Глава 1.7

Тупая, пульсирующая боль за правым ухом стала не просто первым ощущением, а безжалостным крюком, вырвавшим Мамору из неестественно вязкого, похожего на черную патоку небытия. Сон был слишком глубоким, лишенным сновидений и той привычной тревожной ряби, что обычно сопровождала его ночи. Он болезненно сморщился, чувствуя, как веки слиплись от свинцовой тяжести. Попытка инстинктивно перевернуться на другой бок отозвалась резким уколом: холодная металлическая дужка очков, намертво впившаяся в кожу виска, оставила глубокий, саднящий след. Ткань футболки, измятая и пропитавшаяся вчерашним напряжением, неприятно липла к спине. Он уснул прямо так — в броне повседневной одежды и оптике, не позволив себе даже минимальной слабости раздеться. Мамору резко распахнул глаза, ожидая увидеть знакомые трещины на потолке своей тесной каморки. Но вместо этого сетчатку резанула идеальная, чужая белизна незнакомого свода. Вокруг клубился густой, прохладный полумрак. Эту плотную темноту рассекала лишь одна острая, как лезвие, полоска бледно-желтого уличного света. Она пробивалась сквозь узкую щель в традиционной бумажной ширме, выхватывая из мрака лениво танцующие пылинки. Опираясь на затекшую руку, он медленно сел на футоне. Пальцы машинально потянулись к пульсирующей точке за ухом, растирая вмятину от дужки. Рядом, на мягком ворсе ковра, безмолвным прямоугольником лежал телефон. Стоило Мамору коснуться экрана, как пространство взорвалось холодным, мертвенным свечением, заставившим его сощуриться. Цифры на дисплее горели безжалостной констатацией факта: 5:00 утра. Его неизменный, вбитый на подкорку биологический ритм сработал безотказно даже в этой сюрреалистичной обстановке. Но что-то в его теле было кардинально, пугающе неправильно. Впервые за многие изматывающие месяцы бесконечной зубрежки и подработок он не ощущал привычной ноющей боли в плечах. Суставы не скрипели, а в голове царила кристальная, почти звенящая пустота вместо привычного роя формул и тревог. Тело казалось невесомым, словно кровь заменили на эфир. На корне языка все еще едва уловимо горчил странный, синтетически-цитрусовый осадок. «Надо же, — пронеслась в его сознании ироничная мысль. — Настолько вымотался, что организм просто отключил рубильник прямо посреди урока. Зато теперь чувство, будто проспал целую неделю в барокамере». Он даже не допускал мысли о химическом вмешательстве, о том предательски сладком апельсиновом соке со снотворным, который мягко, но бескомпромиссно отправил его в нокаут. Внезапно ясность ума сыграла с ним злую шутку. Воспоминания о вчерашнем фиаско обрушились на него не потоком, а удушливой, горячей волной. Жар стыда мгновенно обжег шею и щеки. Он заново пережил этот момент: нелепая попытка объяснить алгоритмы YouTube, внезапная слабость в онемевших пальцах, глухой стук выпавшего маркера о парту и стремительно сужающийся туннель зрения, уводящий во тьму. Мышцы челюсти напряглись до скрежета зубов. Как он теперь будет смотреть в глаза сестрам? Как сохранит остатки авторитета репетитора? Но виток уничтожающего самобичевания был грубо, почти спасительно прерван. Желудок свело болезненной, сосущей судорогой, и в тишине комнаты раздалось громкое, требовательное урчание. Мамору не чувствовал вкуса еды со вчерашнего скудного обеда. Организм, сбросивший оковы искусственного сна, отчаянно требовал топлива, вытесняя моральные терзания первобытным инстинктом. Он поднялся с футона с осторожностью сапера, перенося вес с пятки на носок, чтобы не спровоцировать ни единого предательского скрипа скрытых под ковром половиц. Каждый мускул был