Глава 2

Утреннее солнце прорезало пыльный воздух пустого класса 2-5, расстилая на исцарапанном линолеуме широкие, почти осязаемые полосы расплавленного золота. В коридорах еще только зарождался привычный школьный гул — до звонка оставалось долгих двадцать минут. Мамору сидел за своей первой партой, упираясь подбородком в ладонь, и с затаенным удивлением сканировал собственное тело. Прохладный пластик столешницы успокаивающе холодил предплечье, но главное скрывалось внутри. Впервые за несколько изматывающих месяцев его позвоночник не стягивало тупым спазмом после тряски на жестких сиденьях пригородной электрички. Под веками исчезло привычное ощущение насыпанного песка, а вместо тяжелой, вязкой утренней мглы мозг пульсировал с пугающей, кристальной ясностью. Это физическое обновление ощущалось настолько всеобъемлющим, что утренняя рутина дала сбой: он даже не вспомнил о смартфоне с его бесконечной лентой спортивных сводок и хайлайтов вчерашнего матча любимого «Ювентуса». Тело просто наслаждалось незнакомой легкостью. Жизнь в пентхаусе, с его ортопедическими матрасами и идеальной шумоизоляцией, определенно диктовала новые физиологические нормы. Но идиллия разбилась вдребезги, стоило его взгляду сместиться влево. Пустая поверхность соседней парты сработала как триггер. Желудок мгновенно сжался, а по затылку прокатилась неприятная, колючая волна жара. — Черт, — звук собственного голоса показался ему хриплым. Ладонь с глухим хлопком опустилась на лоб, пальцы нервно зарылись в волосы. Домашнее задание. Эссе по английскому на тему «Моя любимая музыка». Задание, которое Аяна-сенсей лично просила передать Нино. Вчерашний день, больше похожий на сюрреалистичный кошмар с переездом, его собственным позорным обмороком, начисто стер из памяти школьные обязанности. Пальцы Мамору лихорадочно рванули из тетради двойной лист. Резкий треск рвущейся бумаги прозвучал в утренней тишине как выстрел. Автоматическая ручка в его руке защелкала с пулеметной скоростью: клик-клик, клик-клик. В груди скреблось липкое чувство вины за вчерашнее грубое вторжение в ее личную зону, и написание этого текста за нее стало инстинктивной попыткой хотя бы немного сгладить острые углы. Он замер, глядя на чистый лист. Что может слушать Накано Нино? Перед внутренним взором промелькнули агрессивно-розовые обложки альбомов поп-идолов и слезливые баллады о неразделенной любви. «Нет, — одернул он себя, слегка прикусив губу. — Это будет слишком палевно. Если я не угадаю с жанром, она просто разорвет этот лист у меня на глазах». Острие ручки коснулось бумаги. Эмбиент. Идеальная, безопасная территория. Он начал быстро выводить слова, физически ощущая, как напрягаются мышцы кисти. Абзац за абзацем он сплетал историю о том, как монотонный фоновый шум природы и тягучие, обволакивающие вибрации синтезатора растворяют нервное напряжение после тяжелого дня. Текст ложился на бумагу подозрительно гладко, и Мамору, спохватившись, намеренно исказил пару синтаксических конструкций, маскируя безупречную грамматику под уверенную, но не идеальную школьную работу. Он едва успел поставить последнюю, чуть размазанную точку, когда тяжелая дверь класса с металлическим лязгом поехала в сторону. Сквозняк взметнул края штор. В класс энергично шагнула Аяна-сенсей, шурша свежей стопкой распечаток, а следом за ней, словно надвигающийся холодный фронт, внося с собой ощутимое падение температуры, вплыла Нино. Мамору замер, не в силах отвести от нее взгляд. На первый взгляд она казалась безупречной: спина выпрямлена до неестественной идеальности, складки школьной формы лежат волосок к волоску, подбородок гордо вздернут. Но по мере того как она приближалась, иллюзия начала таять. Под ее глазами залегли тени, которые не смог полностью скрыть даже плотный слой консилера — сквозь косметику проступал болезненный, сероватый оттенок. Обычно фарфоровая кожа сейчас казалась пугающе бледной, а в уголках губ и тяжелом взгляде читалась звенящая, изматывающая усталость. В груди Мамору тяжело ухнуло. Все было очевидно: она не спала почти всю ночь. Лежала в темноте, напряженно вглядываясь в потолок и прислушиваясь к каждому шороху за хрупкой бумажной ширмой, разделявшей их общую комнату. Страх и паранойя высосали из нее все силы. Нино опустилась на стул рядом с ним. Дерево тихо скрипнуло. До Мамору тут же донесся шлейф ее запаха — плотное, почти осязаемое облако сладкой ванили, смешанное с резкими, химическими нотками свежего лака для волос. Этот запах словно возвел между ними невидимую стену. Он сглотнул вставший в горле ком. — Доброе утро, — слова прозвучали сухо и осторожно, будто он ступал по тонкому льду. Она даже не дрогнула. Ни единого мускула на ее лице