Глава 30. «Судьбой предназначенный»

Чжан Цилин молча смотрел на него. В глазах его была лишь открытость. — Да, — признал он. У Се замолчал. Он машинально отвёл взгляд и уставился в свой стакан. В воздухе повисла неловкость. Может, он и сам уже догадывался, потому удивления не было. — Столько усилий — и ради чего? Если тебе нужен был просто трофей, то это того не стоило. — Ты не трофей, — ответил он быстро и твёрдо. — А кто? — У Се снова поднял голову, в глазах горечь. — Омега со сверхвысокой совместимостью, редкий, к тому же добавляющий сотрудничеству веса? У Се и сам не понимал, почему он так злится. Это была не столько злость, сколько… обида. Он, в общем-то, всё чувствовал — всё это было слишком гладко, но он просто не хотел думать. Или, может, ему нравилась эта игра. До тех пор, пока эти цифры не легли на стол, сорвав последний покров. Чжан Цилин смотрел на него, не отвечая. Может, он знал, что У Се и сам догадывается. Но это молчание бесило У Се ещё больше. Он знал: если бы Чжан Цилину нужна была просто омега, он бы не стал так заморачиваться. У него была масса возможностей отметить его — и постоянно, но он сдерживался. И всё время подчёркивал свободу выбора У Се; он знал, как того тяготит его вторичный пол, и специально берёг его самолюбие. Но он злился. Он просто злился. Неужели всё из-за этих 99,7%? Только из-за физиологии? Злость уже готова была выплеснуться обидными словами, когда взгляд его случайно упал на шею Чжан Цилина, на тот самый след от укуса. Который он оставил, когда сорвался. Корочка с ранки ещё не отпала, кожа вокруг покраснела. Все вопросы и гнев У Се застряли в горле. Этот след, казалось, отпечатался у него в сердце, обжигая. Он знал: ни один альфа не позволит тронуть то место, символ своей силы. Это форма подчинения, а для некоторых альф — даже унижение. Но этот альфа, стоящий на вершине власти, позволил ему, омеге, отметить себя. Разве это просто расчёт? Какой расчёт требует такого? Бессильная злоба на самого себя захлестнула его. Он злился на Чжан Цилина за его просчитанность, злился на себя — что, видя всё это, всё равно тонул, злился на эту чёртову совместимость, злился на свою собственную вовлечённость. В голове был хаос. Ему нужно было побыть там, где его не коснётся влияние Чжан Цилина, чтобы успокоиться. — …Мне нужно побыть одному, — У Се резко встал, голос сел. Схватил куртку и направился к двери. Чжан Цилин не стал его останавливать. Только спокойно сказал в спину: — У Се. Шаги замерли, но он не обернулся. — Я никогда не считал тебя разменной монетой, — тихо, ровно сказал Чжан Цилин. — У Се, ты — это просто ты. Спина У Се застыла. Он глубоко вздохнул, пытаясь справиться с эмоциями. Разум и чувства рвали его на части, на миг даже захотел остаться. Но в конце концов он закрыл глаза, взял ключи и вышел за дверь.

***

У Се переехал в свою квартиру. В родовой особняк он не поехал — не хотел, чтобы дяди видели его в таком состоянии. Чжан Цилин не препятствовал. Только после его ухода рядом появился Чжан Хайся и передал короткое сообщение: «Подавители не используй, в любой момент можешь вернуться». И маленький флакон — экстракт феромонов Чжан Цилина. — Третий младший господин, колоть это больно, — улыбнулся Чжан Хайся. У Се посмотрел на флакон. В душе всё смешалось. В конце концов, раздражённо сунул его в карман и захлопнул дверь. Чжан Хайся, сунув руки в карманы, посмотрел на закрытую дверь и беззвучно усмехнулся. Потом развернулся, открыл дверцу машины, сел на пассажирское сиденье и, помахав перед носом водителя только что стащенными ключами, сказал: — Есть хочу. Поехали.

