Часть 3

Это было тупо, так чертовски тупо, что Кейн сам задавался вопросом, как мог так долго не замечать очевидного. Кольцо на безымянном пальце? Просто памятная безделушка. Запах женского парфюма в салоне — просто своеобразный одеколон. Парные фигурки на приборной панели — трофей от прошлого владельца машины. Фотография, спрятанная за козырьком с документами — просто дружеская встреча с коллегами. Кейн сползает вниз по скамейке и накрывает лицо руками. Какой же он идиот. Мысль о том, что Грант может быть занят даже не приходила Кейну в голову до этого момента. Это всегда казалось судьбой, случайностью, которую он ждал всю жизнь. И не могли боги быть настолько жестоки, чтобы сначала показать Кейну, каким прекрасным может быть мир, а потом отобрать у него все, разбив все чаяния и надежды об обручальное кольцо. К несчастью, никаких богов в реальном мире не существовало. А это значило, что с разбитым сердцем нужно было что-то делать: оно болело нестерпимо. И, кажется, в ближайшее время боль никуда отступать не собиралась. Кейн трет глаза и запрокидывает голову к небу. На удивление, слез не было, только всепоглощающее отчаяние, которое буквально сжирало его изнутри. Будто какой-то монстр неспешно откусывал от него кусочек за кусочком. Как вообще можно было об этом не подумать? Будто был хоть какой-то шанс, что таких как Королер не разбирают еще щенками в приюте. Почему вообще все это дерьмо происходит с ним? Разве он чем-то заслужил такое мучительное одиночество? Почему единственный человек, который подарил ему надежду, что он может найти свою вторую половину, любил… Любил кого-то другого. Кейн пустыми глазами пялится в небо и отстраненно замечает, что из-за облаков не видно ни звезд, ни луны. Сколько он тут просидел? Час? Два? Когда он выбежал из библиотеки, то не особо следил за временем и за дорогой. Ему просто нужно было двигаться, чтобы не утонуть в том сосущем чувстве, которое возникло внутри, когда он увидел как Королера целуют, и как охотно тот отвечает. О, многое бы отдал Кейн, чтобы забыть этот момент и никогда больше не вспоминать. Но счастливая улыбка Гранта уже впечаталась в кору головного мозга. Как вообще можно улыбаться так, что от одних приподнявшихся кончиков усов в душе начинают кошки скрестись? Ответа на этот вопрос у Кейна не было. Как, впрочем, и на многие другие. Например, как теперь существовать дальше? Какова средняя продолжительность жизни женщин в Америке? За что судьба к нему так жестока? И черт знает, сколько времени он бы убивался на скамейке в городском парке, но начало холодать. Погода, к сожалению, к разыгравшейся драме была равнодушна, и очень скоро стало понятно, что если Кейн не хочет слечь на больничный, то лучше переместиться в менее проветриваемое место.  Не то, чтобы его сейчас сильно волновало собственное здоровье. Но завтра в 8:45 Королер будет на Чесс-авеню, и Кейн должен будет проверить у него документы. Мысль об этом вызывала странные ощущения. С одной стороны, теперь девка из отдела особо тяжких тенью стояла рядом с Королером и изрядно портила настроение. А с другой… Кейн просто ничего не мог с собой поделать: от предвкушения завтрашней встречи у него начинало сосать под ложечкой, а сердце колотилось чаще. Двойственность эта буквально убивала его, и сосущее чувство внутри усиливалось. Люди в фильмах и сериалах обычно глушили чувства алкоголем. И, признаться, до этого момента Кейн слабо понимал, зачем они это делают. Но сейчас дыра внутри требовала залить в себя хоть что-нибудь, иначе она грозилась засосать в себя Кейна целиком. Бар «У Лиззи» был небольшим и довольно тихим местом. Не таким скандальным как «Rock star», но и не таким пустынным, как «Песчаный кайот». В нем иногда останавливались байкеры, раз в месяц проводились тематические вечеринки, и там