напряжен как струна. Приблизившись к ширме, он затаил дыхание. Деревянная рама скользнула по пазу с едва слышным, сухим шелестом. Мамору замер, бросив настороженный взгляд на «вражескую» территорию сквозь образовавшуюся щель. В смежной комнате царил прохладный, глубокий сумрак, нарушаемый лишь редкими бликами неоновых вывесок за окном. Лица Нино не было видно, оно тонуло в тенях объемной подушки. Но её присутствие заполняло собой всё пространство: ровное, тихое дыхание мерным тактом поднимало и опускало тяжелое шелковое одеяло, едва слышно шуршащее при каждом выдохе. Разметавшиеся длинные розовые пряди в тусклом свете казались не волосами, а тонкими нитями драгоценного шелка, впитавшими в себя ночную мглу. Воздух здесь был густым, почти осязаемым — он пах приторной ванилью, дорогой косметикой и чем-то еще, неуловимо сладким, дурманящим, от чего у Мамору перехватило горло. Стараясь не производить лишних колебаний воздуха и опасаясь, что даже стук его собственного сердца может разрушить эту хрупкую тишину, он, словно бестелесная тень, выскользнул в коридор. Его пальцы миллиметр за миллиметром притянули створку двери, пока щель окончательно не поглотил спасительный мрак. Просторная кухня пентхауса подавляла своими масштабами. Она встретила его безмолвным великолепием глянцевых столешниц из темного камня и пугающей, почти операционной стерильностью. Воздух здесь казался отфильтрованным до полного отсутствия запахов, лишенным малейшего намека на человеческое тепло или хаос повседневной жизни. Ступая босыми ногами по идеально гладкой, обжигающе прохладной плитке, Мамору чувствовал себя незваным гостем в музее современного искусства. Его шаги отдавались едва слышным эхом, когда он приблизился к монолитному стальному гиганту — двустворчатому холодильнику, мерно и басовито гудящему в утренней тишине. Стоило ему потянуть за массивную ручку, как дверцы плавно разъехались, обдав лицо морозным, свежим дыханием. Дыхание Мамору на секунду перехватило. Пространство внутри сияло мягким светодиодным светом, выхватывая из полумрака настоящий гастрономический Эдем, от вида которого у парня, предательски свело желудок. Полки из толстого закаленного стекла прогибались под тяжестью: покрытая влажной испариной органическая зелень, вакуумные упаковки с густо-красной мраморной говядиной, ровные ряды баночек с экзотическими соусами и изысканными десертами. Это было изобилие, граничащее с визуальным шумом. Пальцы Мамору неуверенно замерли в воздухе. Внутренний контролер, выкованный годами жесткой экономии и лишений, воспротивился этому великолепию. Чувствуя себя самозванцем перед алтарем чужого достатка, он скользнул взглядом мимо деликатесов и выбрал то немногое, что не вызывало подсознательного трепета — картонную упаковку обычных яиц, брусок фермерского сливочного масла и пучок хрустящего шпината. Тихий щелчок электроподжига, вспышка голубого пламени, и вот уже на тяжелой сковороде, плавясь и пенясь, зашкварчало масло. Густой, обволакивающий аромат жареного сливочного жира мгновенно разрушил стерильность помещения, наполнив его иллюзией настоящего домашнего уюта. В этот момент ткань джоггеров на бедре коротко завибрировала. Мамору свободной рукой выудил телефон из кармана. На ярком дисплее высветилась цепочка уведомлений от Аяки, его старшей сестры. «Ну как там твоя новая жизнь, Казанова?» — гласило первое сообщение, отправленное еще в те часы, когда сам Мамору проваливался в искусственно вызванное забытье. «Смотри не утони в этом гареме. Прямо как в тех твоих романтических аниме, а? Не забудь прислать фото пентхауса!» Уголки губ Мамору