Глава 1.3

— А это еще кто? Воздух в кабинете, и без того вымороженный мощными кондиционерами до состояния хрустящей стерильности, казалось, заледенел окончательно. Вопрос сорвался с губ Мамору резким, неконтролируемым выдохом, шершаво царапнув горло. Юноша дернул челюстью, инстинктивно пытаясь поймать слова обратно, прикусить язык, но было слишком поздно. В этой просторной комнате, пропахшей дорогой кожей, свежезаваренным кофе и тем едва уловимым, въевшимся в сами стены запахом больничного антисептика, любая оплошность звучала как оглушительный выстрел. Маруо Накано даже не шелохнулся. Его лицо, словно высеченное из бледного мрамора, оставалось пугающе бесстрастным. Острый блик от массивной настольной лампы скользнул по идеальным стеклам его очков, на долю секунды полностью скрыв глаза. Когда главврач вновь сфокусировал взгляд на сидящем перед ним подростке, в его холодном, расчетливом прищуре читалась та самая отстраненная снисходительность, с которой опытный хирург разглядывает безнадежную, но любопытную аномалию. Он смотрел не на подающего надежды хакера, привыкшего виртуозно жонглировать криптографическими ключами, а скорее на пациента с прогрессирующей формой амнезии, не способного сложить дважды два. — Вы не знаете Уэсуги-куна? — ровный, идеально поставленный баритон Маруо разрезал тишину, не повышаясь ни на полтона. В его голосе промелькнула тень искреннего удивления, однако она была мгновенно и мастерски задрапирована тяжелым бархатом ледяной вежливости. Мужчина неспешно сцепил длинные пальцы в замок, положив их на безупречно чистую полированную поверхность стола. — Футаро Уэсуги. Ученик номер один в вашей параллели. — Каждое слово ложилось в пространство, словно гладкая свинцовая гиря. — Абсолютный гений, победитель множества национальных олимпиад и человек, чей средний балл никогда не опускается ниже ста. Именно он возьмет на себя те самые точные науки, в которых вы… Маруо сделал театральную, хирургически выверенную паузу. Тиканье антикварных напольных часов в углу кабинета внезапно оглушило Мамору, безжалостно отсчитывая секунды его унижения. — …демонстрируете абсолютную, нулевую компетентность. Желваки на скулах Мамору нервно дернулись, мышцы челюсти свело болезненной судорогой. Он заставил себя сделать медленный вдох, хотя в груди стремительно закипал темный, удушливый комок ярости. Подлокотники кресла, в которые он вцепился влажными от внезапного напряжения ладонями, едва слышно скрипнули под его пальцами. На языке осел металлический привкус горечи. «Ясно. Все с вами ясно», — яд невысказанных мыслей обжигал изнутри. Воображение, обычно выстраивающее изящные архитектуры программного кода, услужливо подкинуло гипертрофированный образ. Очередной заучка-ботаник, сутулый и бледный от хронического недостатка солнечного света. В очках с линзами толщиной в палец, который питается исключительно формулами, говорит сухими цитатами из учебников и падает в глубокий обморок от одного только вида летящего в его сторону футбольного мяча. Идеальная, послушная шестеренка в безупречной системе Накано. — На этом всё, Ари-кун. Маруо изящным, отработанным движением опустил взгляд на кипу бумаг, разложенных перед ним. Золотое перо дорогой перьевой ручки сверкнуло в желтоватом свете лампы и с тихим, властным шорохом коснулось плотного пергамента. Этим простым жестом главврач провел невидимую, но непреодолимую черту, безжалостно вычеркивая существование Мамору из своей текущей реальности. Давая понять, что его лимит времени исчерпан. — Детали переезда вы получите позже. Можете идти. Слова повисли в воздухе, не оставляя ни малейшего пространства для маневра. Мамору молча кивнул — скорее самому себе, чем собеседнику, — и медленно разжал побелевшие пальцы, отпуская спасительную кожу подлокотников. Он поднялся, чувствуя легкую дрожь в коленях, которую тут же подавил усилием воли. В позвоночник уперся чужой, почти физически осязаемый взгляд. Мать, все это время стоявший рядом с Маруо, прожигала дыру своим молчаливым, неподъемным разочарованием. Ее присутствие ощущалось как плотное предгрозовое облако, в котором сладковатый запах жасминовых духов намертво сплелся с электрическим