не дернулось, чтобы выдать, что она услышала его голос. Медленным, нарочито изящным движением Нино закинула ногу на ногу, позволив ткани юбки тихо зашуршать. Тонкие, чуть подрагивающие пальцы легли на застежку пенала. Вжик. Звук расходящейся молнии прозвучал неестественно громко. Она достала ручку, глядя исключительно на доску перед собой, и окатила Мамору волной такого плотного, арктического игнорирования, что ему показалось, будто воздух вокруг них кристаллизовался от мороза. Резкий, сухой хлопок в ладоши разрезал утреннюю тишину, заставив пылинки в золотистых лучах солнца испуганно метнуться в стороны. — Доброе утро, класс, — голос Аяны-сенсей прозвучал бодро, но с той непререкаемой ноткой, которая мгновенно заставляет выпрямить спину. — Пожалуйста, передайте ваши эссе на первые парты. Кабинет мгновенно наполнился многоголосым шорохом. Шелест вырываемых листов, скрип отодвигаемых стульев и глухой стук передаваемых стопок слились в единый, пульсирующий ритм школьной рутины. Воздух пропитался едва уловимым запахом типографской краски и свежей целлюлозы. Мамору небрежным, отработанным движением сдвинул свой настоящий, исписанный мелким почерком лист на самый край прохладной пластиковой столешницы. Боковым зрением он уловил, как ритмичный стук каблуков преподавательницы замедлился. Тень Аяны-сенсей упала на их парты. Она остановилась ровно напротив сжавшейся, словно натянутая струна, Нино. — Накано-сан, а где ваше эссе? — голос учительницы обволакивал мягкостью, под которой безошибочно угадывалась холодная сталь профессионального требования. Тонкие пальцы Нино, до этого безмятежно покоившиеся на коленях, едва заметно дрогнули и сжались. Гладкий лоб прорезала резкая морщинка, идеальные дуги бровей сошлись на переносице, образуя тень искреннего, глубокого непонимания. — Какое эссе, сенсей? — в её голосе скользнула нотка защитного раздражения, выдающая внутреннее напряжение от бессонной ночи. — Я ушла вчера после обеда, мне никто ничего не… Воздух между ними стремительно накалялся. Мамору почувствовал, как пульс тяжелым толчком ударил в барабанные перепонки. Сработал странный, иррациональный инстинкт. — Ох, простите, сенсей! — его голос прозвучал излишне громко, бесцеремонно разрезая оправдания соседки. Он резко подался вперед, так что грудная клетка болезненно ударилась о край парты. Пальцы лихорадочно нырнули под массивный том учебника истории, выхватывая второй, тщательно заготовленный лист. Мамору вскинул голову, натягивая на лицо маску кристальной, почти святой невинности, и протянул бумагу. — Это полностью моя вина. Я взял эссе Накано-сан буквально за минуту до звонка. Хотел… сверить пару сложных грамматических конструкций. И совершенно вылетело из головы вернуть. Тонкие пальцы преподавательницы сомкнулись на краях листа. Повисла густая, вязкая пауза. Мамору задержал дыхание, чувствуя, как капля холодного пота медленно ползет между лопаток. Взгляд Аяны-сенсей, острый, как лезвие скальпеля, скользил по синим строчкам. Она вела его класс не первый год и знала почерк Мамору как свой собственный: этот хищный, немного угловатый наклон букв, резкие росчерки на согласных, которые не смогла замаскировать никакая намеренная небрежность. Изящная бровь учительницы медленно, неумолимо поползла вверх. В её темных глазах вспыхнули смешливые, лукавые искорки. Она перевела взгляд с напряженного лица Мамору на Нино, чьи глаза сейчас напоминали два круглых блюдца от шока и возмущения, а затем снова опустила глаза на текст про целительный эмбиент. — Понимаю, Ари-кун, — бархатный голос учительницы был наполнен тончайшей иронией, а уголки накрашенных губ едва заметно дрогнули в подавленной усмешке. — Взаимопомощь в нашем классе — это прекрасно. Но в следующий раз, пожалуйста, сверяйте ваши конструкции до того, как прозвенит звонок. Она плавным движением присоединила фальшивку к общей стопке и продолжила свой путь по рядам, оставив позади себя шлейф легких цветочных духов и звенящее напряжение. Мамору с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Мышцы спины, до этого сведенные судорогой, наконец-то расслабились, позволив ему тяжело откинуться на жесткую спинку стула. Он повернул голову к соседке и, не удержавшись, выразительно, с толикой самодовольного превосходства подмигнул ей. Каждая линия его расслабленной позы кричала: «Я только что спас твою шкуру, принцесса. Можешь не падать в ноги». Но вместо ожидаемого вздоха облегчения его окатило жидким азотом. Нино медленно повернула к нему лицо. В её синих радужках плескалось такое концентрированное, ничем не разбавленное отвращение, словно он только что предложил ей поужинать разлагающейся уличной крысой. Крылья её изящного носа