едва заметно дрогнули, ломая суровую маску сосредоточенности, а во взгляде промелькнула теплота. Аяка была в своем репертуаре. Эта язвительная, но искренняя интонация стала единственным спасительным якорем реальности в окружающем его абсурде роскоши. Взяв венчик, он начал ритмично взбивать яйца. Звук металлических прутьев, бьющихся о край стеклянной миски, слился с его ровным дыханием. Отложив венчик на столешницу, он стер большим пальцем случайную каплю воды с экрана и быстро застучал по клавиатуре: «Тут не до романтики. Они сложные. Но я хотя бы выспался». Он нажал «Отправить», гася экран. Скрытый смысл его собственного ответа — тяжесть внезапной ответственности и полное непонимание того, как пробить стену враждебности этих девушек — осел на языке легкой горечью. Спустя пару минут идеальный, пышный омлет с золотистой корочкой мягко соскользнул со сковороды на подогретую фарфоровую тарелку. Поверхность блюда еще тихо шипела. Рядом, в тяжелой керамической кружке, исходил густым паром свежезаваренный черный кофе. Мамору прикрыл глаза и глубоко втянул носом этот терпкий, пробуждающий аромат, смешанный с запахом жареных яиц и зелени. Желудок отозвался новой, болезненной судорогой предвкушения. Эта простая комбинация всегда была для него синонимом абсолютного утреннего кайфа, моментом личного, эгоистичного триумфа перед началом долгого дня. Он тяжело опустился на кожаное сиденье высокого барного стула, чувствуя, как плечи наконец-то опускаются. Пальцы крепко сжали прохладную металлическую рукоять вилки. Он занес её над тарелкой, мысленно готовясь к первому, горячему и спасительному укусу. Но челюсти так и не сомкнулись. Инстинкты сработали быстрее сознания. Тяжелый, неподвижный воздух справа от него внезапно ожил, обдав предплечье едва уловимым, прохладным сквозняком. В периферийном зрении мелькнула смазанная тень, а идеальную тишину кухни нарушил тихий, почти призрачный шелест скользящей по полу ткани. Мамору замер, словно парализованный, так и не поднеся вилку ко рту. — Доброе утро, Ари-кун. Голос прозвучал обманчиво-мягко, словно тяжелый бархат, скрывающий под собой острый клинок. Мышцы Мамору рефлекторно сжались в тугой узел. Металлическая вилка в его руке конвульсивно дернулась, издав резкий, режущий слух звон при столкновении с краем фарфоровой тарелки. Он чудом не выронил её на пол. Повернув голову, он обнаружил, что в метре от него, абсолютно бесшумно преодолев расстояние от коридора, стоит Ицуки. Казалось, она соткалась из утренних теней и тонкого запаха цветочного шампуня. Копна её огненно-красных волос, спутанная и хаотичная после долгого сна, пылала дерзким, инородным пятном на фоне стерильного монохрома кухни. На её левой щеке еще виднелся бледно-розовый оттиск от смятой ткани наволочки, но в голубых глазах не было ни капли сонной одурманенности. Напротив, они сверкали хищной, кристально ясной бодростью. И этот непреклонный, сканирующий взгляд был прикован вовсе не к лицу Мамору — он намертво, словно лазерный прицел, впился в золотистую, источающую теплый пар поверхность омлета. Не проронив больше ни звука, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, Ицуки плавно потянула тонкую руку к центру столешницы. — Эй! — горло Мамору сдавило от возмущения, и голос прозвучал резче, чем он планировал. Сработав на опережение, он с громким скрежетом придвинул тарелку к своему краю стола, инстинктивно накрыв её свод свободной ладонью, словно щитом. Сердце заколотилось быстрее. Жгучий голод, копившийся почти сутки, напрочь стер его обычную сдержанность. — Тормози! — выдохнул он, чувствуя, как от запаха