Кедами

В теплом свете подмигивающих уличных фонарей постепенно отдаляется знакомый силуэт, а Сеня, как завороженный, не смеет отвести от него глаз, все еще ошарашенный произошедшим. Произошедшим поцелуем, ударившим в голову паникой: что будет, если отец, привычно наблюдающий за соседями по вечерам из любопытства нахваленного советского воспитания, увидел их недружеское соприкосновение, ощущением чужих губ оставшееся на собственных, сейчас неуверенно сжатых в напряженную линию? Сомнения скреблись кошками на душе, не отпуская до самой двери квартиры, где через железную ограду от коридора, заваленного колясками и детскими велосипедами, слышался балагам маминых звенящих кастрюль и папиных подстебывающих комментариев. Отец, по натуре человек честный и справедливый, выросший в тяжких деревенских условиях, никогда не упускал шанса сказать что-нибудь язвительное напоследок, прикрываясь шуткой, и убежать от тяжелой руки матери, за двадцать лет совместной жизни, свыкшейся с шутливым характером мужа. Потому он и полюбился многим мужикам на заводе – за прямолинейность и труд, помогающий общему делу, если быть точнее, заработку премии для всего отдела. Семен хотел бы быть на него похожим, но генетика интересная штуковина: не сложилось ни в отцовскую сторону, ни в материнскую. Сенина мягкотелость и слабохарактерность позволяли многим обманывать его и вертеть им, как хочется, и Дима, по мнению самого Бакина, устало закрывающего на два оборота за собою дверь, ничем от них не отличился. Как же все навалилось тучей, готовой разлиться горьким ливнем у него над головой, склонившейся к мягкой подушке на неаккуратно заправленной кровати. Покрывало небрежно скомкалось под ногами, жжением натертых мозолей отдающих неприятным ощущением снизу. Неудобные кеды и часовая прогулка с Димой справились с задачей на ура, запортачив все этим… ебаным поцелуем.. Весь аппетит пропал, чему удивляются родители, в частности отец, узнаваемый по двумя фирменным стукам в дверь. Сын никак не реагирует, пускает абсолютно все на самотек: горит сарай, гори и хата. Легкий стук, меняющий свое звучание на более настойчивый, и Николай входит без разрешения. В комнате, кроме мусора и учебников, разбросанных повсюду в идеальном лике нераскрытого ни разу за год учебного материала, валяется еще одно непонятное нечто: Сеня, в уличной одежде растянувшийся на постели и уткнувшийся лицом в подушку. «Химиков» раскатали всухую, а он так вообще весь матч старался ни одну шайбу не пропустить в ворота, что сам Бакин-старший своими же глазами видел на игре, впрочем, никогда не забывая про игры «Медведей» в их городе. А для выездных с соперниками который год подряд старается выбить автобус болельщикам, но не складывается. Ма-фи-я постаралась. Ни себе, ни людям, простым работягам с завода. Семенович застывает в дверном проеме, не понимая, что произошло с ним за столь короткий промежуток времени. Только сегодня перед игрой за обе щеки уминал свежеприготовленные пирожки с улыбкой до ушей с кем-то переписываясь по телефону. А вдруг, в этом и есть вся проблема? Какая-нибудь девочка обидела, но Сенька же не расколется, будет молчать, как партизан. — Сенька, сынок, ну что случилось? Чего ты приуныл-то? — Николай закидывает кухонное полотенце на плечо. Садится на кровать, еще день назад, слава богу, скрепленную по его инициативе, чтобы хрупкие ножки не разбегались по углам. Хоть кто-то занимается хозяйством в доме. Сынок ничего не смыслит, жена в бесконечных разъездах по стране, мотается туда-сюда неделями. — Все хорошо, пап, — мычит Сеня, сжимая пальцами подушку до побеления костяшек. Дыхание учащается: перед отцом стыдно, перед матерью, зашедшей в комнату по зову мужа: «Иди глянь, что с твоим сыном творится». Он ведь не гей, ни о чем таком и не думал, не подозревая, что в его окружении, в его жизни есть человек, промышляющий симпатией к нему, будучи сам парнем, человеком его же пола. С детства в школах с презрением рассказывают о таких, «неправильных», плюются им в спину и шпеняют, как