Глава 1.6

Оставшись, наконец, в абсолютном одиночестве, Мамору позволил себе тяжело рухнуть на расстеленный прямо на полу тонкий футон. Жесткость татами сквозь тонкий матрас моментально отозвалась тупой болью в уставших мышцах. Его новая «крепость» — хлипкая, почти иллюзорная конструкция из полупрозрачной рисовой бумаги и тонких бамбуковых реек — казалась злой насмешкой над самой идеей уединения. Воздух в комнате был густым, пропитанным присутствием Нино. Этот запах — тяжелый, вызывающе-дорогой коктейль из приторной ванили и терпких цветочных эссенций — оседал на корне языка, забивался в легкие, каждую секунду напоминая о том, что он здесь чужак, оккупант. Отчужденность чужого пространства физически давила на плечи. Каждый случайный шорох, доносящийся из-за тонкой ширмы, скрип половиц или шум ветра за окном воспринимались как предвестники неминуемого вторжения. Осознание того, что он грубо, бесцеремонно отсек кусок личной территории у самой колючей и непримиримой из сестер, ворочалось в солнечном сплетении горячим, царапающим комом вины. Дышать становилось тяжело. Мамору потянулся к воротнику пропотевшей за день школьной рубашки. Влажная ткань неприятно липла к лопаткам, остывая на сквозняке и покрывая кожу зябкой испариной. Он потянул пуговицы, намереваясь немедленно стянуть с себя этот панцирь, но пальцы замерли на полпути. Мышцы живота рефлекторно напряглись. Сумка. Тяжелая спортивная сумка с его единственными сменными вещами так и осталась лежать на отполированном паркете в коридоре, брошенная там в слепом порыве недавней перепалки. В тишину комнаты ворвался стук — два коротких, ритмичных удара костяшками пальцев по деревянному косяку. Деликатные, но настойчивые. Сердце дернулось, пропустив удар. Мамору лихорадочно свел края рубашки вместе, путаясь непослушными пальцами в ткани, и, так и не застегнув пуговицы, в два широких шага пересек комнату, чуть отодвинув створку двери. На пороге стояла Ёцуба. В вечернем полумраке коридора ее фигура казалась источником какого-то автономного, теплого свечения. На губах играла та самая обезоруживающая, по-детски искренняя улыбка, от которой обычно таяли любые льды, а тонкие пальцы с усилием, до побелевших костяшек, сжимали плотные ручки его забытой черной сумки. — Ты забыл её, Ари-сан! — ее голос прозвенел в воздухе звонкой струной. Не дожидаясь ответа, она уверенно шагнула за порог, принося с собой вихрь энергии. — Можно? — Да, конечно… спасибо, Ёцуба, — голос Мамору прозвучал глуше и хриплее, чем он ожидал. Он отступил на шаг, делая приглашающий жест в сторону территории Нино, отделенной хрупкой преградой. — Присядь пока там, мне нужно буквально минуту. Я только переоденусь. Он поспешно скользнул за укрытие ширмы. Свет от настольной лампы превратил Ёцубу в размытый силуэт на поверхности рисовой бумаги. Мамору услышал, как она сделала несколько мягких шагов, а затем раздался протяжный, тяжелый скрип дорогих пружин — она без стеснения опустилась на идеально заправленную кровать сестры. — Ари-сан… — позвала она. Мамору замер, так и не донеся чистую футболку до головы. Ее голос, процеженный сквозь бамбук и бумагу, изменился до неузнаваемости. Из него разом исчезли все привычные звенящие, восторженные нотки. Теперь он звучал низко, обволакивающе, с какой-то тягучей, почти пугающей интимностью. — Ты правда меня не помнишь? Совсем-совсем? В комнате повисла вязкая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Мамору торопливо стянул влажную школьную форму и влез в безразмерную черную футболку, словно прячась в ней, как в надежной броне. Его мозг, подобно перегретому процессору, начал лихорадочно перебирать архивы памяти. Он просеивал лица и события: душные раздевалки после изматывающих футбольных турниров, стерильно-белые залы IT-конференций, даже редкие вылазки в многоликую толпу центральных улиц. Ничего. Ни одного проблеска знакомой зеленой ленты в волосах, ни одного совпадения с этой лучистой улыбкой. Лишь звенящая