еды во рту скапливается вязкая слюна. — Я готовил это для себя. Мой желудок пуст со вчерашнего полудня, Ицуки. Имей хотя бы каплю совести! Воздух на кухне мгновенно стал плотным. Лицо девушки изменилось за долю секунды: мягкие черты заострились, а нижняя губа обиженно, почти по-детски, выпятилась вперед. Однако её ярко-голубые глаза, напротив, сузились в две опасные, расчетливые щелки, из которых мгновенно испарилась вся утренняя безмятежность. — Совесть? — медленно, перекатывая каждый слог на языке, переспросила она тоном оскорбленной невинности. Затем её правая рука, до этого замершая над столом, плавно скользнула вниз и нырнула в глубокий карман широких пижамных штанов. Мамору напрягся, кожей чувствуя, как меняется расстановка сил в этой нелепой кухонной дуэли. Раздался тихий щелчок, и пространство между ними осветилось холодным прямоугольником экрана. Ицуки разблокировала смартфон и, растянув губы в медленной, триумфальной ухмылке, развернула дисплей прямо к лицу Мамору. В груди парня что-то оборвалось, а сердце, споткнувшись о ребра, пропустило тяжелый, болезненный удар. Воздух застрял в легких. На ярком экране светилась безупречно четкая, безжалостно красочная фотография высокой четкости. На ней он сам, раскинув руки в позе распятой морской звезды, лежал лицом вниз на футоне. Очки нелепо съехали на самый кончик носа. Ракурс был выбран сверху и чуть сбоку — идеальная, профессиональная композиция, математически точно подчеркивающая всю гротескную жалкость, беспомощность и унизительность этой мизансцены. — Интересно… — задумчиво, с показной меланхолией протянула Ицуки. Она начала медленно покачивать телефоном из стороны в сторону, словно маятником гипнотизера, наслаждаясь тем, как бледнеет лицо её оппонента. — Как отреагирует отец, если вдруг, совершенно случайно, увидит, что его новый, баснословно дорогой и «высококвалифицированный» репетитор валяется на полу без сознания в первый же день работы? — её голос сочился приторным, ядовитым сочувствием. — Может, он решит, что у тебя серьезные, скрытые проблемы со здоровьем, и ты не сможешь справляться с нагрузкой? Или, что еще хуже… с профессионализмом? Ведь спать посреди урока — это так некомпетентно, Ари-кун. Горячая, колючая краска стыда мгновенно хлынула к щекам Мамору, обжигая шею и кончики ушей. В ушах зазвенело. Это был даже не шах. Это был безжалостный, эстетически выверенный мат. Эта девчонка с ангельским лицом и дьявольской хваткой безошибочно нащупала его самую кровоточащую уязвимость и вонзила в нее скальпель. Если этот цифровой компромат дойдет до экранов Накано Маруо, сухой и прагматичный врач расторгнет контракт быстрее, чем Мамору успеет моргнуть. В голове пронеслась пугающе четкая вереница образов: аннулирование сделки, долги семьи, прощание с этим невыносимым, но спасительным пентхаусом, и неизбежное возвращение к четырехчасовым ежедневным пыткам в душных вагонах электричек. Он медленно выдохнул через нос, чувствуя, как от бессильной ярости сводит челюстные мышцы до тупого скрежета коренных зубов. Взгляд Мамору опустился на его кулинарный шедевр — пышный, идеальный омлет, над которым все еще вился дразнящий, ароматный парок. Желудок издал последний, отчаянный спазм протеста. С тяжелым, прерывистым вздохом абсолютной, безоговорочной капитуляции, Мамору разжал пальцы и толкнул фарфоровый край. Тарелка с тихим шорохом проскользила по темному камню столешницы и остановилась ровно перед Ицуки. — Подавись, — мрачно, глухо буркнул он. Его руки тут же сомкнулись вокруг тяжелой керамической кружки, придвигая её вплотную к груди, словно последний