Глава 1.4

Резкая, почти металлическая трель школьного звонка разорвала душную тишину, словно вой спасительной сирены во время авианалета. Мамору с силой толкнул тяжелую дверь и шагнул за порог. Прохладный, пахнущий мастикой и едва уловимой пылью от мела воздух коридора ударил в лицо, остужая горящую кожу. Мышцы спины, натянутые, как струны рассохшейся гитары последние полчаса, начали медленно, болезненно расслабляться. Он выдохнул — долго, прерывисто, чувствуя, как ослабевает невидимый капкан, сжимавший ребра. — Ари-кун! Голос, чистый и звонкий, отразился от высоких сводов коридора. Мамору на секунду замер. По гладкому линолеуму, отбивая ритмичную, легкую дробь невысокими каблуками, приближалась Аяна-сенсей. В её движениях, в небрежно наброшенном на плечи тонком кардигане и выбившейся из прически пряди было слишком мало от академической строгости. В свои двадцать пять она излучала ту живую, пульсирующую энергию, которая заставляла старшеклассников забывать о субординации. От нее пахло свежезаваренным кофе и цитрусовым шампунем — аромат бодрости, разительно контрастирующий с вязкой серостью школьных будней. Мамору позволил плечам чуть опуститься. Уголки его губ едва заметно дрогнули. — Здравствуйте, сенсей, — голос прозвучал тише и глуше обычного, пока он замедлял шаг, подстраиваясь под ее энергичный ритм. Они пересекли порог класса 2-5 одновременно. Гул голосов мгновенно стих, сменившись скрипом отодвигаемых стульев и шелестом страниц. Мамору привычным маршрутом направился в первый ряд. Шаг, другой, третий... Взгляд, словно намагниченный, метнулся к соседней парте, и внутри всё болезненно сжалось в ожидании удара. Стул был задвинут. Столешница девственно чиста. Мамору моргнул, и легкие вдруг наполнились воздухом до самых краев, сбрасывая с души последний, самый тяжелый камень. Накано Нино отсутствовала. Пространство слева от него, обычно искаженное её давящим, почти осязаемым присутствием, теперь казалось невероятно свободным. Исчез этот плотный, оседающий на корне языка шлейф ванильно-цветочного парфюма — сладкий до тошноты, словно предупреждающий знак об опасности. Только запах старого дерева и бумажной пыли. Идеально. Следующие сорок пять минут стали для него оазисом. Английский язык не был просто предметом; он был математически выверенным убежищем, спасательным кругом, держащим на плаву в бурном, хаотичном море школьной жизни. Пока за окном по стеклу ползли блеклые лучи солнца, Мамору погружался в структуру чужого языка. Грамматические конструкции выстраивались в его голове холодными, безупречными блоками, напоминая строки идеального программного кода. Никакой двусмысленности, никаких скрытых эмоций — только строгие правила и логичные исключения. Он отвечал уверенно, чувствуя, как непривычные слоги легко и гладко скатываются с языка. Каждое правильно подобранное время, каждый точный перевод отзывались внутри тихой, но ощутимой вибрацией интеллектуального превосходства — редким, почти пьянящим чувством абсолютного контроля. Но очередной звонок безжалостно разорвал эту хрупкую иллюзию. Класс взорвался какофонией звуков: хлопанье обложек, скрежет металлических ножек по полу, взрывы смеха. Мамору уже укладывал ручку в пенал, когда заметил, как Аяна-сенсей манит его к преподавательскому столу. Он подошел, чувствуя неприятный укол предчувствия где-то под ложечкой. На столе, среди хаоса журналов, лежал один аккуратно сложенный вдвое белый лист. — Ари-кун, небольшая просьба, — голос учительницы понизился до доверительного полушепота. Она смотрела на него чуть снизу вверх, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на извинение. Тонкими пальцами она подвинула лист к краю стола. — Накано-сан ушла после обеда. Сослалась на сильное недомогание. Вы ведь сидите вместе. Упоминание этого имени заставило мышцы на шее Мамору непроизвольно напрячься. Воздух вокруг снова стал плотным. — Сможешь передать ей домашнее задание на