Глава 1.2

Створка тяжелой металлической двери поддалась с неохотным, глухим скрипом петель. Мамору переступил порог, и его тут же обдало душной, пульсирующей волной мужской раздевалки. Воздух здесь не просто стоял — он обволакивал легкие, словно влажный, липкий компресс, густой, как перекипевший кисель. Дышать приходилось агрессивным коктейлем: едкий ментол разогревающих мазей резал обоняние, безнадежно пытаясь перебить тяжелый, густой дух застарелого пота, резины и едкой хлорки, тянущейся от кафельных душевых кабин. Где-то в глубине помещения монотонно шипела вода, и гулом разносились грубые смешки переодевающихся парней, сопровождаемые звоном захлопывающихся жестяных дверец. Мамору отпустил ручку двери. На корне языка все еще отчетливо, почти приторно, оседал фантомный вкус ванильной глазури. В груди, где-то под самыми ребрами, заворочалось тягучее, царапающее чувство — крошечный, но методично ковыряющий изнутри коготь совести. Дискомфорт от собственной, пусть и мелкой, подлости заставил мышцы челюсти непроизвольно напрячься. Он живо представил растерянно моргающие глаза девчонки, обнаружившей пропажу, и сглотнул вязкую слюну. «Ладно, — мысленно одернул он себя, чувствуя, как по спине ползет первая, вызванная местной духотой капля испарины. — Завтра куплю ей два. Шоколадный с крошкой и ванильный. Надеюсь, эта сахарная бомба компенсирует моральный ущерб». Мозг, привыкший к четким схемам, быстро составил план математической компенсации вины, и зуд под ребрами слегка утих. В этот момент ткань брюк завибрировала, обжигая бедро коротким, настойчивым импульсом. Мамору выудил телефон. В полумраке помещения экран мазнул по лицу холодным неоновым светом. На дисплее висело короткое сообщение от Такеды: «Твоя спортивная сумка у меня. Жду у шкафчиков». Мамору двинулся вдоль рядов поцарапанного металла, уворачиваясь от летящих полотенец и брошенных на скамейки сумок. В самом конце узкого коридора из шкафчиков ярким, почти болезненным для глаз пятном выделялась вызывающе-красная синтетика. Такеда, их бессменный вратарь, как раз просовывал голову в горловину новенькой футболки «Манчестер Юнайтед». Ткань с тихим шелестом скользнула по его широким плечам, туго обтянув мощную грудную клетку и рельеф рук. Сидела она безупречно, подчеркивая фактурность спортсмена. — Ну как? Оригинал, между прочим, — Такеда расправил плечи и с нарочитой, широкой ухмылкой хлопнул себя по груди, прямо по эмблеме клуба. Звук получился гулким. Однако бравада продержалась ровно секунду. Массивная фигура вратаря вдруг как-то неуловимо сдулась, плечи неуверенно ссутулились. Ухмылка сломалась, сменившись нервным, сухим покашливанием. Такеда отвел взгляд, уткнувшись в облупившуюся краску на дверце шкафчика, а кончики его ушей, резко контрастируя со смуглой кожей, предательски налились пунцовым жаром. — Слушай, Ари... — голос вратаря дрогнул, потеряв привычный рокочущий бас, и снизился до хриплого полушепота. — А что насчет... ну, той новенькой? Накано Нино. Она же с тобой сидит. Какая она... вообще? Пальцы Мамору, уже расстегивавшие пуговицы школьной рубашки, замерли. Он с легким недоумением вскинул бровь, разглядывая товарища. Двухметровый гигант, способный без страха броситься в ноги нападающему, сейчас переминался с пятки на носок, словно нашкодивший ребенок. Эта патологическая, почти клиническая стеснительность Такеды рядом с девушками порой переходила все границы абсурда. — Нино? — Мамору фыркнул. Он наконец справился с пуговицами и стянул рубашку, ощутив спиной короткий холодок от гуляющего сквозняка. — Помнишь Сакуру-сенсея по биологии? Такеда рефлекторно напрягся. — Ту самую, что смотрит на нас поверх очков, как на инфузорий-туфелек, которых мучительно хочется смыть в унитаз вместе с микроскопом? — Мамору вытащил из сумки свою форму. — Вот возьми этот презрительный взгляд, умножь его на два, добавь розовые волосы, тяжелый парфюм и скверный характер — и получишь Нино в чистом виде. Он выдержал паузу, позволяя тяжеловесной