напряжением. Не проронив больше ни звука, Мамору развернулся и направился к выходу. Его шаги тонули во впитывающем звуки ворсе дорогого ковра, но в ушах глухо стучала собственная кровь. Он взял с пола свою спортивную сумку и взялся за прохладную латунную ручку, ощутив ее тяжесть, и потянул на себя массивное полотно. Тяжелая дубовая дверь закрылась за его спиной с глухим, фундаментальным стуком. Звуком, который отсек его прежнюю жизнь, словно неотвратимый удар гильотины. Плотная звукоизоляция лимузина отсекала уличный шум, превращая поездку в сюрреалистичное, беззвучное скольжение сквозь городское пространство. Глухое, едва уловимое урчание мощного двигателя отдавалось мелкой, зудящей вибрацией в подошвах ботинок Мамору. Мягкое, убаюкивающее покачивание пневматической подвески и густой, обволакивающий аромат премиальной кожи, казалось, должны были расслаблять, но вместо этого лишь усугубляли подкатывающий приступ клаустрофобии. Сердце билось рваным, загнанным ритмом, тяжелыми ударами пульсируя где-то в самом основании горла. Дыхание оставалось поверхностным, словно отфильтрованный кондиционерами воздух внезапно потерял весь свой кислород. Влажные, непослушные пальцы скользнули в карман, нащупывая прохладный металл смартфона. Мамору медленно вытащил аппарат, щурясь от резкого света дисплея, вспоровшего полумрак тонированного салона. С каждой долей секунды, пока экран разблокировался, мышцы его спины каменели в ожидании удара. Он готовился увидеть россыпь красных кружков — десятки гневных, пропитанных ядом сообщений от Ицуки (хотя у неё наверное не было его номера). Но стекло светилось девственной чистотой. Ни единого пропущенного. Ни проклятий, обещающих медленную расправу, ни изощренных угроз. Эта зловещая, неестественная цифровая тишина пугала куда больше, чем открытый скандал. Она ощущалась как тяжелое затишье перед разрушительным цунами, когда океан уже отступил от берега. Едва массивный кузов автомобиля плавно замер у кованых ворот Асахиямы, Мамору толкнул тяжелую дверцу, не дожидаясь водителя. В лицо ударил ветер, смешанный с запахами прогретого асфальта и пыли, на мгновение остудив горящие щеки. Гравий резким звуком брызнул из-под подошв, когда юноша сорвался с места. Времени на стратегические расчеты не оставалось — циферблат безжалостно отсчитывал пятнадцать минут до звонка на английский. Он петлял по гудящим, наполненным гулом чужих голосов и лязгом дверец шкафчиков коридорам, целенаправленно идя на плотный, сладковатый аромат жареного масла и сдобы, доносившийся из школьного буфета. В голове лихорадочно выстраивался алгоритм выживания. «Так, цель ясна: локализовать Ицуки. Преподнести дань. Продемонстрировать абсолютное раскаяние и искренне молиться, чтобы в качестве акта милосердия она не скормила меня местным бездомным псам». У прилавка, спиной чувствуя недовольное сопение очереди, он торопливо расплатился за три самых объемных кекса — источающий тепло ванильный, терпкий шоколадный и покрытый толстым слоем глянцевой розовой глазурью клубничный. Сжимая в руке шуршащий бумажный пакет, от которого исходил успокаивающий жар свежего теста, Мамору принялся методично сканировать взглядом просторное помещение. Столовая гудела, словно растревоженный улей, слепила резким люминесцентным светом и рябила десятками одинаковых школьных форм, но нигде в этом броуновском движении не мелькал нужный, сигнально-красный оттенок волос. Он обошел ряды пластиковых столов, вслушиваясь в обрывки смеха и резкий звон ложек по алюминиевым подносам. Пусто. Ицуки словно испарилась. С каждой упущенной секундой, с каждым бесплодным поворотом головы, туман утреннего адреналина начал рассеиваться, обнажая перед Мамору чудовищные масштабы катастрофы. Воздух в легких окончательно свернулся в тяжелый ком. Ему предстоит делить с ними одно физическое пространство. Ежедневно переступать порог дома, где обитает Нино — девушка, чей сегодняшний взгляд резанул его острее скальпеля. Он почти кожей вспомнил это брезгливое выражение лица, ту ледяную брезгливость, с которой смотрят на въевшееся пятно мазута, испортившее идеальную, отполированную туфлю. И жить с Ицуки… с девушкой, у которой он несколько