оборонительный рубеж. — Но это, — он кивнул на темную, дымящуюся жидкость, — моё. Неприкосновенно. Лицо Ицуки в то же мгновение озарилось чистым, искренним сиянием, словно тучи расступились перед весенним солнцем. Вся показная стервозность испарилась без следа. Она мгновенно спрятала телефон обратно в недра пижамы и, изящно перехватив вилку, склонилась над добычей. — Оставь эту горькую гадость себе! — радостно, почти беззаботно отмахнулась она, уже отправляя в рот первый, истекающий расплавленным маслом кусок, и прикрыла глаза от неподдельного гастрономического экстаза. Тщательно пережевывая нежную, пропитанную сливочным маслом мякоть омлета, Ицуки вдруг замерла. Ритмичное движение её челюстей замедлилось. Острая вспышка гастрономического триумфа начала стремительно тускнеть под гнетом внезапно проснувшейся, колючей совести. Она украдкой, из-под полуопущенных ресниц, скосила взгляд на Мамору. Парень сидел ссутулившись, словно из него разом выпустили весь кислород, и безучастно сверлил взглядом глянцево-черную, неподвижную гладь кофе в своей кружке. Его плечи под тонкой тканью футболки казались неестественно тяжелыми и поникшими. — На верхней полке, — вдруг нарушила она густую тишину, и её голос прозвучал немного глухо из-за набитого рта. Она сглотнула и торопливо, словно оправдываясь, добавила: — Слева от хромированной вытяжки. Там завалялась пара упаковок лапши быстрого приготовления. Слова сработали как электрический разряд. Потухший взгляд Мамору мгновенно вспыхнул фанатичным, почти первобытным блеском. Лапша! Дешевая, набитая глутаматом и солью углеводная бомба, пища богов, безотказное высокооктановое топливо для истощенных студентов и полуночных геймеров. — Накано Ицуки, ты просто святая, — выпалил он на одном выдохе. Мышцы ног, секунду назад казавшиеся свинцовыми, пружинисто подбросили его с барного стула. Дверца верхнего шкафчика распахнулась с тихим сухим стуком. Пальцы Мамору жадно вцепились в шуршащую пластиковую упаковку. Зашумел электрический чайник, стремительно, с нарастающим гулом доводя воду до кипения. Когда крутой кипяток ударил в спрессованный брикет лапши, высвобождая густой, химически-пряный аромат дешевых специй, Мамору блаженно прикрыл глаза. В эту секунду, вдыхая пар копеечного рамена посреди кухни стоимостью в миллионы иен, он чувствовал себя абсолютным властелином мира. — Знаешь, — губы Мамору растянулись в кривой, но искренней усмешке, когда он вернулся на свое место, бережно неся перед собой горячую пиалу, — если взять и математически сложить все порции рамена, которые я влил в себя за свою жизнь, то итоговое число наверняка превысит все суммарные голы Криштиану Роналду за всю его карьеру. Ицуки тихо, почти незаметно фыркнула в кулак, пытаясь скрыть дрогнувшую улыбку. Раздался тихий, деликатный скрежет металла по фарфору — она аккуратно подбирала вилкой последние, поджаристые крошки чужого завтрака. — Ты живешь один? — вдруг спросила она. Зависнув с вилкой в воздухе, Ицуки прямо посмотрела на него. — В смысле… до того, как переехал к нам? В её интонации, полностью лишенной прежней ядовитой насмешки, прозвучал осторожный, но неподдельный человеческий интерес. Невидимая граница враждебности, разделявшая их всё утро, дала первую крошечную трещину. — Нет, с мамой, — Мамору накрыл пиалу плоской тарелочкой, запирая пар внутри, и машинально коснулся экрана телефона. Светящиеся цифры таймера начали беззвучный обратный отсчет пяти минут. — У меня еще есть старшая сестра, Аяка, и брат, Кенджи. Они оба уже работают, тянут лямку. Сумасшедшая семейка, честно говоря, шумная до одури. Аяка так вообще