пустота. — Прости, Ёцуба, — медленно произнес он, тщательно взвешивая каждое слово. — Я помню твой взгляд сегодня в коридоре. Он… выбивался. Был слишком глубоким, слишком узнающим. Но до этого дня, клянусь, мы никогда не пересекались. Он шагнул из-за ширмы, на ходу одергивая плотную ткань черных джоггеров. Мешковатая темная одежда скрадывала рельеф его спортивной фигуры, делая силуэт массивным, но при этом лишь подчеркивала болезненную бледность осунувшегося лица и резкие тени под глазами. — Так откуда ты меня знаешь? — спросил он в лоб. Его взгляд впился в ее лицо, пытаясь уловить малейшее дрожание мускулов, любую микроэмоцию, способную выдать правду. Ёцуба медленно поднялась с кровати. Пружины выдохнули с тихим металлическим шелестом. Она не ответила сразу. Вместо этого она плавно, почти по-кошачьи, начала сокращать дистанцию между ними. Шаг, еще шаг. Она подошла так вплотную, что Мамору кожей почувствовал изменение температуры воздуха. Наваждение густого парфюма Нино внезапно отступило — от Ёцубы пахло прохладным ветром, свежевыстиранным хлопком и резко-сладким, химическим ароматом апельсиновой жвачки. Она плавно приподнялась на цыпочки. Мамору инстинктивно напряг шею, словно перед ударом, но не отстранился. Ее лицо оказалось в опасной близости. Горячее, прерывистое дыхание обожгло чувствительную кожу у самого уха, пустив по позвоночнику колючую россыпь мурашек. — Скоро узнаешь… Мамо-кун, — ее шепот был едва громче шелеста страниц, но прозвучал в его голове оглушительным набатом. Это имя. Так его не называл никто и никогда. Не успел он сделать судорожный вдох, чтобы вытребовать ответ, как Ёцуба отстранилась. Она лукаво подмигнула ему — одно быстрое, неуловимое движение пушистых ресниц — и звонко, заливисто рассмеялась. Этот чистый звук разрушил сгустившееся напряжение, как камень, брошенный в стекло. Развернувшись на пятках, она стремительной вспышкой выскочила из комнаты, не дав ему вставить ни единого звука. Дверь с легким щелчком скользнула на место. Мамору так и остался стоять посреди полутемной комнаты, чувствуя, как тяжело и гулко колотится сердце о ребра. В воздухе все еще таял призрачный цитрусовый аромат, а в мыслях эхом билось невозможное, чужое имя, оставляя после себя сосущее чувство абсолютного, парализующего замешательства. Спустя десять изматывающих минут необъятное, залитое искусственным светом пространство главного зала пентхауса превратилось в то, что Футаро позже с содроганием назовет «интеллектуальной пустошью». Воздух здесь казался неестественно сухим, пропитанным едким, бьющим в ноздри запахом спиртового маркера и тяжелой безысходностью. Уэсуги, подобно отчаявшемуся полководцу перед лицом неминуемого разгрома, с ожесточением расчерчивал гладкую белую поверхность доски. Резкий, визгливый скрип фетра о пластик резонировал в барабанных перепонках, а голос репетитора, сорванный от напряжения, дрожал на высоких нотах, пытаясь пробиться сквозь глухую стену тотального равнодушия. Мамору сидел за широким дубовым столом, ссутулившись так, словно невидимый пресс давил ему на плечи. Влажные от ледяного пота пальцы намертво вцепились в гладкий пластик ручки с ярко-красными чернилами — внезапный подарок Ёцубы. Он честно пытался продраться сквозь дебри формул. Жмурился, тер виски, но сухие столбцы цифр на доске безжалостно расплывались, теряли форму и выстраивались в издевательскую, нечитаемую криптографию. В висках пульсировала глухая, тупая боль — верный спутник интеллектуального бессилия. Аудитория была мертва. Ичика безмятежно спала, уютно устроив щеку на сложенных лодочкой ладонях. Ее мерное, глубокое дыхание едва слышно шелестело краями пустой тетради, создавая единственный умиротворяющий ритм в этой какофонии стресса. Ицуки, полностью отрешившись от реальности, с гипнотическим упорством разглаживала ногтем золотистую фольгу от съеденной шоколадки; от нее волнами исходил густой, обволакивающий аромат какао и ванили. Рядом Мику, спрятавшись за ширмой из собственных волос, выводила