреву и бутылку хорошего красного вина «для настроения». Он был, как всегда, безупречен, но в его глазах Хенджин заметил тёплый, понимающий блеск. — Желаю вам хорошо провести эти дни, господа, — сказал он, задерживаясь у двери. — Я вернусь через неделю. Если что-то понадобится — звоните в любое время. — Спасибо, Чанбин, — ответил Минхо и, пожав ему руку, добавил: — Ты заслужил этот отпуск. Отдыхай. Когда входная дверь за дворецким закрылась, в доме воцарилась та особенная, глубокая тишина, которая бывает только тогда, когда в большом особняке остаются двое. Тишина была не гнетущей, а наполненной — наполненной ожиданием, предвкушением и той самой вибрацией, которая с каждым часом становилась всё ощутимее. Хенджин и Минхо переглянулись. Альфа медленно подошёл к мужу, взял его за руку и поднёс её к губам, целуя запястье — туда, где под тонкой кожей бился пульс. — Ты чувствуешь? — тихо спросил он, глядя ему в глаза. — Чувствую, — так же тихо ответил омега. Его голос прозвучал немного ниже обычного, с той самой бархатной хрипотцой, которая появлялась у него в моменты особой близости. — Внутри всё… звенит. Словно что-то натянуто до предела и вот-вот сорвётся. — У меня тоже, — признался Минхо, и его пальцы скользнули вверх по руке Хенджина, к плечу, к шее, нежно поглаживая. — Врач оказался прав. Наши циклы совпали. Я чувствую приближение гона. И чувствую твою течку. Твой запах… он меняется. Становится слаще. Омега прикрыл глаза, наслаждаясь его прикосновениями, и тихо вздохнул. — Твой тоже, — прошептал он. — Более… насыщенный. Я чувствую его даже отсюда, и у меня подкашиваются ноги. Они прошли на кухню, где Чанбин оставил накрытый ужин. За окном сгущались весенние сумерки — нежные, лиловые, с первыми звёздами. Они сели друг напротив друга, но еда почти не интересовала обоих. Минхо взял бокал с вином, сделал глоток и, не отрываясь, смотрел на Хенджина. Тот сидел, подперев щёку рукой, и рассеянно водил вилкой по тарелке. — О чём ты думаешь? — спросил альфа. — О том, что этот момент я буду помнить всю жизнь, — ответил омега, поднимая на него глаза. — Как мы сидим здесь, вдвоём, и знаем, что сегодня всё изменится. Что сегодня мы, возможно… сможем зачать нашего малыша. Минхо отставил бокал и, протянув руку через стол, нежно погладил его по щеке. Хенджин прикрыл глаза и прижался к его ладони, словно котёнок. — Ты боишься? — спросил альфа, и в его голосе прозвучала такая бесконечная нежность, что у омеги сжалось сердце. — Нет, — ответил он, открывая глаза и глядя прямо в его карие, полные любви глаза. — Я не боюсь. Я доверяю тебе. Полностью. Я готов. И… — он взял руку Минхо и, поднеся к себе, положил её на свой плоский, пока ещё плоский живот, прижимая поверх своей ладони. — Я готов принять нашего малыша. Готов вынашивать его, чувствовать, как он растёт внутри. Готов стать папой во второй раз. С тобой. Минхо почувствовал, как его горло перехватывает от эмоций. Он смотрел на их руки, лежащие на животе Хенджина, и представлял, как через несколько месяцев этот живот округлится, как внутри будет биться новое сердце — их общее сердце. Его альфа внутри довольно заурчал, предвкушая, но внешне он оставался спокойным, только глаза горели ярче. — Ты невероятный, — прошептал он. — Я так сильно тебя люблю. Он встал, обошёл стол и, отодвинув тарелку Хенджина в сторону, сел на край стола рядом с ним, оказываясь совсем близко. Омега поднял голову, и их взгляды встретились. В этот момент всё остальное — ужин, вино, тишина дома — перестало существовать. Был только он, его муж, его альфа, и это невыносимое, прекрасное напряжение между ними. Минхо наклонился и поцеловал его. Поцелуй начался медленно, почти