завтра? — продолжила сенсей, не замечая, как потемнел его взгляд. — Тема эссе — «Моя любимая музыка». Мамору медленно опустил взгляд на безупречно белый прямоугольник бумаги. Буквы, едва просвечивающие сквозь тонкий лист, казались клеймом. Кончики пальцев похолодели. В груди снова начало затягиваться тугое, липкое кольцо утреннего напряжения, перекрывая кислород. Мышцы лица дернулись, и губы сами собой искривились. Это была даже не улыбка — скорее болезненная, асимметричная гримаса, полная ядовитой, едкой иронии. «Конечно, передам», — голос в голове звучал сухо и трескуче, как ломающийся под ногами лед. «Кто же еще? Я ведь теперь не просто ее сосед по парте. Я ее персональный курьер. Почтальон. Карманный репетитор, привязанный невидимой, но удушающей цепью». Он взял лист, чувствуя, как шершавая бумага слегка сминается под избыточным давлением его пальцев. Взглянул на учительницу — ее лицо оставалось светлым и приветливым, она была абсолютно слепа к происходящему. — Сделаю, сенсей, — его голос прозвучал ровно, ни один мускул больше не дрогнул. Мамору достал свой учебник и, словно пряча тяжелую, компрометирующую улику, вложил сложенный лист между страниц, с глухим, финальным стуком захлопнув обложку. Экран смартфона, покрытый сетью мелких, едва заметных царапин, безжалостно отсчитывал метры. «Двадцать минут пешком», — гласил бесстрастный шрифт навигатора. Солнце, тяжелое и густое, словно расплавленное золото, медленно сползало по небосводу, растягивая тени прохожих в длинные, уродливые силуэты. Улицы тонули в мягком, обволакивающем сиянии заката, но для Мамору этот пейзаж оставался лишь декорацией, декорацией к его собственному внутреннему напряжению. В голове, скрежеща, словно заржавевшие шестерни давно заброшенного механизма, перемалывались обрывки фактов и цифр, которые он заучил за последние сутки. Пять сестер. Пять идентичных лиц и пять абсолютно разных, колючих, словно ежи, характеров. Пять проблемных зон, где вместо знаний зияли черные дыры отсутствующей мотивации. «Это вам не схему прессинга на доске чертить», — угрюмо подумал он. Носок ботинка с глухим стуком отправил придорожный камушек в полет, и тот, подпрыгнув на асфальте, канул в густую траву. Мамору невольно вспомнил старые записи матчей «Милана» эпохи их величайшего расцвета. Плотные ряды защитников, та самая легендарная «катеначчо», превращавшая штрафную площадь в неприступный бастион. Пробить этот бетонный занавес, найти лазейку в безупречной обороне итальянцев казалось задачей куда более реальной, чем заставить эту пятерку хотя бы открыть учебники. Особенно её. Накано Нино. Ту, чье присутствие в классе ощущалось как невидимый электрический барьер. — Вы прибыли в пункт назначения, — механический женский голос из динамика прозвучал как приговор. Мамору замер. Резко вскинув голову, он почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Здание, выросшее перед ним, не просто впечатляло — оно подавляло своей холодной, выверенной до миллиметра эстетикой. Сочетание иссиня-черного стекла и зеркально отполированного камня создавало иллюзию неприступной монолитности. Фасад отражал небо, словно гигантское зеркало, превращая лучи заходящего солнца в слепящие, острые лезвия света. Эта постройка выглядела куда более статусной и закрытой, чем стерильная, пахнущая антисептиком клиника Маруо Накано. Здесь пахло большими деньгами и абсолютной приватностью. Тяжелая стеклянная дверь бесшумно скользнула в сторону, и Мамору шагнул в прохладную тишину холла. Воздух здесь был другим — очищенным, кондиционированным, с едва уловимой ноткой дорогой древесины. Шаги его туфель на безупречном мраморном полу отдавались гулким, неуместным эхом. Но стоило ему сделать лишь несколько шагов к хромированным дверям лифтов, как пространство перед ним заполнила массивная фигура. Охранник возник словно из воздуха. Строгий костюм сидел на нем как броня, а рация на широком плече периодически