часов назад, уподобившись отбитому уличному хулигану, средь бела дня вырвал законную еду. Бумажный пакет в его руке жалобно хрустнул, сминаемый побелевшими от напряжения пальцами. В воображении яркой вспышкой пронеслась картина его собственной кровавой кончины. «Она же пустит меня на фарш прямо во сне. Или, что гораздо, гораздо страшнее, — вышвырнет ночевать на промерзший балкон вместе с моим рабочим ноутбуком». Фантомный холод ночного ветра скользнул вдоль позвоночника, а липкая, осязаемая паника ледяными щупальцами мертво стиснула горло, не давая сделать даже судорожный вдох. Мамору брел по гулкому коридору первого этажа, механически переставляя тяжелые, налившиеся свинцом ноги. Резиновая подошва его туфель с тихим, монотонным скрипом терлась о свежевымытый линолеум, оставляя невидимые следы. До звонка на урок оставалось около десяти минут. Пространство вокруг казалось обманчиво пустым, пахло пыльной меловой крошкой и дешевой хлоркой, но эта тишина не успокаивала. Коридор работал как акустическая труба, донося с противоположного конца легкий, дробный стук шагов и переливы приглушенных, почти музыкальных девичьих голосов. Он рассеянно поднял голову и замер. Мышцы ног свело внезапным спазмом, словно он на полном ходу врезался грудью в невидимую, но монолитную бетонную стену. Навстречу ему, разрезая полосы солнечного света из высоких окон, двигалась визуальная аномалия. Сбой в матрице реальности. Три девичьи фигуры шли в идеальной, пугающей синхронности. Их лица — линия подбородка, разрез глаз, изгиб губ — были скопированы с безупречной, пугающей точностью, словно отпечатанные на 3D-принтере. И тем не менее, иллюзия зеркальной комнаты рассыпалась на деталях. У одной на ветру от открытой форточки слегка подрагивали короткие, небрежно уложенные пряди теплого, светящегося персикового оттенка. У второй на бледной шее тяжелым воротником покоились массивные синие наушники, а длинная асимметричная челка наглухо скрывала правый глаз, словно защитный барьер. Макушку третьей венчала широкая ярко-зеленая лента, концы которой упруго подпрыгивали в такт шагам, до комичного напоминая уши чрезмерно энергичного кролика. В горле у Мамору мгновенно пересохло. Он судорожно сглотнул жесткий, царапающий ком. Его мозг, натренированный годами копания в архитектуре программного кода и поиска скрытых закономерностей в криптографическом хаосе, молниеносно активировал аналитический протокол. Переменная А: длинные розовые волосы, аксессуары-бабочки. Переменная В: огненно-красные пряди, заколки в форме звезд. Переменные C, D и E стояли прямо перед ним. Пять идентичных корневых значений. «Пять. Их, мать вашу, пять! Пятерняшки?!» Осознание обрушилось на него с физической тяжестью бетонной плиты, выдавливая остатки кислорода из легких. Липкий, ледяной ужас в одно мгновение сплелся с циничной профессиональной оценкой. «Если мне предстоит тащить на своем горбу пятерых — пятерых! — академически безнадежных, проблемных подростков, то Накано-старший просто обязан профинансировать мне сборку новой рабочей станции. Кастомное жидкостное охлаждение, процессор как минимум линейки i9 и видеокарта флагманской серии. Иначе это не репетиторство, это контрактное рабство в особо извращенной форме!» Пытаясь перезагрузить перегретую нервную систему, Мамору опустил взгляд на геометрический узор напольной плитки, надеясь на секунду прервать зрительный контакт. Но легкий запах цветочного шампуня и цитрусового парфюма уже щекотал ноздри — девушки подошли вплотную. Рефлекторно, повинуясь инстинкту, Мамору вскинул голову и… в этот момент внутренний хронометр дал критический сбой. Время растянулось в густую, вязкую смолу. Его взгляд, полностью проигнорировав команды здравого смысла, сфокусировался вовсе не на лице коротковолосой девушки, возглавлявшей процессию. Оптический фокус сместился предательски ниже. Верхние пуговицы ее строгой школьной блузки оказались небрежно, почти вызывающе расстегнуты. Тонкая хлопковая ткань расходилась в стороны, открывая взору весьма впечатляющую мягкость ложбинки и узкую, провокационную полоску светлого кружева, резко контрастирующего с официальным дресс-кодом Асахиямы. Кровь, повинуясь законам