регулярно собирался местный «цвет молодежи». В остальном вспомнить о нем что-то примечательное было сложно. Интерьер был своеобразным на вкус Кейна. Слишком много голых стен, вентиляционные трубы, лампочки без абажуров, диваны с потертыми спинками и пустые солонки, которыми пользовался только совсем отчаянный сорвиголова. Хозяйка называла это «гранж». Кейн называл это «руки не дошли до ремонта». Впрочем, бар работал. Напитки в нем были неплохие, еда вкусная, хоть меню и сильно ограниченное. Но, раз он до сих пор не закрылся, значит, в этом «гранже» было что-то, что так ценили посетители.  Сегодня здесь было как-то особенно людно. На сцене фальшивил какой-то подросток в конверсах, гитарист и барабанщик изо всех сил старались его заглушить, но пока получалось глушить только посетителей. На танцполе умудрялось танцевать несколько парочек, а в углу у самых колонок расположилась группка байкеров. Кейн с некоторым трудом втискивается за барную стойку, чувствуя себя на неудобном стуле словно попугай на жердочке. Обычно он не страдал от дурного расположения духа, и пессимизма окружающих не разделял. Но сейчас, пролистывая список контактов, он чувствовал как пустота внутри становится только голоднее. Кейн нажимает даже на чат с инспектором Бабблом и долго подбирает слова, но в итоге удаляет сообщение и откладывает мобильный. Черт, у него даже друзей нет, чтобы душу отвести. — Готовы сделать заказ? — на лице бармена ни грамма участия. Он явно не из тех, кто готов выслушать пьяного посетителя и дать дельный совет. Кейн несколько заторможенно смотрит на меню. Перечень алкогольных напитков не говорит ему ни о чем, но крутые парни в фильмах обычно брали пиво или виски. Офицер наугад показывает пальцем на одно из названий в разделе «крепкий алкоголь» и надеется, что эта бурда сможет хоть ненадолго отвлечь его от воспоминаний о счастливой парочке.  Бурда оказывается похожа цветом на яблочный сок и воняет спиртом хуже дешевого антисептика. Кейн не слишком разбирался в алкоголе, особенно крепком, но еще со времен студенчества знал, что пить на пустой желудок — плохая идея. И все же он залпом вливает в себя содержимое стакана.  Горло дерет невозможно, и из груди рвется кашель, который удается сдержать ценой огромных усилий. Но на минуту Кейну действительно удается забыть о том, что мужчина его мечты женат и счастлив в браке. Эту минуту все его мысли занимает лишь желание сделать хоть глоток свежего воздуха. Когда кислород поступает в легкие, а глаза перестает щипать от боли, наступает облегчение. Нет, Кейну не становится лучше: мысли о Королере все так же терзают его, а на душе все та же тоска, что и час назад. Но голова становится легче, а скрести в груди начинает чуть меньше.  Кейн заказывает еще стакан. И еще. И еще. В какой момент он напивается настолько, что начинает воочию видеть перед собой Королера — непонятно. Вернее, Кейн даже не слишком задается этим вопросом, ему стало все равно, что о нем подумают или что подумает он сам, еще несколько стаканов назад. Просто в какой-то момент, когда он поднимает голову, чтобы повторить заказ, сосед за барной стойкой приобретает слишком знакомые черты лица. Клочковатая борода и усы щеточкой, глаза голубые — такие, что почти теряются на фоне белка глаз. Острый кончик носа и мягкие скулы, точеная надбровная дуга и русые волосы. Разве что очки где-то потерял, а волосы собрал в хвост на затылке. Но это все равно он — его Грант Королер, тихий айтишник из C&A.  