правде осесть в сознании друга. — Мой тебе совет, бро, — голос Мамору стал суше и прагматичнее. — Присмотрись лучше к Ицуки. Той, с красными волосами из столовой. У нее хотя бы аппетит здоровый. Плюс перманентная катастрофа с учебой — это же отличный повод предложить помощь. Накормил, помог с уравнениями, и контакт налажен. Никакой лишней драмы. Такеда озадаченно почесал затылок. Его крупная ладонь с силой прошлась по коротким волосам, выдавая явное нежелание принимать столь циничный, лишенный романтики анализ. Иллюзии больно разбились о железобетонную логику Мамору. — Ладно, проехали, — пробормотал вратарь, поспешно цепляясь за возможность сменить некомфортную тему. Его взгляд уцепился за черно-белую ткань в руках друга. — Лучше скажи, ты когда эту футболку стирал в последний раз? Он ткнул толстым пальцем в застиранную форму Мамору. На спине потрескавшейся от времени краской значился десятый номер и фамилия "Дибала". Ткань местами выцвела, потеряв первозданный лоск. — Ты из этого Дибалы вообще вылезаешь? Спишь тоже в нем? — уже увереннее усмехнулся Такеда, возвращая себе привычную добродушную наглость. — Завидуй молча, — уголки губ Мамору дрогнули в ответной, скупой полуулыбке. Он привычным, почти ритуальным движением натянул форму. Знакомая мягкость старой ткани коснулась кожи, и раздевалка с ее запахами и разговорами начала отходить на задний план. Мамору поднял руки к лицу и осторожно, кончиками пальцев, снял очки. Мир вокруг мгновенно потерял резкость, углы сгладились, а яркий красный цвет футболки Такеды расплылся акварельным пятном. Щелчок жесткого футляра, в который легли линзы, прозвучал как удар метронома — время болтовни вышло. Перехватив запястьем черную, тугую резинку, он собрал непослушные пряди в плотный пучок на затылке. Резинка стянула волосы с легкой, привычной болью, оттягивая кожу на висках. Зрение оставалось расфокусированным, слегка размытым по краям, но для игры на зеленом газоне этого было более чем достаточно. Там ему не нужно было читать чужие эмоции — только чувствовать ритм поля и траекторию мяча. Стоило переступить порог и оставить позади спертый дух раздевалки, как в легкие ворвался пронзительный, почти хмельной аромат свежескошенной травы, перемешанный с густым, тягучим запахом разогретого на солнце резинового покрытия. Поле Асахиямы буквально утопало в золоте предзакатного солнца; лучи, низкие и дерзкие, били в глаза, заставляя Мамору щуриться и привычно анализировать плотность теней на газоне. Он коротко, одним лишь движением подбородка, поприветствовал тренера и перешел на размеренную трусцой. Мерный ритм бега по дорожке обычно помогал привести мысли в порядок, но сегодня в голове набатом стучало всего одно слово: «логистика». Мать произнесла его за завтраком так буднично, словно речь шла об инвентаризации на складе, а не о его жизни. Что именно скрывалось за этой холодной, деловой формулировкой? Переезд? Смена школы? Или очередная попытка «оптимизировать» его свободное время, в котором футболу отводилось все меньше места? Семьдесят пять метров — короткая дистанция, едва хватающая на то, чтобы разбередить тревогу, но слишком малая, чтобы найти ответ. Его уединение было бесцеремонно нарушено. Справа послышался пружинистый, почти балетный шаг. Такеши — капитан, чье присутствие на поле всегда сопровождалось невидимым сиянием обожания и легким шлейфом дорогого парфюма, который умудрялся не выветриваться даже во время тренировок. Идеально уложенная челка «золотого мальчика» не дрогнула даже от встречного ветра, а его улыбка, ослепительно-белая и пустая, вызывала у Мамору лишь зудящее желание плотнее сжать челюсти. — Неплохо бежишь, Ари. Технично, — Такеши поравнялся с ним, едва дыша, словно бег для него был не физическим трудом, а легкой прогулкой. — Но, знаешь, в большом спорте, как и в жизни, главное не темп. Главное — умение забивать. В нужный момент и в нужные ворота. Он театрально вздохнул, и в его движении, когда он полез в карман шорт, было столько наигранной