без тормозов, говорит быстрее, чем соображает. — Он бросил короткий взгляд на дисплей и чуть слышно вздохнул. — Как-нибудь познакомлю вас... если, конечно, я выживу в этих стенах и меня не уволят с позором. Ицуки медленно, задумчиво кивнула. В кухне повисла удивительная для них двоих тишина — не тягучая и напряженная, как до этого, а мягкая, комфортная. Её нарушало лишь мерное, убаюкивающее тиканье дизайнерских часов на стене да едва слышное потрескивание остывающей сковороды. Мамору повернул голову. В косых лучах утреннего солнца, только-только начавших пробиваться сквозь панорамные окна, профиль девушки казался удивительно безмятежным. В этот краткий миг перемирия исчезла маска надменной наследницы огромного состояния, исчезла пугающая девчонка с компроматом в телефоне. Перед ним сидела самая обычная, слегка растрепанная после сна старшеклассница, которая просто любила плотно и вкусно поесть по утрам. — Слушай, Ицуки… — голос Мамору неуловимо изменился, осел, потеряв привычный панцирь саркастичной защиты. Он сцепил пальцы в замок, глядя, как тонкие седые струйки пара пробиваются из-под тарелки с заваривающейся лапшой. Девушка удивленно приподняла тонкие брови, замерев с занесенной у рта рукой. — Вчера я был… в глубоком шоке. Зол, растерян. Но правда, сухая и крайне неприглядная правда в том, что если бы не этот внезапный переезд, — Мамору сглотнул тугой комок, царапнувший горло, — прямо сейчас, в эту самую минуту, я бы стоял в ледяном тамбуре забитой до отказа утренней электрички. Сдавленный со всех сторон чужими мокрыми пальто, изо всех сил стараясь не отключиться прямо на ногах от усталости. Эти четыре часа дороги каждый божий день… они методично, по капле выпивали из меня жизнь. Мои собственные оценки полетели на самое дно, потому что у меня просто не оставалось сил держать ручку на лекциях. Он поднял взгляд и посмотрел ей прямо в глаза, обнажая свою уязвимость, не прячась за иронией. — Ваше согласие пустить меня сюда, под эту крышу — это не просто прихоть вашего отца. Для меня это… спасение. Настоящее. Так что… спасибо тебе. И твоим сестрам тоже. Рука Ицуки дрогнула. Она медленно, словно в трансе, опустила вилку на пустую тарелку. Звон металла показался в тишине пронзительно громким. Её сапфировые глаза неотрывно смотрели на Мамору, и в их глубине окончательно растаяла последняя корка настороженности. За нелепым пучком на макушке, за дешевой оптикой и вчерашним нелепым обмороком она вдруг увидела не наглого чужака, посягнувшего на их независимость. Она увидела человека, зажатого в тиски безжалостных обстоятельств, отчаянно бьющегося за свое будущее — точно так же, как они сами, пять сестер-близняшек, безуспешно бились в сетях своих академических провалов и страхов. В воздухе, пропитанном ароматами кофе и дешевого бульона, незримо проскочила тонкая, но невероятно прочная искра искреннего, негласного товарищества. — Пожалуйста, Ари-кун, — ответила она. Её голос прозвучал едва громче шепота, но в нем впервые отчетливо, без малейшей примеси фальши, проступило тепло. Пронзительный, синтетический писк телефонного таймера вспорол уютную тишину кухни, словно скальпель. Пять минут истекли. Под тонким фарфором тарелки, служившей импровизированной крышкой, томился кулинарный грааль. Мамору инстинктивно подался вперед, чувствуя, как от тяжелого, пряного аромата, пробивающегося сквозь щели, на корне языка собирается вязкая слюна. Его пальцы уже почти коснулись нагретого края посуды, готовые выпустить на волю густой пар. Но в этот момент плотность воздуха в помещении неуловимо изменилась. Ицуки резко, по-птичьи вскинула