Часть 4

В этой жизни у смерти был вкус теплого молока и запах материнского шелка. Зена помнила свою гибель — холодный туман, звон мечей и тишину, которая должна была стать вечной. Но вечность оказалась тесной, крикливой и ослепительно яркой. Первые годы были как сквозь мутную воду. Сознание воительницы, привыкшее к звону стали и крикам умирающих, тонуло в крошечном, слабом теле. Она почти не помнила, как училась ходить — только странное чувство ярости от того, что ноги не слушаются, и руки слишком коротки, чтобы сжать рукоять. Память о прошлой жизни тлела угольками: вспышки огня, лицо Габриэль, свист шакрама... Всё это казалось лихорадочным сном, пока она лежала в колыбели, глядя на золотых львов, вышитых на балдахине. Осознание пришло рывком, года в четыре, когда она впервые увидела свое отражение в зеркале из полированной бронзы. На неё смотрел ангел с изумрудными глазами, но в глубине этих глаз Зена узнала саму себя. Ту, что сжигала деревни. Ту, что искала искупления. «Второй шанс», — пронеслось в голове, как удар колокола. — Не ад, не Тартар. Жизнь. Снова». С этим осознанием пришла жажда. Она начала жадно впитывать этот мир, этот Утес, вырастающий прямо из моря. И, самое странное — она начала осознавать семью. В той жизни она была одиночкой, матерью-тенью, чьи дети приносили лишь боль. Здесь всё было иначе. Был Джейме. Её отражение. Впервые у неё был кто-то, кто делил с ней утробу, кто дышал в такт. Глядя на его детские игры с деревянным мечом, она чувствовала странное, щемящее тепло. Это была не просто привязанность — это было узнавание верного соратника. Он был её светом, её Габриэль, воплощенной в брате. Она знала: она научит его убивать так, чтобы он никогда не погиб. Был Тайвин. Её отец. В прошлой жизни она презирала королей и военачальников, но этот человек… он был высечен из той же скалы, что и она. В его холодном взгляде она видела не деспота, а мастера, который признал в ней равную искру. Он не искал в ней куклу — он искал в ней льва. И Зена внутри неё склонила голову перед его волей, решив, что этот человек достоин её преданности. А потом появился Тирион. Маленькое существо, которое стоило жизни их матери. В прошлой жизни она, возможно, прошла бы мимо. В этой — она увидела в его глазах ту же жажду выжить вопреки всему, что знала сама.Она больше не была просто Серсеей, добычей для политических браков. Она была Королевой Воинов, получившей в распоряжение целое королевство и самую могущественную семью Вестероса. POV: Серсея (Зена) Первые годы были туманом. Сознание воительницы билось в тесной клетке младенческого тела. Я помнила Габриэль, помнила тяжесть шакрама и холодный шепот Ареса, но мои новые руки не могли даже удержать ложку. Это было унизительно. Я заставляла себя замолчать, заставляла себя «быть ребенком», пока память о прошлой жизни медленно оседала, превращаясь из бреда в фундамент. В четыре года я поняла: в этом мире женщина — либо трофей, либо инкубатор. Я посмотрела на Тайвина и увидела в нем всё то, что когда-то презирала и чем когда-то была сама. Он был силой. И мне нужно было, чтобы он увидел эту силу во мне. К шести годам я достаточно изучила его. Тайвин любил порядок и логику. Когда я пришла к нему и сказала, что «прочитала в книге о стальном круге, который разит врагов и возвращается в руку», я лгала. Ни в какой книге этого не было. Но это был единственный способ получить свое оружие, не вызвав подозрений в безумии. — Неведомая хрень, — хмыкнул он тогда. Но он был горд, что его дочь «читает такие серьезные труды», и заказал кузнецу этот «каприз». Когда я впервые взяла в руки его подарок — мой шакрам, — пальцы задрожали. Это была встреча со старым другом. С весом, с балансом, с самой собой. Тайвин уехал в столицу, забрав Джейме. Киван, мой добрый, исполнительный дядя, слег с лихорадкой. Утес замер, почуяв безвластие. И крысы вылезли из нор. Я стояла на стене, глядя на дымы в стороне Ланниспорта. Капитан гвардии Марбранд топтался рядом, бледный и нерешительный. — Миледи, лорд Киван бредит. Нам нужно запереть ворота и ждать... — Ждать чего? Пока они сожгут то, что мой отец строил годами? — я обернулась к нему. В тринадцать лет я была ниже его на две головы, но в моем взгляде была пустота тысячи битв. — Собирай людей. — Но вы... вы девочка... — Я — Ланнистер, — отрезала я. — И если ты не оседлаешь коня, я выеду одна, а твою голову оставлю на этих зубцах за трусость. Зена внутри меня пела. Я не была наемником. Я была полководцем. Я вывела их из ворот в сумерках. Пятьдесят всадников. Я видела их страх и их недоумение, но я дала им то, чего у них не было — волю. Мы не неслись в лобовую атаку. Я разделила их, зажав бунтовщиков в тесных переулках у гавани. Когда главарь — какой-то рыцарь с гербом, который не стоил даже железа на его щите — выехал вперед, смеясь над «золотой девочкой», я не стала тратить слова. Шакрам сорвался с моего пальца со свистом, который я не слышала целую вечность. Он пропел свою песню, разрезав воздух и горло этого идиота прежде, чем он успел закрыть рот. Диск чиркнул о мачту корабля, высек искру и послушно упал в мою ладонь. В ту секунду гвардейцы перестали видеть во мне ребенка. Они увидели смерть. — В атаку! — скомандовала я. Мы вырезали их всех. До единого. Я не брала пленных — в этой жизни я знала цену «милосердию» к предателям. К утру двенадцать главарей висели на воротах, а я сидела в кабинете отца, вытирая кровь с шакрама подолом платья, которое Тайвин купил мне для пиров. Я смотрела на свои руки. Они были маленькими, но они снова умели убивать. «Второй шанс», — подумала я, глядя на рассвет. — И на этот раз я не позволю драконам сжечь мой мир».