шипела короткими, непонятными фразами. — Добрый вечер, — голос секьюрити был лишен каких-либо эмоций. Это был голос бетонной стены, преграждающей путь. — Ваш пропуск? Мамору почувствовал, как внутри всё предательски сжалось. Пальцы невольно сунулись в карманы брюк, нащупывая лишь ключи и мелочь. Секунды потянулись, липкие и вязкие. Маруо, с его вечной спешкой и сухим тоном, забыл о такой мелочи, как формальности. Он дал только адрес, словно само имя Ари Мамору должно было служить ключом от всех дверей. — У меня... у меня нет пластиковой карты, — Мамору постарался, чтобы голос не дрогнул, хотя ладони мгновенно стали влажными. — Я новый репетитор. Мамору Ари. Пришел по приглашению господина Накано. Он быстро выудил телефон, чувствуя, как гаджет едва не выскальзывает из пальцев. Открыл галерею и, найдя нужный файл, развернул экран к охраннику. Фотография его удостоверения личности светилась в полумраке холла бледным, мертвенным светом. Секьюрити не спешил. Он смерил парня изучающим взглядом — от растрепанных волос до запыленных ботинок. Затем, не проронив ни слова, достал из поясной кобуры планшет. Мамору видел, как по экрану быстро бегает толстый палец, пролистывая бесконечные списки и базы данных. Тишина стала почти осязаемой; слышно было лишь мерное гудение вентиляции. — Ари Мамору, — наконец произнес охранник, и в его тоне прорезалась тень формального уважения. Он отступил на шаг, освобождая проход к лифтам, и сделал приглашающий жест рукой. — Всё верно. Проходите. Десятый этаж. Квартира занимает весь уровень. Мамору кивнул, не доверяя собственному голосу, и направился к лифту. Ему казалось, что взгляд охранника всё еще жжет ему спину, провожая до самых дверей, которые с тихим шипением сомкнулись за его спиной, отрезая путь к отступлению. Цифры на табло начали свой стремительный бег вверх. Десятый этаж — его личная Голгофа на сегодня. Стеклянные створки лифта разошлись с едва слышным, благородным вздохом пневматики. Мамору шагнул в тишину десятого этажа — пространство, где даже воздух казался иным, отфильтрованным и неприлично дорогим. Коридор тонул в мягком, рассеянном свете скрытых потолочных ламп, который не слепил, а лишь подчеркивал безупречную матовость стен и глубокую текстуру массивных дверей. Здесь не было места школьной суете или запаху дешевого мела. Он остановился перед нужной дверью, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки по спине пробежала капля холодного пота. Сердце глухо и тяжело билось о ребра, словно запертая в клетке птица. Мамору сделал глубокий, обжигающий легкие вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах, и коснулся сенсорной панели звонка. Короткий, мелодичный сигнал эхом отозвался в глубине квартиры. Замок отозвался сухим, уверенным щелчком. Тяжелое полотно двери медленно подалось назад. На пороге стоял парень. С первого взгляда он казался ровесником Мамору, но в его осанке и манере держаться сквозила усталость человека, на чьи плечи преждевременно взвалили непосильную ношу. Темные, хаотично взъерошенные волосы, бледная кожа и угольно-черные тени под глазами красноречиво свидетельствовали о ночах, проведенных за учебниками. Его взгляд — острый, проницательный, как скальпель хирурга — мгновенно оценил гостя, смешивая в себе недюжинный интеллект и едва сдерживаемое, хроническое раздражение на весь мир. «Уэсуги Футаро», — это имя само всплыло в сознании Мамору, подтверждая догадки. Перед ним стоял тот самый легендарный отличник, чей прагматизм граничил с одержимостью. Тишина затянулась всего на секунду, но ее бесцеремонно разорвал топот быстрых, решительных шагов по паркету. Из-за плеча Футаро, словно яркая вспышка на сером фоне, вынырнула девушка. Огненно-красные волосы водопадом спадали на плечи, а венчали эту копну две заколки в форме звезд, которые, казалось, вибрировали от возмущения своей хозяйки. Её взгляд вонзился в Мамору. Голубые глаза, еще мгновение назад