гравитации и чудовищному выбросу адреналина, мощной горячей волной ударила в голову. Жар опалил щеки и шею Мамору темным, пульсирующим багрянцем. Ощущение было таким, словно он голыми руками схватился за оголенный провод под напряжением. Он резко, болезненно дернулся всем телом и судорожно рванул взгляд вверх, врезаясь прямо в ее глаза. — Приветик! Девушка с персиковыми волосами чуть склонила голову набок. Ее губы растянулись в мягкой, обволакивающей улыбке, в которой сладость сиропа смешивалась с легкой, едва уловимой ноткой ядовитого лукавства. В уголках ее глаз плясали смешинки. Она прекрасно, в мельчайших деталях понимала, куда именно он только что смотрел, и явно наслаждалась эффектом короткого замыкания в его голове. Пространственная динамика троицы мгновенно изменилась. Позади девушка с наушниками раздраженно свела брови и недовольно поджала губы, превратив их в тонкую линию осуждения. Тем временем энергичная девчонка с зеленой лентой вытянулась на носочках и с чистым, незамутненным любопытством выглянула из-за плеча сестры. Она напоминала верного, непоседливого оруженосца, наблюдающего за тем, как ее предводительница берет в плен очередную жертву. В кипящем мозге Мамору запустился новый параноидальный процесс. Шуршащий пакет с тремя кексами в его потной ладони внезапно показался уликой на месте преступления. «А что, если Ицуки уже синхронизировала с ними данные? Что, если новость о похищенном углеводе разлетелась по их внутренней сети, и теперь за мою голову назначена награда в виде месячного запаса карамельного пудинга? Это не случайная встреча. Они пришли вершить правосудие». — Извини, — бархатистый, вибрирующий на низких частотах голос Ичики плавно перерезал натянутую струну его паники. — Ты не подскажешь, как пройти в столовую? Мы немного заблудились. Иллюзия инквизиторского трибунала разбилась вдребезги от резкого, недовольного звука. Девушка с наушниками тихо цокнула языком, всем своим видом выражая крайнюю степень социального дискомфорта, и требовательно ткнула двумя пальцами между лопаток Ичики. — Пойдем, Ичика. Мы и сами найдем. Не приставай к людям, — пробормотала она. Ее голос прозвучал глухо и отстраненно. Она повела плечами и нервным, защитным движением натянула массивные амбушюры наушников еще выше на шею, словно возводя между собой и этим подозрительно краснеющим, застывшим парнем физическую баррикаду. — Э-э… да, конечно, — слова продрались сквозь наждачную сухость гортани с предательским хрипом. Мамору судорожно сглотнул, заставляя кадык дернуться, и попытался придать голосу хотя бы иллюзию низкого, уверенного баритона. Он поднял руку, чувствуя, как ткань пиджака натянулась в плечах, и указал вдоль пустеющего пролета. — Прямо по коридору, до конца. Затем направо у главной лестницы. Вы… — он запнулся на долю секунды, отчаянно стараясь держать зрительный контакт исключительно с уровнем ее глаз, — вы сразу почувствуете запах горячего масла и ванили. Ошибиться невозможно. — Спасибочки! Ичика выдала это с такой обезоруживающей, звенящей легкостью, что воздух между ними, казалось, завибрировал. Она чуть склонила голову, и в этот момент её правый глаз на мгновение прикрылся в откровенном, совершенно бесстыдном подмигивании. Это был не дружеский жест — это был выстрел в упор, точный и безжалостный. Плавно развернувшись на пятках форменных туфель, она зашагала в указанном направлении, унося с собой шлейф сладковатого цветочного парфюма. Мамору приказал себе смотреть в стену. Изучать трещинки на старой штукатурке. Считать плитки на полу. Но выдрессированный годами логики и самоконтроля разум с треском проиграл примитивной химии бунтующего эндокринного аппарата. Его взгляд, словно примагниченный, скользнул вслед уходящей девушке. Он зацепился за то, как ритмично и плавно, с почти кошачьей грацией, покачиваются бедра под строгими складками зелёной школьной юбки, как ткань натягивается при каждом шаге. «Придурок, отмени команду. Немедленно прерви зрительный контакт! Ты же не озабоченный маньяк из дешевой манги!» — мысленная пощечина отозвалась фантомной болью в висках. Кровь с удвоенной силой бросилась в голову, обжигая кончики ушей так, словно к ним