на полях мелкие, штриховатые линии — под мягкое шуршание грифеля на бумаге оживал суровый профиль очередного полководца эпохи Сэнгоку. И только Нино не спала и не рисовала. Она сидела с неестественно прямой, струнной осанкой. Ее тонкие пальцы с такой силой сжимали серебристый корпус дорогого паркера, что костяшки светились мраморной белизной. Она совершенно не смотрела на доску. Ее потемневшие глаза, не мигая, сверлили фигуру Мамору. От этого тяжелого, липкого взгляда чесалось между лопаток. Казалось, вокруг Нино искрит статического электричество, а концентрированная, осязаемая неприязнь, исходящая от нее, понижает температуру в комнате на несколько градусов. — Всё, — звук был подобен хлесткому удару хлыста. Нино с сухим, деревянным стуком захлопнула свою девственно чистую тетрадь. Движение было резким, отточенным, не терпящим возражений. — Перерыв. У меня физически раскалывается голова от этого невыносимого скрипа, — она брезгливо поморщилась, словно отгоняя от себя назойливое насекомое, и грациозно поднялась со стула. — Но мы только дошли до сути! — голос Футаро сорвался в хрип, когда он резко обернулся, чуть не выронив маркер. Но было поздно. Хрупкая иллюзия учебного процесса рассыпалась в прах. Сестры, не проронив ни слова, начали плавно растекаться по огромной квартире, как капли тяжелой ртути, оставляя стол пустым. Мамору с трудом сглотнул вставший поперек горла ком сухости. Чувство собственной никчемности жгло щеки изнутри. Он медленно поднялся, шаркнув ножкой стула по паркету, и подошел к Футаро. Гений застыл у доски, в абсолютном бессилии опустив тяжелую голову на сложенные руки. Его плечи мелко вздрагивали от тяжелого дыхания. — Слушай, Футаро… — голос Мамору прозвучал жалко, неуверенно дрогнув. Он протянул руку, кончиком красной ручки неуклюже указывая на собственные кривые, исчерканные каракули в блокноте. — А вот здесь… в этом уравнении… девять на шесть. Это вообще сколько будет? Пятьдесят два? Или… пятьдесят восемь? Слова упали в пространство зала тяжелыми свинцовыми каплями. Тишина, мгновенно затопившая комнату, стала плотной, звенящей, почти вакуумной. Футаро не пошевелился сразу. Очень медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой воды, он поднял голову от рук. Лицо Уэсуги побледнело до оттенка больничной простыни. Зрачки расширились, а в потемневших глазах, обрамленных резкими тенями от недосыпа, плескался чистый, первобытный экзистенциальный ужас. — Ари… ты сейчас серьезно? — выдохнул он. Голос гения был тихим, лишенным всяких эмоций, словно у человека, заглянувшего в бездну. — Ты… не знаешь таблицу умножения? Мамору почувствовал, как кровь приливает к ушам, обжигая кожу. Он отчаянно замахал руками, отступая на полшага назад, словно защищаясь. — Я… подожди, я больше по алгоритмам! И английский у меня свободный! — слова вылетали сбивчивой, невнятной скороговоркой, пытаясь возвести хоть какую-то защиту вокруг его уязвленного самолюбия. Но Футаро его уже не слушал. В его взгляде промелькнула искра обреченной решимости. С силой стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки, он резким движением стер с доски сложные графики. Едкий запах спирта ударил с новой силой. Уэсуги сжал маркер, начиная выводить крупные, жирные цифры базы для Мамору и подошедшей Ёцубы, от которой повеяло свежим, спасительным ароматом апельсина. Она с искренним, живым любопытством оперлась локтями о стол, готовая познавать азы математики вместе с ним. Нино стояла в прохладной тени кухонного дверного проема, наполовину скрытая тяжелой бархатной портьерой. Холодный керамогранит пола ощущался даже сквозь плотный хлопок носков, контрастируя с жаром, который волнами поднимался по шее. Отсюда, из этого стерильного, безопасного укрытия, где лишь монотонно и едва слышно гудел компрессор встроенного холодильника, открывался идеальный вид на развернувшийся в гостиной фарс. Мамору. Одно это имя, всплывшее в мыслях, оставляло на корне языка привкус медного купороса. Она смотрела, как