последних отбросов общества. Учителя их игнорируют, не предпринимая никаких попыток защитить пострадавших от сплетен. Бакин вспоминает об этом по примеру из своей школы: мальчик, про кого расплели слухи о нетрадиционной ориентации, не выдержал, перевёлся в другой город, куда вспешке переехали его родители. Подольск - маленький город, и здесь обсуждать друг друга за спиной явление естественное, но тем не менее, пугающее возможностью оказаться объектом мерзких разговоров. — Вижу я, как хорошо. Мать, накрывай на стол, буду сына кормить, — Николай, недовольно шлепнув парня по ноге, дернувшейся под звонким касанием ладони, выходит из комнаты под ручку с Зоей Михайловной, тут же начавшей шуршать на кухне хлебом и ложками в кастрюле сваренного куриного супчика. В животе урчит, но он не пошевелился ни на разу за этот тридцати минутный марафон лежания на кровати с мыслями обо всем. О хоккее, о вратарской форме, которую в охапку с остальной должны будут перешивать по приказанию Калинина, рукой махнувшего на их внешний послеигровой видок, о Диме Щукине. Дима – хороший вратарь, надёжный приятель, умный областной олимпиадник, хороший друг и, наверное, замечательный, заботливый парень, знающий как ухаживать за девушками(и парнями, походу, тоже), по рассказам его самого в ледовом буфете за тесным столиком. А у Сени за плечами неловкий поцелуй с Ритой, в котором они лязгнули зубами и столкнулись носами, и безбилетный проезд, подтолкнувший их к знакомству. Рита такая же хорошая девочка, красивая со своим нестандартным подходом к стилю и отношениям, но что-то не то: с ней он осторожен и бдителен, не сделал ли что-то не так, забывшись в активном разговоре. С Димой об этом задумываться нет времени, ибо в горячем обсуждении последних матчей в америке, они не замечают, как летят часы пролёт. Фильм отечественного производства они смотрели через раз, пропуская мимо ушей шиканье остальных смотрящих, чтобы поговорить о чём-то или посмеяться с глупых сцен «произведения». Блять. Кажется, он влюбился. И далеко не в Риту, разрывающую телефон беспокойными сообщениями. Он поднимается с мебели, по-родному скрипнувшей и, едва-едва перешагивая порог комнаты, покидает её, опираясь о косяки. Мать, протирающая руки полотенчиком, видит, как сын через силу плетется на кухню и садится за кухонный стол. Рука, обхватившая пальцами металлическую ложку, подрагивает, утомленно падает на стол, пока прибор плюхается в суп, разбрызгивая его по выбеленной скатерти. — Коля, да у него жар! Звони Макееву, ни на какую тренировку он не пойдет! Довели ребенка! — ревет и метет мать, как только ладонь прикладывается к горячему лбу Сенечки, прихлебывающего бульон. Тот непонимающе мотает головой, отказываясь принимать домашний арест, предначетывающий участь дышать над картошкой и пить мерзопакостные лекарства. Еще и тренировку пропустит, класс. — Как это не пойдет? — вскидывает руками Коля. В его простецкой голове, с детства болеющей за наших, сначала советских, а теперь и российских, не укладывается, как это так, что сын, которого он собственноручно привел в спорт пропустит тренировку? Ан нет, не видать этого. — Всё он пойдет… смотри, здоров, как бык! — Николай без церемоний трясет Сеню за плечо, демонстрируя, как тот с его заторможенной реакцией и расплывающимся взглядом, «здоров». — Я сказала: не пущу! — гневно хмурит брови Зоя Михайловна, норовясь обоим «хоккеистам» выписать парочку штрафных уже родным полотенцем. — Мам, ну почему не пойду?.. — заедая хлебом, протестует Бакин-младший, пока из коридора не раздаётся: «Ало, Сергей Петрович! Меня слышно? Сеня завтра не придет на тренировку. Заболел, ей богу! Говорил же ему по вечерам без кофты не шляться». Хочется с головой зарыться в землю, как страус, и не высовываться из нее, пока весь шум не прекратится до единственного журчания холодильника на кухне. — Ты с кем гулял? — с подозрением в голосе допрашивает мать, забирая из-под клюющего носа Сенечки пустую тарелку. — С Димой.. — С каким еще Димой? — — Щукиным… — нехотя отвечает