Кейн расплывается в глупой улыбке, любуясь на лицо, не спрятанное под длинной челкой. Красивый. Такой красивый, что мысли в голове путаются. Или это из-за алкоголя? А, неважно. Ничего не важно, кроме жилистых рук на барной стойке и возможности любоваться на профиль любимого человека. — Чего вылупился, мусор? — на мгновение иллюзия вздрагивает, и где-то на переферии сознания мелькает мысль о том, что Грант Королер не носит кожаннки и тем более берцы. Что мусором мог назвать только мешок в ведре для отходов. Что голос у него мягче, а около носа нет этой жесткой складки, которая придает ему надменное выражение. Но Кейн выпил пятый стакан яблочного виски, и яблочный виски говорил ему, что нужно срочно украсть Королера на танец, пока не вернулась его жена. — Танцуешь? — от алкоголя голос становится хриплым, и то, что Грант его услышал посреди этого гула — настоящее чудо. Брови мужчины чуть приподнимаются, а в глазах появляется какое-то странное выражение, которому Кейн затруднялся дать название. Что-то между голодным удавом и бешеной собакой. — Танцую. И дальше все, что мог вспомнить Кейн, походило на кадры со старой видеопленки. Вот они с Королером врываются на танцпол. Почему-то мальчишка на сцене больше не кажется безголосым. Музыка смешивается в адское месиво, и Кейн с трудом улавливает ритм. Грант танцует просто ужасно, Кейн еще хуже. Через десять минут у каждого из них болят ноги, но Кейну плевать. Он продолжает дергаться на танцполе: тело не слушается, ноги кажутся ватными, но так даже лучше. Потому что рука Королера лежит на его талии и придерживает, чтобы он не свалился в толпу подростков, организовавших нечто на подобие слэм-зоны. Щелчок затвора, новый кадр в воспоминаниях. Все тот же танцпол, но они оба сползли по стене, не в силах держаться на ногах. Королер успел заказать себе бутылку пива и теперь неспешно допивал остатки, сидя на полу. Кейн чувствовал, как прожигает его ногу чужое бедро, как по телу пробегает разряд, каждый раз когда Грант неосторожно задевал его плечом. В горле было нестерпимо сухо, а мир вокруг вело, будто они все еще танцевали на площадке. Но оторваться от чужого лица было невозможно. Особенно… от губ, приоткрытых после очередного глотка пива. Кейн поцеловал его первым. Неуклюже клюнул в уголок рта и тут же едва не свалился на него. К счастью Кейна вовремя ловят за шкирку, и уже в следующее мгновение Кейн чувствует чужой язык на своих губах. Щелчок, и вот они вываливаются из бара. Вернее, их вышвыривает из заднего выхода пара охранников. Королер так отчаянно матерится на одного из вышибал, что тот не выдерживает и дает ему в нос. Кейн пытается встать и помочь, но когда он доползает до места, где расселся Королер, оба охранника успевают скрыться в здании. Он рассеянно садится рядом с Грантом и пытается вытереть ему нос платком, но кровь не останавливается. Королер раздраженно отталкивает его руку и, притянув за воротник, жадно целует. Кейн чувствует чужую кровь во рту и отвечает с не меньшим пылом. Щелк — и вот они вваливаются в номер какого-то отеля, название которого Кейн не вспомнил бы и под дулом пистолета. На Королере уже нет ни куртки, ни футболки, а сам Кейн успел потерять ремень и, возможно, совесть. Он целует Королера по-собственнически, оставляя укусы на шее — в самых видных местах — чтобы все видели, кому тот принадлежал. Кейн царапает ему спину и выгибается навстречу. Он понятия не имеет, что делает и делает ли хоть что-то правильно. Но, кажется, Грант был в этом вопросе гораздо сноровистее. Кейн обнимает Королера за шею, стараясь притянуть его как можно ближе. Он кусает его щеки, шею, плечи, ключицы — все, до чего может дотянуться. Чужие руки скользят по его телу, обжигая одновременно и внутри, и снаружи, и Кейн не может выдавить из себя ни слова. Он горит. Пустота внутри оборачивается настоящей бушующей бездной, требующей больше, сильнее, быстрее. Бездна отчаяния, воспоминания о тоске и одиночестве кормят жадность Кейна, когда тот впивается ногтями в чужие плечи. Ему нужно еще, еще, еще! И Королер ему все это дает. Дает с такой охотой, с какой настоящий Королер никогда бы не стал.