голову. Вся былая расслабленность испарилась, сменившись струной настороженного напряжения. Её сапфировые глаза расширились и сфокусировались на точке где-то поверх плеча Мамору, втягиваясь в зияющий полумрак коридора, откуда вдруг потянуло легким сквозняком. — О, доброе утро, Нино! — её голос прозвучал неестественно громко и звонко, разрезав утренний покой так же безжалостно, как до этого таймер. Одно лишь упоминание этого имени сработало как безотказный химический триггер. Кровь в жилах Мамору мгновенно кристаллизовалась в лед, обжигая внутренности арктическим холодом. В подкорке ослепительным фейерверком вспыхнули пульсирующие флешбеки вчерашнего вторжения: агрессивный сухой треск раздвигаемой ширмы, удушающий, въедливый запах ванили и этот полный нескрываемого, обжигающего отвращения взгляд синих глаз. Дыхание перехватило тугим спазмом, сердце сорвалось в свободное падение, глухо и больно ударившись о ребра. Мышцы спины моментально одеревенели. Ведомый первобытным инстинктом выживания мелкой дичи, он судорожно обернулся, его плечи рефлекторно вжались в шею в предвкушении удара. Он уже был морально готов слиться с текстурой обоев, стать невидимкой, извиняться просто за факт потребления кислорода в её присутствии. Но его панический, загнанный взгляд наткнулся лишь на глухую, равнодушную пустоту. Коридор тонул в безмолвных утренних тенях. Никаких агрессивно разметавшихся розовых прядей. Никакого тяжелого шлейфа сладких духов. Только пылинки, лениво кружащиеся в одиноком луче света. Идеальная, звенящая тишина. Механизм осознания сработал в уставшем мозге с досадной, тяжелой задержкой. Мамору нахмурился, чувствуя, как ледяной пот на затылке стремительно сменяется горячим приливом раздражения. Медленно, словно плохо смазанный механизм, он повернул голову обратно к глянцевой столешнице. Ицуки сидела на высоком барном стуле с монументальной невозмутимостью каменной статуи. Вот только в её тонких пальцах были ловко зажаты деревянные палочки, между которыми свисала тяжелая, истекающая золотистым, маслянистым бульоном прядь его идеально заваренной лапши. С громким, сочным и совершенно неаристократичным хлюпаньем она мастерски втянула эту огромную порцию в рот. Густой, пряный пар мягко обволакивал её лицо. Её бледные щеки сейчас раздулись до комичных размеров, натянув кожу так, что она стала похожа на дорвавшегося до запасов бурундука. Но глаза… В этих ярких омутах больше не было ни капли той трогательной уязвимости и понимания, что промелькнули всего минуту назад. Там, на самом дне, дико плясали и искрились настоящие, торжествующие бесенята чистейшего, первозданного коварства. Мамору застыл соляным столбом. Его взгляд беспомощно, ритмично метался между катастрофически опустевшей наполовину пиалой и мерно, с удовольствием двигающимися челюстями девушки. В груди вскипал абсурдный, едкий коктейль: жгучая обида пустого желудка, глухая ярость от собственного поразительного легковерия и горькое, почти мазохистское восхищение этой циничной, блестяще разыгранной многоходовочкой. Он смотрел на эту девчонку с огненно-красными волосами, которая методично, безжалостно уничтожала его последний шанс на нормальный завтрак, и в звенящей пустоте его сознания пульсировала лишь одна кристально ясная мысль, тяжелая, как надгробная плита. Жизнь под одной крышей с этими пятью абсолютно невыносимыми, хитроумными и пугающе уникальными созданиями не будет сказкой. Она станет самым тяжелым, изматывающим и непредсказуемым испытанием на прочность за все его восемнадцать лет. И это циничное утреннее безумие — лишь первый робкий шаг в пучину.