***

У Се пытался вернуться к прежней жизни: побольше спрея, работа, рукописи, никаких вечеринок — чтобы никто не учуял его состояние. Но без феромонов альфы со сверхвысокой совместимостью, на постоянном контакте с чужими запахами, его собственный сбой только усугубился. Температура скакала, внезапно кружилась голова, по ночам — невыносимая пустота и жар, терзающие нервы. Железа горела и даже начала побаливать, постоянно напоминая о том, чего он лишён. Он посмотрел на флакон с экстрактом, но убрал его обратно в карман и вколол полдозы старого, запасного подавителя. Но вместо привычного облегчения накатили тошнота и дикая головная боль, а феромоны, словно раздражённые, заволновались ещё сильнее. Вся спальня пропахла перезрелым, приторным до оскомины персиком. Он стоял на коленях у раковины, его рвало. Он посмотрел в зеркало на своё жалкое отражение, и в душе поднялись глубокое бессилие и печаль. Он просто упрямился. Упирался против Чжан Цилина, против этих 99,7%, против самого себя. Он во что бы то ни стало хотел доказать: без Чжан Цилина, без этой чёртовой совместимости он может контролировать своё тело и свою жизнь. Он скорчился на диване, закрыл глаза и терпел, стиснув зубы. Спина взмокла, его трясло. Он натянул плед, пытаясь найти в нём хоть каплю безопасности, но в пледе не было того холодного запаха, только его собственный, приторный. Пустота внутри ширилась, сильнее, чем когда-либо, требуя, моля о единственном источнике успокоения. Дрожащей рукой он достал из кармана флакон, представил этот знакомый запах, эти бескрайние снега. Но в конце концов, стиснув зубы, так и не открыл его. Он не хотел сдаваться. Вскоре, обессилев, он провалился в тяжёлый сон. Сознание плыло, и сквозь дрёму он, казалось, снова почуял тот манящий запах снежных гор. На лоб легло что-то прохладное, приятное, он хотел прильнуть, но даже пальцем не мог пошевелить. — Сяогэ… — прошептал он.

***

Чжан Цилин смотрел на спящего на диване омегу. В пепельнице у его руки — горы окурков, под глазами тени — и так ясно, что дела плохи. Даже тот жирок, что он с трудом наел, опять сошёл. Чжан Цилин потрогал — рёбра у У Се торчали. Он знал, какой У Се упрямый. Но это должен был решить он сам. Чжан Цилин сдерживал феромоны, чтобы У Се не проснулся и не стал ещё больше артачиться. Он вдохнул этот приторный, до тошноты сладкий персик, подумал и, придерживая лицо У Се рукой, наклонился и поцеловал. Одна из самых концентрированных форм феромонов — слюна. Он разомкнул его губы и проник внутрь. Во рту У Се тоже пахло персиком. У Се во сне тихо замычал, но тело, видимо, узнало источник облегчения, и он сам прильнул к нему. Чжан Цилин одной рукой поддерживал голову У Се, другой гладил его по спине. В тишине комнаты слышался только влажный звук поцелуя. Снежные горы окутывали персик, они сливались воедино. Только когда разгладились морщинки на лбу У Се, а дыхание стало ровным и глубоким, Чжан Цилин отпустил его.

***

Утром У Се проснулся на диване. Тело всё ещё ныло, но не так тяжело, как раньше. Он удивлённо потёр шею, не успев додумать мысль, как зазвонил дверной звонок. На пороге стоял Чжан Хайся с документами и завтраком. Он заметил, что лоб У Се покрыт испариной. Персиковый запах в воздухе хоть и слабый, но какой-то… ненормально приторный. А ещё — едва уловимый, но отчётливый запах их главы клана. «Ну и ну», — мысленно вздохнул Чжан Хайся. Ладно, с него, с этого столетнего дерева, которое только сейчас зацвело, что взять? [1] — Третий младший господин, — Чжан Хайся вздохнул, налил стакан тёплой воды и поставил перед ним. — И зачем вы себя мучаете? — Брат Хайся, если вы пришли уговаривать, то не надо. Чжан Хайся мягко улыбнулся, настаивать не стал. Разложил завтрак — всё лёгкое, удобоваримое. У Се сегодня, кажется, ел лучше. Они за едой обсуждали дела. Чжан Хайся, как бы невзначай, поправил ворот свитера, и на его шее, на самой железе, открылся след укуса — ещё с корочкой, глубокий, видно, что кусали сильно. У Се посмотрел на этот след. И так понятно, чья работа. Чжан Хайся заметил его взгляд, усмехнулся. В свежем морском бризе мелькнула нотка тяжёлого уда. Он поправил ворот: — Третий младший господин, клан Чжан со стороны, может, и кажется чопорным, с жёсткой иерархией. Но за закрытыми дверями — обычные люди, со своими страстями. За внешним часто скрывается совсем другое. — Некоторые границы, только переступив, понимаешь, что они не так уж и страшны. Чжан Хайся и Чжан Хайлоу. Смогли дойти до такого? Это переворачивало всё его представление о клане Чжан как о закостенелом, мрачном месте. А Чжан Цилин? Какую роль играл он? За этим его «да» тоже крылась такая же, не для всех, упёртость? — Наши дела глава клана не мог не знать. Он молча отбивал от нас все нападки старейшин, но ни разу не обмолвился. Хайлоу тоже не знает, чуть с ними не подрался. Третий младший господин, глава клана — он такой. Может, методы не самые гладкие, но цели у него всегда чистые. У Се отложил ложку. Вздохнул. Это было в духе Чжан Цилина — всё делать молча, не требуя благодарности. — Спасибо, брат Хайся. — Не за что. У главы клана языка нет, я за него. — …