этот долговязый, неуклюжий парень с жалкими, побитыми интонациями пытается оправдаться перед Футаро за незнание элементарной арифметики. К горлу Нино подкатил тяжелый, обжигающий ком кислой тошноты. Желудок спазматически сжался, словно она проглотила битое стекло. Физическое отторжение было настолько сильным, что ей пришлось опереться плечом о дверной косяк. Ее идеальные ногти с силой впились в нежную кожу ладоней, оставляя глубокие, болезненные лунки-полумесяцы. — Репетитор… — слово сорвалось с ее губ беззвучным, ядовитым шепотом, пропитанным чистейшим презрением. В груди разгорался темный, удушливый пожар. Этот жалкий самозванец с пустым взглядом не просто беспардонно вторгся в их отлаженную жизнь — он оккупировал её личное пространство, лишил ее законного убежища, пропитал ее территорию своим чужим присутствием. Отец окончательно выжил из ума. Это было единственным логичным объяснением его слепой, глухой к любым протестам тирании. Нино резко развернулась на пятках, обдав саму себя шлейфом тяжелых, сладких духов. Безупречно отполированная дверца верхнего навесного шкафчика скользнула в сторону с тихим, дорогим шелестом доводчиков. На стеклянных полках стройными рядами выстроилась армия баночек с витаминами, сияющими капсулами омеги и экстрактами — безупречный фасад идеального здоровья и тотального контроля. Но рука Нино, бледная в направленном свете кухонной подсветки, уверенно потянулась мимо них, в самый темный, слепой угол. Там прятался маленький флакончик из затемненного медицинского стекла. Никаких этикеток. Никаких ярких названий. Сильнодействующее снотворное, которое она ловко, повинуясь какому-то темному инстинкту, смахнула в карман в кабинете частной клиники полгода назад, когда её саму мучила изматывающая бессонница. Стекло холодом обожгло подушечки пальцев. План выкристаллизовался в сознании мгновенно — кристально чистый, острый и безжалостный, как лезвие хирургического скальпеля. Никаких долгих позиционных войн. Один быстрый, сокрушительный удар в самое уязвимое место. Если этот навязанный «гений» пустит слюну на стол и отключится прямо посреди своего первого рабочего вечера, продемонстрировав полнейшую профнепригодность, даже их вечно отсутствующий, упрямый отец будет вынужден признать фиаско. И тогда чужак с позором вылетит за дверь. Нино вытряхнула на черную мраморную столешницу одну крошечную, безобидную на вид белую таблетку. Металл тяжелой серебряной ложки с неприятным, скрежещущим звуком опустился на нее. Хруст. Таблетка сухо рассыпалась, превратившись в горстку мелкодисперсного, мелового порошка. От одного взгляда на эту пыль во рту появлялась фантомная, вяжущая химическая горечь. Растворить в воде? Исключено. На дне прозрачного стакана неминуемо осядет предательская мутная взвесь, которая выдаст её с головой. Взгляд ее потемневших глаз метнулся к запотевшему кувшину на столе. Свежевыжатый апельсиновый сок. Густая, насыщенная волокнами мякоть и резкий, доминирующий цитрусовый аромат станут идеальным, непроницаемым камуфляжем для любого химического привкуса. Она налила жидкость в высокий, граненый стакан. Оранжевое золото тяжело плеснулось о стекло. Нино аккуратно, кончиком ножа смахнула порошок с мрамора, завороженно наблюдая, как белые песчинки мгновенно тонут и растворяются в густой фруктовой массе. Ложечка тихо, ритмично дзинькнула о стенки — раз, другой, третий. Водоворот внутри стакана постепенно успокоился, скрывая в себе идеальное оружие. Нино глубоко вдохнула свежий, чуть кисловатый запах апельсина. Лицевые мышцы, до этого сведенные судорогой ненависти, плавно расслабились, подчиняясь железной воле хозяйки. Она прикрыла глаза на секунду, а когда открыла их вновь, губы уже растянулись в ее фирменной, безупречно симметричной, «сахарной» улыбке — маске, за которой пульсировало холодное, расчетливое предвкушение триумфа. — Ребята, вы так усердно трудитесь, — голос Нино, вкрадчивый и неожиданно мягкий, разрезал душную атмосферу учебного зала, словно