случайности, что Мамору внутренне напрягся. Экран смартфона вспыхнул в тени ладони Такеши. Там, в самом верху списка контактов, заботливо помеченная кокетливым розовым сердечком, красовалась строчка: «Нино <3». Мамору едва не споткнулся, его стопа на долю секунды потеряла опору, прежде чем он восстановил равновесие. Перед глазами тут же всплыло лицо Накано в классе — ледяная маска, колючий взгляд и тонкие пальцы, нервно поправляющие банты. Дать номер этому павлину? В первый же день? Это не просто не вязалось с её образом — это казалось логической ошибкой в структуре реальности. Однако неоновое свечение экрана было вполне осязаемым доказательством. — Быстро ты, — отозвался Мамору, стараясь, чтобы голос звучал максимально сухо и бесцветно. Он намеренно смотрел вперед, не желая подкармливать и без того раздутое эго капитана своим удивлением. Резкий, режущий уши свисток тренера разорвал вязкую паузу, созывая всех в центральный круг. Жеребьевка прошла для Мамору фатально: его «ножницы» позорно проиграли «камню», и он, подавляя глухое раздражение, поплелся к кромке поля. Первый тайм на скамейке запасных — сомнительное удовольствие, когда кровь уже разогнана бегом. Дерево скамьи было прохладным и жестким. Мамору сидел, подавшись вперед, уперев локти в колени, и сквозь легкую расфокусировку зрения наблюдал за тем, что происходило на газоне. Такеши работал как отлаженный механизм. Он не просто играл — он доминировал, финтил с пугающей легкостью, проходя сквозь защиту «синих», словно нож сквозь подтаявшее масло. Нападающий вышел на ударную позицию, его корпус качнулся вправо, обманывая защитника, замах... мяч с глухим хлопком сорвался с бутсы, устремляясь в левый нижний угол, в «мертвую зону». Но в то же мгновение красное пятно вратарской джерси пришло в движение. Такеда, словно сбросив оковы своей неуклюжести, хищной кошкой метнулся в угол. Его тело вытянулось в одну безупречную, напряженную струну, и в последний момент, когда гол казался неизбежным, кончики его пальцев коснулись кожаной сферы. Мяч, изменив траекторию, со свистом ушел на угловой. Мамору невольно сжал кулаки, чувствуя, как внутри разливается азарт. Старина Такеда сегодня был в ударе — по крайней мере, здесь, в своей штрафной, он не боялся никаких Нино. Резкая, дребезжащая вибрация рюкзака, брошенного в пыль под скамью, отозвалась в костях Мамору неприятным зудом. Он вздрогнул, едва не выронив из рук бутылку с водой. На темном стекле смартфона, в окружении бликов уходящего солнца, высветилось короткое, лишенное всяких эмоций и оттого пугающее слово: «Мама». Он приложил трубку к уху, инстинктивно выпрямляя спину, словно она могла видеть его через километры разделяющего их пространства. — Я знаю про ноль по математике, Мамору, — голос Саюри не просто был холодным, он вибрировал той абсолютной, мертвой стужей, что присуща жидкому азоту. В нем не было места ни приветствию, ни вопросу. Только констатация факта, бьющая наотмашь. — Машина ждет у главных ворот. Немедленно. Короткие, механические гудки в трубке прозвучали как приговор. Мамору застыл, чувствуя, как по вискам, смешиваясь с игровым потом, поползла ледяная испарина. Желудок стянуло тугим, болезненным узлом. Откуда? Прошло всего три часа с момента оглашения результатов. В системе электронного учета их семьи не было задержек — логистика Саюри работала безупречно, не оставляя ему ни единого шанса на маневр. Он поднял взгляд на поле. Там жизнь била ключом: свистел тренер, Такеши громко выкрикивал команды, и мяч с сочным звуком вгрызался в сетку ворот. Школьная лига была в самом разгаре, пульс команды бился в унисон с его собственным. Если он уйдет сейчас, не отыграв положенный тайм, он предаст ребят, подставит Такеду и навсегда лишится доверия тренера. Но если он заставит мать ждать еще хотя бы пять минут… В памяти, словно кадры старой кинопленки, пронеслись образы сегодняшнего утра. Жестокий, металлический звон будильника в 5:00, когда за окном еще царила непроглядная