***

Чжан Хайся ушёл. У Се сунул руку в карман, нащупал маленький флакон. Помолчав, достал его, открыл и осторожно поднёс к носу. Мгновенно в нос ударил густой, как лавина, запах. У Се вдруг понял, как он соскучился по этому запаху. И по его хозяину. Он очень скучал по Чжан Цилину. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

***

Чжан Хайлоу тоже заходил несколько раз — всё такой же развязный, с дьявольщиной в глазах. У Се замечал у него на шее такой же пластырь, и взгляд его становился ещё сложнее. Чжан Хайлоу, кажется, это просекал. Однажды, с сигаретой в зубах, он невнятно усмехнулся У Се, и во взгляде его читалось: «Ты понял». У Се от этого почему-то становилось ещё паршивее.

***

Когда пришёл Толстяк, он просто офигел от его вида. — Ни хрена себе, Наивняшка! Ты как умудрился себя до такого состояния довести? — Толстяк обошёл его кругом, принюхался. — От тебя несёт, как от тухлого персика! Ты чё, не в себе? У Се зыркнул на него, но промолчал. Толстяк, на удивление серьёзный, усадил его на диван: — Говори другу, что случилось? Поссорился с Сяогэ? Или подавители уже не работают? Под натиском Толстяка У Се выложил всё: и про 99,7%, и про разговор с Чжан Цилином. Толстяк выслушал, помолчал, потом хлопнул себя по ляжке: — И это всё? Наивняшка, ну не дури! Ты что, сам с собой воевать решил? Он отпил чай: — Ну да, он просчитал. Но ты сам себя спроси, чего он от тебя хотел? Денег? Власти? Или запереть тебя и отметить? Нет же? Человек столько сил потратил, столько всего замутил, чтобы тебя и твою семью прикрыть, и при этом ещё и твоё самолюбие берёг. Да, методы не самые честные. Но результат? Он тебе навредил? — Ты сейчас упрямишься, себя мучаешь — потому что он тебя обманул? Или потому что… — Толстяк прищурился. — Что тебе на самом деле обидно: что ты оказался просто частью «судьбы»? Что ты не такой уж и особенный? Слова Толстяка вонзились в самое сердце. У Се, как ошпаренный кот, вскинул голову, хотел возразить — и не смог. — Хватит дурить, Наивняшка, — Толстяк говорил уже серьёзно. — Какая разница, из-за процентов этих или потому что ты — это ты? Важно, что он делает сейчас — это то, что тебе нужно? Это хорошо для тебя? А если ты себя сейчас добьёшь, спалишься — вот тогда будет полный абзац, понял? У Се не нашёлся, что ответить. Толстяк попал в точку — в то, что он сам боялся признать. Не потому ли его бесит эта цифра, что она делает его чувства такими… предопределёнными, лишёнными его собственного выбора? — Я… — У Се открыл рот, но только потёр виски. — Толстяк, у меня в голове каша. — И правильно! — Толстяк снова хлопнул себя. — Значит, не всё равно! Безразличный человек — хоть просчитывай его, хоть нет, хоть сто процентов совместимости — плевать. А ты сейчас паришься именно потому, что это Чжан Цилин! У Се молчал, не отрицая. Толстяк вздохнул, смягчился: — Наивняшка, послушай друга. Не лезь в бутылку. — Ладно, хватит об этом, — У Се не хотел продолжать. — Что по тому делу, что я просил, есть новости? — Есть, — Толстяк привык к его манере уходить от разговора. — Тот альфа из окружения Чжао, которого ты просил проверить, — странный тип. Похоже, его как-то модифицировали, феромоны у него были нестабильные. Но после той яхты он как сквозь землю провалился, все следы подчистили. Сам Чжао тоже рта не раскрывает. Чую, тут что-то серьёзное, может, у нас есть ещё ниточки, до которых мы не докопались. Я велел продолжать. У Се нахмурился. Модифицировали? — И ты прав, этого альфу, похоже, лепили с тебя. Запах, повадки, манера держаться… Я аж мурашками покрылся, когда копал. Хрен знает, кому это надо и зачем. Ах да, ещё выяснил: этот тип на яхте заходил в каюту Чжан Цилина. Примечания переводчика [1] «Столетнее дерево зацвело» (百年老树开花, bǎi nián lǎo shù kāi huā) — китайская идиома, иронично означающая, что человек очень поздно (или впервые) проявляет чувства или интерес к чему-либо.