выражавшие лишь любопытство, вдруг расширились, а затем в них закипел настоящий, праведный шторм. — Ты?! — её голос сорвался на выдох, в котором сквозило такое потрясение, будто она увидела ожившее привидение или, как минимум, государственного преступника. — Похититель кексов?! Что ты здесь забыл, негодяй?! Футаро медленно, с явным усилием, приподнял одну бровь, переводя недоуменный взгляд с пунцовой от ярости Ицуки на окончательно стушевавшегося Мамору. Атмосфера в прихожей стала настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Мамору почувствовал, как к щекам приливает жар. Он понял: оправдания здесь бессильны, логика не поможет. Он покорно опустил плечи, признавая поражение, и медленным, осторожным движением, словно сапер, снимающий мину, стянул рюкзак. Раздался шуршащий звук — Мамору извлек на свет помятый бумажный пакет, сквозь который уже начали проступать маслянистые пятна. — Я пришел с миром, — почти шепотом произнес он, протягивая свою «контрибуцию» вперед, как белый флаг. — И с возмещением ущерба. Извини за инцидент в столовой. Здесь три штуки. Специально выбирал: шоколадный, классический ванильный и клубничный с двойным кремом. Футаро, до этого хранивший каменное выражение лица, вдруг издал странный, подавленный звук. Его кадык дернулся, а губы плотно сжались, когда он попытался замаскировать рвущийся наружу смешок под сухой, вымученный кашель. Наблюдать за тем, как элитный репетитор и его подопечная разыгрывают драму из-за выпечки, было выше его сил. Ицуки среагировала мгновенно. Резким, почти хищным движением она выхватила пакет. Её ноздри едва заметно дрогнули, улавливая сладкий, обволакивающий аромат сахара и какао, пробивающийся сквозь бумагу. Она заглянула внутрь, и на мгновение её гневное лицо смягчилось, но она тут же вернула себе маску суровой неприступности. — Невероятно! — проворчала она, прижимая пакет к груди, словно это был не десерт, а священная реликвия. — Мало того, что ты лишил меня обеда тогда, так еще и принес их холодными! Ты хоть представляешь, как важна правильная температура для раскрытия вкуса крема? Мог бы и позаботиться об этом по дороге! Она бросила на него последний, уничтожающий взгляд, гордо вздернула подбородок и, чеканя шаг, скрылась в глубине квартиры, оставляя после себя лишь легкое эхо своего негодования. Футаро, наконец, позволил себе выдохнуть. Напряжение покинуло его лицо, уступив место деловой сосредоточенности, хотя в уголках глаз все еще плясали смешинки. Он полностью открыл дверь, приглашая гостя войти, и протянул руку — ладонь была сухой и твердой. — Ари Мамору, я полагаю? — его голос звучал теперь спокойно, с ноткой скрытого облегчения. — Маруо-сан упоминал, что в этом безумии у меня появится напарник. Проходи, коллега. Нам обоим сегодня понадобится всё наше терпение. Впереди — настоящий бой. Мамору стянул пыльные туфли, чувствуя, как разгоряченные ступни приятно холодит отполированное дерево генкана. Оставив свою потертую спортивную сумку у гладкой стены — она смотрелась в этом стерильном великолепии как уродливое, чужеродное пятно, — он бесшумно шагнул вслед за Уэсуги. Ворс ковра, густой, плотный и неправдоподобно мягкий, проглатывал звуки их шагов, создавая иллюзию движения в вакууме. С каждым метром, неумолимо приближавшим его к гостиной, в груди росло и крепло липкое, сковывающее ребра предчувствие. Дыхание стало поверхностным. Аллегория с Колизеем, мелькнувшая в голове на улице, перестала быть просто забавной мыслью: сейчас он почти физически ощущал жар раскаленного песка под ногами и тяжелое, давящее присутствие враждебно настроенной толпы, жаждущей крови новичка. Футаро, не сбавляя уверенного шага, свернул за угол, и на Мамору обрушился свет. Главный зал пентхауса подавлял своими архитектурными масштабами. Гигантские панорамные окна от пола до потолка впускали внутрь густое, цвета темного меда закатное солнце. Его лучи преломлялись в стеклянных поверхностях