темень. Ощущение, будто в глазницы насыпали битого стекла, и изматывающая, липкая давка в пригородной электричке, где чужие локти впивались в ребра под мерный, летаргический стук колес. Его жизнь напоминала конструкцию из тонких щепок, которая уже начинала угрожающе поскрипывать. Здоровье, амбиции, будущее — всё трещало по швам под гнетом этой железной дисциплины. Выбор был сделан не разумом, а инстинктом самосохранения. Пригнувшись, чтобы его высокая фигура не мелькнула на фоне ярко-зеленого газона и не попала в поле зрения тренера, Мамору бесшумной тенью скользнул в сторону кирпичного здания школы. Каждая секунда теперь ощущалась как капля раскаленного свинца. В раздевалке он действовал в бешеном, почти лихорадочном темпе. Срывая с себя черно-белую футболку «Юве», он едва не запутался в рукавах. Времени на душ, на этот крошечный островок блаженства, не оставалось. Он натянул белоснежную школьную рубашку прямо на горячее, липкое от пота тело. Ткань мгновенно пропиталась влагой, неприятно облепив спину и плечи, вызывая раздражающий зуд. Заставлять таксиста ждать — значило увеличивать счет за простой, что в их нынешнем, жестко выверенном бюджете считалось непозволительной роскошью и личным оскорблением для матери. Дрожащими пальцами он водрузил на нос очки, возвращая миру его колючую, излишне детальную четкость, и, подхватив рюкзак, пулей вылетел из здания. Впереди, за коваными воротами, его уже ждал черный зев автомобиля, готовый поглотить его и вернуть в мир «логистики» и безупречных цифр. Взгляд Мамору, привыкший выхватывать из городского потока шашечки дешевых такси с их вмятинами и запахом старого табака, наткнулся на нечто совершенно иное. У кованых ворот школы, поглощая послеобеденные лучи, застыл монументальный силуэт удлиненного лимузина. Его кузов, похожий на слиток полированного черного обсидиана, казался чужеродным пятном на фоне пыльного асфальта. Двигатель не ревел — он издавал низкое, утробное мурлыканье, выдающее скрытую под капотом чудовищную мощь. У задней дверцы, вытянувшись по струне, словно гвардеец у королевского дворца, замер седовласый шофер. На вид ему было около шестидесяти, но безупречно скроенная темно-синяя униформа, белоснежные перчатки и фуражка сидели на нем с военной выправкой. Тяжелая, бронированная дверь поддалась с мягким пневматическим вздохом. В этот миг по позвоночнику Мамору прокатилась колючая волна жара, а кончики ушей мгновенно налились пунцовой кровью. Лицо обожгло так, словно он заглянул в открытую печь. На него пахнуло прохладой, несущей в себе густой, дурманящий аромат нетронутой роскоши: тонкой выделки натуральной кожи, полированного шпона красного дерева и едва уловимого, благородного шлейфа сандала. На фоне этого великолепия Мамору вдруг физически, до тошноты остро, ощутил собственное несовершенство. Мокрая школьная рубашка мерзким липким компрессом облепила лопатки. Резкий, кисловатый дух его собственного разогретого тела, еще недавно казавшийся естественным запахом игры, теперь виделся ему токсичным облаком, оскверняющим этот стерильный храм богатства. Он скользнул внутрь, стараясь вжаться в себя, стать как можно меньше. Мамору опустился на самый краешек податливого кожаного сиденья, до боли напрягая мышцы бедер и пресса, лишь бы его влажная спина не коснулась спинки кресла. Дрожащими пальцами он повернул серебристый дефлектор кондиционера, направляя ледяную струю прямо себе в лицо — отчаянная попытка заморозить и выступивший пот, и разъедающее изнутри чувство неполноценности. Тридцать минут пути прошли в абсолютном, пугающем вакууме. Пневмоподвеска лимузина безжалостно пожирала любые неровности асфальта, изолируя салон от вибраций и шума суетливого Токио. Когда машина плавно, без единого рывка, замерла, Мамору увидел сквозь тонированное стекло десятиэтажный монолит из бетона и зеркальных панелей. Здание клиники высокомерно отражало плывущие облака. Здесь не было привычных машин скорой помощи, каталок или суетливых медсестер; сверкающий фасад, обрамленный