Бакин, морально приготовившись к тираде поспешившего на знакомое имя отца о мафии и как городской хоккей устроен изнутри с бесконечными подкупами-взятками. — Так вот оно что! Сам в «Химики» перешёл, так тебе мстит, что ты главным вратарем встал! Ну ма-фи-я, самая настоящая… — Пап, — сын поднимается из-за стола и, недопивая остывший чай с дольками нарезанного лимона, уходит из кухни в настроении еще хуже, чем было до встречи с родителями. Дима бредово поступил, но и он не намерен выслушивать, какой Щукин плохой и почему предатель команды. Рассказал на свою голову, теперь страдай. Впервые усаживается за компьютерный стол, вздрогнув, когда доносится звук уведомления из ВКонтакте. «Ты как? Прости, если я поторопился…» «Сень?» «???» «Ладно, я тебя понял»

***

Тренировка окончилась вполне удачными бросками в ворота второго вратаря, сегодня по полной нагруженного, благодаря отсутствию Семёна. Отчитался перед Макеевым, а перед капитаном команды, скинувшим сумку на кровать, разбирать форму и разминать затекшие мышцы, не удосужился. Авторитет в команде так и блещет, браво, Егор. Дмитрий, читающий что-то заумное на языке древних физиков, расписавших учебник в его руках от начальной страницы и до разломившейся корки, отвлекается на минутку – посмотреть на вернувшегося брата и так уж быть поинтересоваться хоккейными делами косолапых. Тот, будто с плеч упала огромная груда вулканических камней, делится всеми накопившимися претензиями к команде. Базовый набор русского человека: лишний раз промолчать в настоящем, а родному и проверенному человеку вывернуть душу в будущем. Их взаимоотношения странным образом улучшились или по крайней мере стали более стабильными, чем сильно обрадовали маму, насытившуюся перепалками между сыновьями. — … Семёна не было на тренировке. Заболел, не знаю, насколько, — вскользь упоминает Егор и всецело поглощает порцию внимания от Димы, странно зашевелившегося на кровати. — Семёна не было на тренировке? — Ну да, не было, а что? — Да так, ничего…

***

Месяц выходит мучительным долгим. Кости ломит от переполняющей уставшее тело боли, и Андрей с томным вздохом стискивает челюсть до странного скрипа, падая лицом в учебные конспекты по административному праву, штрафы и полагающееся ему не единожды изъятие прав за нарушение правил. Всему виной депрессивного состояния, из которого он не выходит последние три дня, стал конфликт с капитаном, переросший в полноценную ненависть на льду с рвением вытеснить друг друга из команды. Стычка, на этот раз физическая на кулаках, и вынудила Кисляка собрать свои вещи и благородно уйти первым под уговоры парней перестать корчить из себя гордого. Понимание одолженных конспектов, написанных рукой хорошей подруги в спешке записать всю речь преподавателя, совершенно не давалось уму, занятому размышлениями о том, что же произойдет, если до Егора дойдут подробности его личной встречи с девушкой того, помимо глупого флирта, о котором какая-то крыса команды решила доложить. Он отодвигается на стуле от стола, усыпанного учебными пособиями, и подходит к окну, выглядывая через стекло на оживленную улицу. Недалеко располагается городской парк имени Максима Горького, написавшего великую легенду о Данко, пожертвовавшем своё сердце на благо близких для него людей. Плевать, что они пренебрегли его поступком, суть совсем не в этом: в том, что Кисляк никогда бы так не поступил. Из эгоизма, о каком говорил ему отец еще в подростковом возрасте, видя, в кого медленно, но верно превращается его целеустремленный сын, горевший хоккеем. Кислый усмехается, потянувшись приоткрыть форточку, впустить вечерний мерзлый воздух бродить по квартире и остужать его перегревшиеся нервы, если бы не звонок в дверь, который выводит его из мыслей с дрожью всего тела, почувствовавшего весенний холод. Он идет открывать в ожидании увидеть кислую мину отца, рассказывающего про Яночку и рабочие дела, отнюдь неинтересные Андрею, чьи беды почти никогда не волновали родителя, если напрямую не касались важнейшей репутации