столешниц, высвечивали хромированные детали интерьера и золотили пылинки, застывшие в прохладном, тщательно отфильтрованном кондиционером воздухе. На огромном модульном диване, в глубоких дизайнерских креслах и на раскиданных по полу мягких пуфиках, подобно римским аристократкам на императорских трибунах, располагались они. Все пять сестер. — Внимание, — голос Футаро разрезал расслабленную, ленивую тишину комнаты ровно и безэмоционально. Он сухо, по-деловому хлопнул в ладоши, и этот хлопок отдался в ушах Мамору щелчком взводимого курка. — Разрешите представить вам моего коллегу. С сегодняшнего дня он будет отвечать за ваши гуманитарные науки. Мамору с трудом сглотнул внезапно образовавшийся в горле сухой, колючий ком. Влажные, заледеневшие пальцы он инстинктивно спрятал в карманы брюк, сжимая ткань до побеления костяшек. Заставив непослушные, налитые свинцом ноги сдвинуться с места, он вышел из широкой, безопасной тени Футаро прямо в центр залитой солнцем комнаты. Мишень вышла на открытый рубеж. Воздух в гостиной мгновенно утратил прозрачность. Он сгустился до состояния плотной, тяжелой взвеси, давящей на барабанные перепонки. Повисла звенящая, мертвая, неестественная тишина, в которой отчетливо слышалось лишь монотонное гудение климат-контроля. Время, казалось, увязло в этой густой атмосфере, замедлив свой ход до мучительного минимума. Пять пар абсолютно одинаковых по форме, но совершенно разных по выражению глаз впились в его лицо. Мамору кожей, каждой нервной клеткой ощущал этот перекрестный прицельный огонь. В их очаровательных головках прямо сейчас, с пугающим, почти слышимым скрежетом вращались шестеренки, стремительно соединяя разрозненные, абсурдные фрагменты в единую картину. Нино, вальяжно откинувшаяся на спинку дивана, побледнела так резко, словно из нее разом выкачали весь кислород. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром судорожно сжались, сминая глянцевые страницы журнала. В фигуре нового «гуманитария» она с нарастающим ужасом узнавала того самого сутулого, до зубовного скрежета раздражающего придурка, с которым еще несколько часов назад делила парту на уроках и которого в своих мыслях уже давно и жестоко похоронила. Её личное, неприкосновенное убежище оказалось взломано. Ичика, Мику и Ёцуба замерли, образуя странную, застывшую скульптурную композицию. В их расширившихся зрачках отчетливо вспыхнула искра узнавания. Это был он. Тот самый парень из школьного коридора. Тот нелепый, красный как рак юноша, который сбивчиво показывал им дорогу в столовую, при этом так отчаянно и беззастенчиво пялясь в глубокий вырез блузки их старшей сестры, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. Плечи Ичики напряглись, Мику инстинктивно втянула голову в плечи, прячась за массивными чашками наушников, а Ёцуба просто захлопала ресницами, не в силах осмыслить происходящее. А Ицуки, сидевшая чуть поодаль, и вовсе превратилась в соляной столб. Она только что надкусила свой трофейный клубничный кекс, и теперь сидела, полуоткрыв рот. Розовая капля сладкого крема сиротливо блестела на её нижней губе. Для неё этот человек в центре комнаты не был ни нелепым одноклассником, ни стеснительным извращенцем. Он был и навсегда останется наглым, беспринципным вором, покусившимся на самое святое — её законный обед. Эта немая сцена, насыщенная статическим электричеством до предела, длилась одну. Две. Три долгие, мучительные секунды. Изолятор был пробит. Осознание того, кто именно будет делить с ними эту территорию, дышать с ними одним воздухом и пытаться вдалбливать им в головы знания, накрыло сестер гигантской, сокрушительной волной ярости и неверия. — ЧТО-О-О!? — этот крик, вырвавшийся из пяти девичьих глоток абсолютно синхронн о, был настолько мощным и оглушительным, что, казалось, вибрирующее от звуковой волны толстое стекло панорамных окон вот-вот брызнет сверкающими осколками на безупречный ковер гостиной.