декоративными кленами, скорее напоминал флагманский бутик элитного бренда в самом сердце Гиндзы. Дверь снова распахнулась. Водитель, не проронив ни единого звука и даже не взглянув парню в глаза, протянул руку в белой перчатке. На его ладони лежала матовая черная карточка-пропуск. Мамору забрал ее, ощутив подушечками пальцев холодный, безжизненный пластик. Спустя минуту он шагнул в просторную кабину панорамного лифта. Стеклянные стены мягко отгородили его от гулкого мраморного фойе. Механизм пришел в движение с едва заметным ускорением, и город за стеклом начал стремительно проваливаться вниз, превращаясь в сеть игрушечных дорог и копошащихся муравьев-пешеходов. Мамору протянул руку к панели управления. Мышечная память властно тянула палец к кнопке с цифрой «5» — туда, где царил монотонный гул серверов, где пахло озоном и перегретым пластиком, где располагался отдел кибербезопасности. Там была территория его матери. Но холодный синий свет экрана смартфона все еще стоял перед глазами. Он сглотнул вязкую слюну, чувствуя металлическую горечь на корне языка, и нажал на «10». Светодиод вспыхнул ровным зеленым светом. Десятый этаж. Кабинет 105. Этаж руководства, где ковры глушат шаги, а за закрытыми дверями решаются судьбы. Дыхание перехватило тугим спазмом — что мог делать школьник с нулем по математике в эпицентре этой пугающей, возвышающейся над городом власти? Массивная створка из мореного дуба, тяжелая, как надгробная плита, поддалась почти пугающе бесшумно — петли не издали ни звука, словно отрезая путь к отступлению. Как только Мамору переступил порог, его тут же поглотила вакуумная, давящая на барабанные перепонки тишина. Воздух здесь был мертвым, отфильтрованным до скрипа и вымороженным скрытой системой кондиционирования. Он пах озоном, дорогой типографской краской и абсолютной властью. Мамору почти сразу увидел мать. Саюри стояла сбоку, у гладкой, лишенной окон стены, и ее поза была красноречивее любых слов. Плечи, обычно расправленные с упрямой гордостью, сейчас безвольно поникли. Пальцы, побелевшие на костяшках от напряжения, судорожно вжимали в грудь тонкую пластиковую папку, а взгляд был намертво приклеен к ворсу идеально чистого ковра. Она была сломлена. А в центре этого стерильного пространства, за огромным столом из темного, отполированного до зеркального блеска красного дерева, сидел хищник. Мужчина с безупречно прямой, словно проглоченной стальной арматурой, осанкой. Его острые, аристократичные черты лица казались высеченными из мрамора, а глаза — холодные, темные провалы — не просто смотрели. Они потрошили. Они снимали с Мамору слой за слоем, препарируя его страхи, тайны и влажную от холодного пота рубашку. — Присаживайтесь, Ари-кун, — голос мужчины прозвучал плоско и ровно, без единой эмоциональной обертоны. Этот голос не предлагал — он диктовал условия самой реальности. Ноги Мамору стали ватными. Он на негнущихся коленях подошел к массивному гостевому креслу и опустился на черную кожу. Материал мягко, почти хищно обхватил его бедра, и по позвоночнику юноши скользнул ледяной, парализующий сквозняк. Он знал этого человека. Лицо с обложек медицинских журналов и колонок Forbes. Маруо Накано. Главный врач, владелец империи и тот, чью виртуальную крепость Мамору посмел тайно посетить. Год назад, движимый адреналином и юношеской самоуверенностью «белой шляпы», Мамору нащупал критическую брешь в архитектуре их серверов. Он не взял ничего, лишь изящно залатал дыру, оставив после себя анонимный отчет, отправленный через каскад подставных IP-адресов. Он считал себя призраком. Но иллюзия его неуязвимости только что разбилась вдребезги о полированную поверхность стола Накано. Для людей такого калибра анонимность была лишь временным техническим недоразумением. — Я помню вас. Вы тот самый безымянный молодой специалист, чье… несанкционированное вмешательство уберегло наши серверы от катастрофической утечки данных, — Маруо медленно, фаланга за фалангой, сцепил длинные пальцы в