Глава 35. Аромат туши и османтуса (Бонусная глава: Чжан Хайкэ)

Чжан Хайкэ был двоюродным братом Чжан Цилина. Очень-очень давно, ещё в старом особняке на северо-востоке, он впервые увидел Чжан Цилина. Тогда тот был просто маленьким карапузом с каменным лицом. С соплями, в капюшоне, он усердно тренировался. Чжан Хайкэ, человек душевный, видя этого малыша, вечно одинокого, захотел с ним поговорить. Он пытался подойти, протягивал леденцы на палочке, делился тайком припрятанными сладостями, тараторил о забавных случаях снаружи, о том, как играют другие дети в клане. Но Чжан Цилин почти не обращал на него внимания. Что бы Чжан Хайкэ ни говорил, он только молча слушал, максимум кивал. Позже Чжан Хайкэ понял: это было не равнодушие, а оцепенение от слишком рано свалившегося на него груза. Чжан Цилин принадлежал к главной ветви, не то что Чжан Хайкэ из побочной. Кровь Чжан Цилина была особенной, и за неё боролись разные группировки. Детство Чжан Цилина прошло в клане Чжан, полном интриг и борьбы. Он видел слишком много грязного. Когда Чжан Хайкэ снова встретил Чжан Цилина, тот был уже далеко впереди. Внутри клана было множество фракций, строгие правила. Старейшины-консерваторы насильно усадили Чжан Цилина на место главы клана, и теперь Чжан Хайкэ должен был смотреть на него снизу вверх. Но дитя, усаженное на этот тяжёлый трон власти и ответственности, было окружено сородичами, полными алчных взглядов и тайных замыслов. Те старейшины, что выглядели добрыми и милостивыми, снаружи почитали, а за спиной не жалели палок в колёса. Урезали содержание, намеренно создавали трудности на тренировках, связывали по рукам и ногам формальностями, даже подбивали других детей травить его… Все они хотели крепко держать в руках этого юного главу, сделать из него послушную марионетку. Чжан Хайкэ не мог на это смотреть. У него, может, и не было такой особой крови, как у Чжан Цилина, но у него было сердце, способное отличать добро от зла, и упрямый характер. Ему были противны лицемерные старейшины, и он жалел этого молчаливо сносящего всё брата. Однажды, после того как Чжан Цилина за провинность на тренировке наказали стоять на коленях на ледяном ветру, Чжан Хайкэ наконец взорвался. Он при всех возражал старейшинам, хоть они и разнесли его в пух и прах, но он твёрдо встал рядом с Чжан Цилином, отряхнул с него снег, надел на него свой шарф, шапку и перчатки. Он взял его за маленькие, замёрзшие до костей ручки. Чжан Цилин поднял голову и посмотрел на Чжан Хайкэ. Это было первое выражение лица, которое Чжан Хайкэ увидел у него за всё время знакомства. То выражение Чжан Хайкэ запомнил на всю жизнь. С тех пор он встал рядом с Чжан Цилином. Это было нелёгкое решение. Оно означало, что он сам влез в борьбу за власть, что стал для многих бельмом на глазу. Поначалу жилось несладко. Побочная ветвь, к которой принадлежал Чжан Хайкэ, подверглась негласному давлению, ресурсов выделяли меньше, некоторые из близких сородичей стали отворачиваться. Но он ни разу не пожалел. Он стал тенью Чжан Цилина, отводил от него ненужные неприятности, решал кучу мелких дел. Он твёрдо, молча, неизменно стоял рядом с Чжан Цилином. Он своими глазами видел, как тот маленький карапуз с соплями мучительно рос. Видел, как он менялся, как ум его становился всё глубже. Видел, как от растерянности и молчаливого терпения он стал невозмутимым, а потом — как одного его взгляда стало хватать, чтобы заставить замолчать старейшин с их тайными замыслами. Он больше не нуждался ни в чьей защите, он сам стал тем, на кого можно опереться. Чжан Хайкэ неотступно следовал за ним, из Северо-Востока в Гонконг, от зелёного юнца до незаменимой правой руки. Постепенно рядом с Чжан Цилином появилось много людей: Чжан Хайся, Чжан Хайлоу, Чжан Цяньцзюнь… Чжан Хайкэ с радостью смотрел, как вокруг той одинокой, замерзающей в снегу фигуры собирается всё больше народу. Он стал главным управляющим Чжан Цилина, решал дела внутри и снаружи клана. Посторонним казалось, что он — самый преданный пёс Чжан Цилина, что он делает, что скажут, безропотно. Но Чжан Хайкэ знал: это не так. Чжан Цилин никогда не смотрел на него как на подчинённого. Он прислушивался к его мнению, уважал его личные границы, всегда защищал и никогда не кичился перед ним своим положением главы клана. Чжан Цилин помнил его вкусы, незаметно заботился о его семье. В глазах Чжан Хайкэ Чжан Цилин всегда оставался тем самым ребёнком, стоявшим на коленях в снегу. И он, сколько бы раз ни повторилось, снова и снова протянул бы ему руку. Между ними было молчаливое понимание — одного взгляда хватало, чтобы понять друг друга. Чжан Хайкэ понимал Чжан Цилина. Понимал усталость за его спокойствием, одиночество за самодисциплиной, понимал, что он вовсе не бессердечный. У Чжан Цилина было чуткое сердце, он не был бесчувственным чурбаном, просто не умел выражать эмоции. Чжан Хайкэ думал, что так будет всегда: Чжан Цилин будет как снежные горы — величественный, совершенный, но отгороженный от всего человеческого. Пока не появился У Се. Тот молодой господин из семьи У, словно луч солнца, ворвавшийся в ледяную пустыню, со своей полной прорех тайной, дерзко и умно вломился в их жизнь. Чжан Хайкэ сразу заметил в Чжан Цилине перемены. Такая тонкая забота, такие окольные пути, такие неуклюжие попытки сблизиться. Он видел, как Чжан Цилин расставляет сети, как У Се в них бьётся, и как глава, не говоря ни слова, убирает всё, что может ему навредить, идя ради него на открытый конфликт с консерваторами в клане. Он видел, как та луна перестала быть холодной, как вокруг неё засиял мягкий свет. Как старший брат, вырастивший Чжан Цилина, Чжан Хайкэ испытывал смешанные чувства. С одной стороны, он, как старый крестьянин, смотревший, как его старательно выращенная капуста наконец-то научилась сама подкапываться к чужой капусте [1], испытывал радость и любопытство. Радость от того, что у Чжан Цилина наконец появились человеческие желания и привязанности. Любопытство — кто же смог тронуть его небожителя брата. Он тайно наблюдал за У Се, прикидывая, достоин ли тот такого внимания. У Се и правда был умён и очень упёрт — вполне достоин. С другой стороны, он не мог не тревожиться. Слишком уж особенной была личность У Се: омега, притворяющийся альфой, чтобы унаследовать семейное дело. За этим стояли огромные риски и интересы, это не на словах решить. Плюс старые козлы внутри клана Чжан только и ждут повода. Чжан Хайкэ боялся, что эти строгие законы клана разобьют их, что эти отношения в конце концов ранят его брата. Иногда ночью, закончив все дела, Чжан Хайкэ садился один во дворе, смотрел на холодную луну в небе и медленно потягивал вино. Его мягкие феромоны, пахнущие тушью и османтусом, разносились в ночи. Тушь — ответственность и расчёты, османтус — нежность и забота. И тогда сзади почти всегда слышались лёгкие шаги. Чжан Цилин бесшумно подходил, садился рядом, молча брал другой стакан и наливал себе. Лунный свет падал на его спокойный профиль, делая черты мягче. Ночной ветерок нёс запах османтуса и снежных гор, они переплетались. Чжан Хайкэ приподнимал бровь, чокался с Чжан Цилином, и они так и сидели вдвоём, молча попивая вино. Никаких слов не нужно. Они и так всё понимали. Между ними были не отношения главы и подчинённого, а связь кровных родственников, семьи, доверяющих друг другу. Чжан Хайкэ залпом осушил стакан, посмотрел на молчаливого Чжан Цилина рядом, вспомнил того умного, но такого хлопотного молодого господина У, покачал головой и, улыбнувшись, поставил пустой стакан. Ладно, у каждого своя судьба. Что бы ни случилось, он будет стоять рядом с Чжан Цилином, как и много лет назад в тот снежный день. Примечания переводчика [1] «Капуста полезла к чужой капусте» (自家白菜终于学会主动去拱别人家白菜, zì jiā bái cài zhōngyú xuéhuì zhǔdòng qù gǒng biérén jiā bái cài) — китайская идиома, в оригинале она обычно звучит как «свою капусту рыл чужой кабан», где капуста — дочь, а кабан — жених. Здесь автор намеренно перевернула идиому: «капуста» (Чжан Цилин) сама полезла к чужой капусте (У Се). Чжан Хайкэ в шутку называет себя старым крестьянином, который вырастил капусту и рад, что та наконец проявила инициативу.