остро заточенная полоска шелка. Она вошла в комнату плавно, почти бесшумно, неся перед собой тяжелый серебряный поднос. На его зеркальной поверхности, в окружении бликов от люстры, одиноко высился запотевший стакан. Мамору невольно вздрогнул, плечи его инстинктивно напряглись, а пальцы еще крепче сжали красную ручку. Эта резкая, почти гротескная перемена в её поведении ударила по его чувствам сильнее, чем недавнее шипение. Он уже привык к её открытой враждебности, к её колючему, как ежевика, взгляду, но эта внезапная забота… в ней ощущался привкус надвигающейся бури. — Ари-кун, — Нино подошла к нему вплотную. Она замерла, и Мамору почувствовал, как его обволакивает облако её аромата — тяжелого, цветочного, подавляющего. Она протянула ему стакан, и он заметил, как на тонких стенках стекла выступили мелкие капли конденсата, медленно стекающие вниз, к её безупречному маникюру. Её глаза, еще недавно метавшие искры ненависти, теперь сияли фальшивым, почти лихорадочным дружелюбием. Это была маска, наложенная столь искусно, что Мамору на мгновение засомневался в собственной адекватности. — Я погорячилась в комнате, — она чуть склонила голову набок, и прядь её волос коснулась плеча. — Давай просто забудем об этом? Мировая? Мамору перевел взгляд с яркой, оранжевой жидкости на её лицо. Внутри него, где-то на самой границе сознания, завыла сирена. Чувство самосохранения, отточенное годами жизни в одиночестве, кричало, что за этой «сахарной» улыбкой скрывается капкан. Он чувствовал себя загнанным зверем, оказавшимся в самом центре «красной зоны». Но взгляд сестер, тяжелая тишина пентхауса и собственное идиотское желание верить в то, что этот кошмар может закончиться миром, перевесили инстинкты. Он был гостем, он был тем, кто нарушил их покой, и этот жест казался ему единственным шансом на легитимацию в этом доме. — Спасибо, Нино. Я… я ценю это, правда, — он выдавил из себя ответ, чувствуя, как пересохло в горле. Он взял стакан. Холод стекла обжег ладонь. Мамору поднес его к губам и выпил сок залпом, словно надеясь, что скорость поможет ему проглотить и свои сомнения. Ледяная жидкость хлынула в пищевод, принося мимолетное облегчение, но за густым вкусом апельсина и мякоти скрывалось нечто иное. Странная, колючая горчинка — едва уловимая, острая, как иголка. Цедра? — промелькнуло в его голове, когда он почувствовал, как напиток тяжелым камнем падает в желудок. Нино ловким, почти хищным движением забрала пустой стакан из его рук. На секунду её идеальная маска дала трещину: уголок губ дернулся вверх в едва заметном, хищном триумфе, а в глубине зрачков вспыхнуло ледяное удовлетворение охотника, чей силок наконец-то захлопнулся на шее жертвы. Она не произнесла больше ни слова, лишь коротко кивнула и развернулась, оставляя за собой шлейф приторных духов и звенящую, предвещающую недоброе тишину. — Так, — резкий, сухой хлопок ладоней Футаро разорвал вязкую тишину, вырывая Мамору из липких мыслей о странном химическом послевкусии во рту. — Пять минут на решение этого уравнения. Ари, это касается и тебя. А потом — твоя очередь. Гуманитарный блок. Мамору послушно опустил взгляд в раскрытую тетрадь. Белизна глянцевой бумаги вдруг показалась ослепительной, режущей сетчатку. Ровные строчки синих чернил дрогнули, поплыли, сливаясь в бессмысленный, вибрирующий узор. Он часто заморгал, пытаясь сфокусировать зрение, но веки внезапно налились свинцом. Одно движение ресниц теперь требовало колоссальных, почти сверхчеловеческих усилий. Воздух в легких загустел. В ушах нарастал монотонный, давящий гул — так шумит штормовой океан, если плотно прижать к уху раковину. Он упрямо пытался убедить себя, что это просто истощение. Подъем в пять утра, изматывающая дорога, нервотрепка от враждебного приема — все это наконец настигло его. Но почему так немеют кончики пальцев? И почему язык вдруг стал толстым, неповоротливым куском ваты, едва помещающимся во рту? — Уэсуги… — попытался позвать он. Звук вырвался сиплым, чужим хрипом, словно из-под толщи воды. Футаро, не замечая состояния товарища, с обреченным вздохом захлопнул тетради Ицуки и Мику, в очередной раз ужаснувшись написанному. — Давай, Ари. Английский и история. Твой выход, спасай положение. Мамору оперся влажными ладонями о край тяжелого стола, заставляя непослушные ноги выпрямиться. Колени казались резиновыми, лишенными суставов. Он сделал шаг, затем другой. Пространство огромной гостиной неуловимо исказилось, пол под ногами слегка накренился. Пальцы нащупали гладкий пластик маркера на полочке у доски, но не смогли сжаться — мышцы отказывались повиноваться угасающему сознанию. — Итак… история, — он попытался натянуть на лицо ободряющую улыбку, обводя взглядом притихших сестер, но лицевые мышцы свело деревянной судорогой. Перед глазами плыли цветные пятна, и лишь две темные точки выделялись кристально ясно — глаза Нино, следившей за ним с хищным, немигающим любопытством кошки, загнавшей мышь в угол. — Это как… это как ссылка на YouTube. Понимаете? Чтобы осознать финал… нужно обязательно посмотреть… превью… Гробовая тишина взорвалась смехом. — Ари-сан, ты что, пьян? — сквозь ватный гул пробился веселый, журчащий, как ручей, голосок Ичики. В этот самый момент пластиковый маркер выскользнул из парализованных пальцев. Звук его падения на паркет показался Мамору оглушительным взрывом. В следующую секунду невидимая ось, державшая его в вертикальном положении, с треском переломилась. Гравитация обрушилась на него всей своей массой. Химический удар снотворного настиг ствола головного мозга. Комната резко перевернулась, мягкий ворс ковра стремительно рванулся навстречу, и мир мгновенно схлопнулся в абсолютно черную, беззвучную пустоту. Тяжелый грохот падающего тела оборвал смех. — Какого…?! — Футаро снес стул, бросаясь к упавшему. Он рухнул на колени, лихорадочно прижимая дрожащие пальцы к бледной шее Мамору. — Пульс есть. Он дышит. Кажется… он просто вырубился. Ичика плавно поднялась с дивана. В ее движениях не было паники, лишь легкая, театральная снисходительность. — Четыре часа дороги в душном транспорте и такой стресс, — она картинно приложила ладонь к груди. — Бедный парень. Он просто дошел до физического предела. Давай, помогу. Сыпля сквозь стиснутые зубы проклятиями о «вопиющей безответственности» и «абсолютной бесполезности», Уэсуги закинул тяжелую, безжизненную руку Мамору себе на шею. Совместными усилиями, оскальзываясь на ступеньках, они втащили бесчувственное тело на второй этаж. Занятие было окончательно сорвано. Спешно раздав листы с домашним заданием и пригрозив сестрам карами в виде «настоящих адских каникул», Футаро покинул пентхаус. Нино переступила порог своей комнаты последней. Тишина здесь была густой, успокаивающей. Сквозь тонкие щели бамбуковой ширмы пробивались бледные, вибрирующие полосы света от уличных фонарей, ложась на татами геометрическим узором. Она сделала шаг к преграде, разделяющей их территории, и замерла. В воздухе, смешиваясь с ее тяжелым, сладким парфюмом, плавал чужой запах. Запах Мамору. Смесь дешевого масс-маркетовского одеколона и древесного мыла. Нино рефлекторно сморщила нос, но где-то на задворках сознания промелькнула непрошеная мысль: этот аромат чистого снега и кедра был странно… приятным. Она осторожно, кончиками пальцев отодвинула створку. Мамору неподвижно лежал на тонком футоне. Очки в черной оправе съехали набекрень, глубоко врезаясь в переносицу, растрепанные черные пряди разметались по подушке. Его грудная клетка мерно, тяжело вздымалась. Во сне, лишенный своей угрюмой отстраненности и нелепых попыток казаться умным, он выглядел до смешного беззащитным. Жалким. Совершенно не опасным. Губы Нино изогнулись в тонкой, безупречной полуулыбке. В темноте ее глаза поймали отблеск уличного фонаря, блеснув холодным, стеклянным светом. — Спокойной ночи, Мамору, — слова сорвались с ее губ беззвучным, ядовитым шепотом, в котором не было ни капли раскаяния. Лишь ледяной расчет. — Война только началась.