замок. — Но сегодня мы здесь по совершенно иному поводу. Мне досконально известно, что вы тратите на логистику от дома до школы четыре часа тридцать две минуты ежедневно. И мне, разумеется, известен ваш сегодняшний результат по профильной математике. У Мамору пересохло в горле. Корень языка стал шершавым, словно наждачная бумага, а в висках застучал тяжелый, гулкий пульс. Разрозненные фрагменты последних дней с тошнотворным щелчком встали на свои места. Фраза Ицуки, брошенная в шумной столовой: «Это честный бартер». Это не было случайностью. Это была подготовка почвы. Разведка. — Я предлагаю вам сделку, — Маруо смотрел не мигая, его взгляд парализовывал волю. — Вы получаете в свое полное распоряжение служебный пентхаус. Двадцать минут неспешного шага до ворот старшей школы Асахияма. Взамен вы продолжаете удаленно курировать архитектуру кибербезопасности наших баз данных. Кроме того… вы становитесь персональным репетитором по гуманитарным дисциплинам и английскому языку для моих дочерей. И самое главное условие — вы будете жить с ними под одной крышей. Воздух в кабинете внезапно закончился. Легкие Мамору сжались в болезненном спазме. Жить с ними? Делить одно пространство с этой ядовитой, колючей Нино, чей парфюм вызывал мигрень, и с Ицуки, чья способность поглощать еду и проблемы нарушала законы термодинамики? — Я… я не могу, Накано-сан, — Мамору судорожно сглотнул, его пальцы метнулись к лицу, нервно поправляя дужку очков, которая вдруг стала скользкой от пота. Паника, холодная и липкая, начала обвивать горло. — При всем моем уважении к вашей семье, они меня просто убьют. Или я их. Мы физически не сойдемся характерами, это будет катастрофа. — У вас ноль баллов по профильному предмету, Ари-кун, — голос Маруо внезапно потерял свою мягкость и лязгнул в тишине кабинета, как падающее лезвие гильотины. — Статистический риск вашей задержки на второй год на данный момент составляет восемьдесят семь и четыре десятых процента. Ваш деструктивный режим сна методично разрушает вашу нервную систему, что сказывается на когнитивных функциях. У вас нет выбора. Вы на краю. Мамору резко повернул голову, ища спасения. Он умоляюще посмотрел на мать. Саюри, не поднимая головы, лишь едва заметно, на миллиметр, опустила подбородок. Но в этом микроскопическом движении, в дрожи ее побелевших губ читалась отчаянная мольба. Она понимала математику их жизни лучше него. Это был не выбор. Это был спасательный круг, брошенный утопающему. Мамору крепко зажмурился. Под веками вспыхнули красные круги. На одной чаше весов лежал сводящий с ума стук колес, удушье переполненных вагонов и медленное угасание. На другой — ежедневная война на выживание в обществе непредсказуемых сестер. — Я... согласен, — выдохнул он, открывая глаза. Вместе с воздухом из него вышла вся оставшаяся энергия, оставив лишь звенящую пустоту. — Прекрасный выбор, продиктованный здравым смыслом, — уголки губ Маруо дрогнули в чем-то, что при слабом освещении могло бы сойти за удовлетворенную усмешку. — Но в контракте прописаны два фундаментальных условия. Первое: категорически запрещены любые романтические или интимные связи с моими дочерьми. Это дестабилизирует их эмоциональный фон и повредит успеваемости. Если я получу хотя бы намек на подобное — ваш контракт аннулируется в ту же секунду. С соответствующими последствиями. Мамору мысленно хмыкнул, чувствуя укол горькой иронии. Романтика? С Нино? Скорее лавовые поля Фудзи покроются ледниками, чем он посмотрит на эту розововолосую фурию как на девушку. — И второе, — Маруо достал из внутреннего кармана пиджака тяжелую перьевую ручку Montblanc. Золотое перо с тихим, угрожающим шуршанием скользнуло по плотной бумаге контракта. — Как мы уже выяснили, ваши познания в точных науках равны нулю. Вы физически не сможете вытянуть их математику и физику. Поэтому вы будете работать в тандеме. Мною нанят еще один специалист-репетитор. Накано-старший оторвал взгляд от документа и посмотрел прямо на Мамору. — Уэсуги Футаро...