приложили раскаленные угли. Девушка, стоявшая до этого в тени сестры, перехватила этот беспомощный, зависший взгляд. Из-под густой, падающей на лицо челки блеснул ледяной осколок синего глаза. В этом коротком зрительном контакте читался такой концентрат брезгливого подозрения, что Мамору физически поежился. Девушка плотнее вжала голову в плечи, натянула наушники и, стараясь держаться как можно дальше от стенки, поспешно засеменила вслед за Ичикой, словно огибая опасную, радиоактивную зону. А вот третья девчонка — та, с вызывающе зеленой лентой в волосах — внезапно нарушила заданный алгоритм. Она не пошла за сестрами. Она остановилась ровно в метре от Мамору, вторгшись в его личное пространство. Воздух вокруг нее едва уловимо пах цитрусом и свежескошенной травой. Девушка чуть склонила голову набок, отчего длинные концы ее ленты качнулись, словно антенны радара. Ее большие, по-детски ясные глаза вдруг сузились, потеряв привычную рассеянность. На несколько бесконечно долгих секунд ее лицо стало пугающе сосредоточенным — так выглядит человек, пытающийся извлечь из глубин памяти забытый пароль к важнейшему архиву. Мамору замер, забыв, как дышать. И тут ее лицо дрогнуло. Напряженные морщинки на лбу разгладились, глаза распахнулись так широко, что радужка оказалась полностью очерчена белком. Губы дрогнули и растянулись в ослепительной, неконтролируемо широкой улыбке, от которой в уголках глаз собрались лучистые морщинки. Она вся подалась вперед, перенося вес на носки кроссовок. Эта реакция была настолько искренней, настолько лишенной фальши, что Мамору на секунду опешил. В этом сияющем взгляде не было ни лукавства Ичики, ни холода той девушки с наушниками. Было лишь чистейшее, незамутненное узнавание. Казалось, гравитация сейчас перестанет работать, и она с разбегу бросится ему на шею, словно они не виделись добрый десяток лет. — Ёцуба, ты идешь?! Голос Ичики, донесшийся из гулкого конца коридора, разорвал момент, как скальпель разрезает натянутую ткань. Девушка вздрогнула, словно просыпаясь. Она часто-часто заморгала, физически стряхивая с себя наваждение. Улыбка на её губах осталась, но стала чуть более поспешной, извиняющейся. Она еще раз лучезарно, почти слепяще улыбнулась застывшему парню и, круто развернувшись, вприпрыжку помчалась догонять сестер. Ее шаги отдавались звонким, ритмичным эхом, пока не стихли за поворотом. Коридор погрузился в давящую, ватную пустоту. Мамору остался стоять один, вперив остановившийся взгляд в выщербленный линолеум. В правой руке, судорожно сжатой до побеления костяшек, жалобно хрустела крафтовая бумага. Сквозь пакет он чувствовал, как влажное тепло трех несчастных кексов медленно превращается в бесформенное, слипшееся месиво под давлением его пальцев. Идеально. Система выдала критическую ошибку на этапе инициализации. Просто потрясающий старт. Он только что столкнулся нос к носу с тремя из пяти своих будущих подопечных — с теми самыми девчонками, с которыми ему предстоит делить кухню, ванную и кислород в квартире. И вместо того, чтобы расправить плечи, вежливо представиться их новым репетитором и заложить фундамент железного авторитета... он стоял столбом. Пялился на расстегнутую блузку, глотал слова и покрывался пятнами, как пойманный с поличным первоклашка. Оглушительную тишину взорвал резкий, сверлящий барабанные перепонки электрический звонок, возвещающий о начале урока. Звук ударил по нервам, заставив Мамору вздрогнуть всем телом. Одновременно с этим в правом кармане брюк возникла короткая, деловитая вибрация. Юноша разжал одеревеневшие пальцы левой руки и вытащил смартфон. На темном стекле дисплея горело одно-единственное уведомление от скрытого номера. Никаких приветствий. Никаких напутствий. Только сухая, хирургически точная строчка текста — координаты элитного жилого комплекса в самом сердце мегаполиса и номер пентхауса на верхнем этаже. Мамору медленно откинул голову назад, пока его затылок не стукнулся о прохладную, выкрашенную масляной краской стены. Камень приятно холодил разгоряченную кожу. Он закрыл глаза, позволяя воздуху с шумом покинуть легкие в одном долгом, измученном выдохе. «Ох… как же зря я на все это подписался…»