семьи. М-да, парень уже торопится накрыть уши ладонями и запрокинуть голову назад, чтобы смотреть в потолок, подальше от прожигающего отцовского с оттенками вселенского осуждения за все, что угодно. Качества и поступки, которые его устраивали, буквально на пальцах пересчитать, и то на одной руке. Но за дверью никто иной, как улыбающийся Саша Костров с плотно перевязанной рукой. — Саня? — Андрей удивленно хлопает ресницами, моргнув пару раз точно, чтобы убедиться в реальности увиденного. — Костёр? — Привет, — все с той же улыбкой здоровается Саша, по приглашению хозяина, отступившего на шаг назад, проходя в квартиру Кислого. — Проходи. Здарова-а-а! — тянет он, накидываясь с объятиями на заглянувшего к нему друга. Тот дергается, ощутив слабую боль в плече, особенно при таком-то сжатии в объятиях. — Ну всё-всё… — Кого-кого, а тебя я здесь точно не ждал, — не может нарадоваться Андрей и за здоровое плечо аккуратно подталкивает застывшего Кострова пройти подальше, на кухню, соединенную одними и теми же стенами с залом, где продавленный диван, экстренно требующий новой обивки, не меньше стола заваленный учебниками, красовался в центре комнаты. Туда и заваливается Саша, ожидающий когда Андрей оторвется от сковородки, выковыривая яйца и подсаливая их сверху через солоничку. — Да я сам не думал, что приду к тебе, — Саша держит паузу, оглядывая с ног до головы друга с тарелкой приготовленной яичницы, — но узнал, что ты для меня сделал. — Самойлова накапала? — выпускает усмешку Андрей, выдыхая весь стресс, наложившийся на душу за этот отрезок времени, — ну вот что за семья, язык за зубами не держится… — Да ладно, Андрюх, спасибо тебе.. — гость принимает тарелку из рук хозяина квартира, присевшего рядом на софу, где напротив стоял журнальный столик с включенным ноутбуком и какой-то хоккейной игрой на экране. Саша притягивает стеклянный стол за край, вглядываясь в период и количество забитых шайб. — Будем смотреть? — Да за что спасибо? Все равно не получилось, — Андрей со своей тарелкой и невыносимым скрежетом вилки подбирается так, что их ноги соприкасаются, но для парня, увлеченного просмотром хоккея, это ничего не значит. А вот Саша смущается, — конечно будем, ты че? Смотри, у них вратарь никакущий.. — Ну все равно спасибо… А почему ты из команды ушел? — прерывает обсуждение вратаря Саня и ловит на себе взгляд, полный ступора и непонимания, откуда он знает, — мне пацаны рассказали.. Это из-за Маринки? — Знаешь, может из-за нее, а может и из-за меня, Сань, — задумчиво отвечает Андрей и кликнув на стоп, продолжает объяснение, каким боком вывалился за борт «Медведей», — лучше бы ты меня тогда сдал, раскрылось бы раньше, не вышло бы… всего этого, — он взмахивает руками, неаккуратно роняя вилку на пол, — перед финалом, — и наклоняется за ней. — Самому противно… — Забей, Кислый. Я поговорю с Егором. Баба не повод разрушать команду, — отчеканивает Костров, задумываясь над сказанным. А как они боролись за Яну? А стоила ли она того? «Блять, нет, Саша, она твоя девушка, ты имеешь права так о ней говорить» – осекает он себя, повернувшись на Кисляка. — Насчет вратаря ты прав. Дыра конкретная… — И я о том же, Костер, — рука Кислого падает на Сашино плечо, прижимая к себе в те же объятия, и Костров расслабляется над натиском согревающей ладони. — Ты за кого болеешь? — Где наших больше, — хмыкает брюнет, откинувшись на спинку сиденья. Хоккей вещь интересная, а вот сон, которого он так и не достиг в поезде, куда приятнее. Саша, физически не сдерживаясь, прикрывает глаза и опускает голову на плечо Андрея, заметившего сон товарища не сразу. Когда второй период закончился перерывом, и он захотел что-то сказать про сильную игру двух команд, но приостановил громкий говор. Выбраться и не разбудить невозможно, значит… Кисляк улыбается и щелкая по ноутбуку, закрывает его крышку аккуратным движением свободной руки. И ни о чем не думая, поудобнее пристраивается рядом, смотря в потолок, пока сам не засыпает, досчитав овец до пятидесяти. Вот и прошла бессонница.