целомудренно — лёгкое касание губ, словно вопрос. Хенджин ответил, приоткрывая рот, и поцелуй углубился. Альфа обхватил его лицо ладонями, притягивая ближе, и их языки встретились в нежном, чувственном танце. Омега тихо застонал и потянулся к нему, обвивая руками его шею. Тарелки действительно ушли в сторону — Минхо, не прерывая поцелуя, смахнул их на другой конец стола. Его руки скользнули по плечам Хенджина, спускаясь к пуговицам его домашней рубашки. Он расстёгивал их медленно, одну за другой, и его губы следовали за пальцами, оставляя дорожку из лёгких, как пёрышки, поцелуев на открывающейся коже. Омега дрожал, запуская пальцы в его волосы, и тихо, прерывисто дышал. — Какой ты красивый, — прошептал Минхо, отстраняясь на мгновение, чтобы полюбоваться им. Хенджин сидел на стуле, рубашка распахнута, обнажая бледную, гладкую кожу, грудь часто вздымается, а в тёмно-синих глазах горит тот самый огонь, который альфа так любил. — Ты тоже, — выдохнул омега и потянулся к его свитеру. Он стянул его через голову и отбросил в сторону, а затем принялся за пуговицы его брюк. Минхо помог ему, и вскоре оба были обнажены, стоя друг напротив друга в тусклом свете кухонных ламп. Их запахи смешались в воздухе — сладкий, тягучий аромат течки Хенджина и терпкий, мускусный запах гона Минхо. Оба почувствовали, как внутри что-то сдвинулось. Инстинкты, дремавшие до этого, начали просыпаться, заполняя сознание туманом желания. Минхо, повинуясь альфачьему нутру, притянул Хенджина к себе и снова поцеловал — на этот раз более требовательно, с рычанием, зарождающимся где-то в глубине груди. Его руки гладили его спину, ягодицы, бёдра, и каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом. Он чувствовал, как его омега пахнет — готовностью, желанием, любовью. И его внутренний альфа выл, требуя пометить, присвоить, заполнить собой. Хенджин в ответ извивался в его руках, прижимаясь всем телом, и его омежье чутьё кричало: вот он, твой альфа, отдайся ему, прими его. От Минхо исходил такой мощный, пьянящий аромат, что у него кружилась голова. Он чувствовал, как его собственная смазка начинает выделяться, делая его готовым, и тихо постанывал от нетерпения. Но альфа не торопился. Он хотел насладиться каждым мгновением. Он подхватил Хенджина на руки и усадил на край кухонного стола. Омега оказался на уровне его груди, и Минхо начал целовать его — везде. Шея, ключицы, плечи, грудь. Он обводил языком его соски, слегка прикусывал, и Хенджин выгибался навстречу, хватаясь за его плечи. Альфа спустился ниже, целуя его живот, бока, бёдра. Он развёл его ноги в стороны и вдохнул его аромат — густой, сладкий, самый прекрасный запах на свете. — Ты готов для меня, — прошептал он, и это был не вопрос, а утверждение. — Готов, — выдохнул Хенджин, откидываясь на локтях на столе и полностью открываясь ему. — Я весь твой. Возьми меня. Минхо выпрямился и посмотрел на него — распластанного на кухонном столе, с разметавшимися платиновыми волосами, с раскрасневшимися щеками, с потемневшими от желания глазами. Его грудь тяжело вздымалась, а между разведённых ног блестела влага. Он был воплощением всего, чего альфа когда-либо желал. — Я люблю тебя, — сказал Минхо, наклоняясь и целуя его в губы. — Сегодня я сделаю тебя счастливым. И сделаю тебя папой. Он вошёл в него одним плавным движением — без растяжки, потому что Хенджин был более чем готов. Омега громко застонал, и его тело выгнулось дугой. Внутри было горячо, влажно, тесно, и Минхо на мгновение замер, наслаждаясь этим ощущением. Они оба замерли, глядя друг другу в глаза, и в этот момент мир перестал существовать. Были только они — муж и муж, альфа и омега, два тела, слившихся воедино.