брезгливо дрогнули, а губы сжались в тонкую, бескровную линию. Не проронив ни звука, она резким, ломаным движением отвернулась к окну. Её плечи напряглись, возводя невидимую стену из железобетонного игнорирования. «Какая же ты все-таки невыносимая», — мысленно прорычал Мамору. Скрипнув зубами, он уставился в раскрытый учебник, хотя строчки сливались перед глазами в бессмысленную серую рябь. Следующие сорок пять минут тянулись подобно густой, вязкой смоле. Воздух вокруг их парты казался наэлектризованным до предела. Когда пронзительная, дребезжащая трель школьного звонка наконец разорвала тишину, Мамору показалось, что он вынырнул из-под воды. Меловой порошок мягко оседал на деревянную кайму доски, фиксируя новое домашнее задание, пока Аяна-сенсей, попрощавшись, не скрылась за дверью. Школьный гул вновь заполнил пространство. Краем глаза Мамору уловил едва заметное движение. Нино сгорбилась, спрятав руки в темном пространстве под столешницей. Холодная, фарфоровая маска, скрывавшая её усталость и раздражение весь урок, внезапно дала трещину. Лицевые мышцы дрогнули, расслабляясь, и на губах, только что сжатых в тонкую нить, расцвела удивительно мягкая, почти беззащитная, мечтательная улыбка. Взгляд, устремленный вниз, лучился странной теплотой. В тишине их угла раздался легкий, ритмичный стук ухоженных ногтей по стеклу смартфона. Импульс оказался сильнее здравого смысла. Тело само подалось вперед, нарушая установленные ею же границы. Мамору чуть наклонился вбок, его взгляд скользнул поверх её плеча, утопая в слепящем прямоугольнике экрана. Зеленоватый интерфейс мессенджера пестрел короткими облачками сообщений. А на самом верху, в строке контакта, жирным шрифтом горело имя: «Такеши». Воздух вокруг мгновенно опустился до минусовых температур. — Сталкер, — ледяное, сочащееся ядом слово хлестнуло его по лицу с силой реальной пощечины. Мамору инстинктивно отшатнулся. Раздался резкий щелчок — Нино вдавила кнопку блокировки так, словно хотела сломать устройство, и судорожным, защитным жестом прижала потухший телефон к груди. В её широко распахнутых синих глазах больше не было ни следа недавней нежности. Теперь там полыхал яростный, обжигающий огонь, щедро приправленный абсолютно искренним презрением. Грудь девушки тяжело вздымалась, дыхание сбилось. — Эй, полегче, я просто случайно бросил взгляд, — Мамору торопливо вскинул ладони в универсальном жесте капитуляции, чувствуя, как краска стыда обжигает скулы. Пытаясь замять неловкость, он поспешно перевел тему, понизив голос до заговорщицкого шепота: — Слушай, насчет того эссе. Если сенсей вдруг решит придраться… ты писала про эмбиент. Медленные синтезаторы, расслабляющие звуки природы. Просто чтобы ты была в курсе и не поплыла, если что… — Заткнись, — звук просочился сквозь её плотно стиснутые зубы змеиным шипением. Резким, полным сдерживаемой агрессии рывком Нино закинула тяжелую школьную сумку на хрупкое плечо. Металлическая фурнитура жалобно звякнула. Она наклонилась к нему, так близко, что Мамору снова почувствовал терпкий, удушливый запах ванили и лака для волос, но в этот раз он показался ему по-настоящему ядовитым. — Мне не нужна твоя жалость, — чеканила она каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба их так и не начавшихся нормальных отношений. — Мне не нужна твоя подачка в виде помощи. И уж тем более, мне не нужны твои жалкие, фальшивые бумажки, сутулый придурок. Держись от меня подальше. Она не стала ждать ответа. Круто развернувшись на каблуках, Нино стремительно направилась к выходу из класса. Каждый её шаг впечатывался в потертый линолеум громким, безжалостным стуком, похожим на удары метронома. Мамору остался сидеть в оглушающей пустоте. Он медленно покачал головой, физически ощущая, как глубоко в солнечном сплетении зарождается и начинает тяжело, крупными пузырями кипеть темное, тягучее раздражение. Школьная столовая обрушилась на Мамору плотной, оглушающей волной звука, едва он толкнул тяжелые распашные двери. Пространство гудело, вибрировало и переливалось какофонией из сотен пересекающихся голосов, звона алюминиевых приборов о дешевый фаянс и резкого скрипа стульев по кафелю. Воздух здесь был тяжелым, влажным, пропитанным густым ароматом жареного в кляре мяса, кипящего соевого соуса и едва уловимым запахом подросткового пота после уроков физкультуры. Желудок Мамору скрутило мучительным спазмом, требующим немедленной дани. Он крепко сжал края пластикового подноса, на котором дымилась гигантская, исходящая обжигающим паром порция говяжьего супа с щедрой горой белоснежного риса. Тепло от глубокой тарелки приятно согревало пальцы. Лавируя между потоками школьников, он направился к дальнему столу у окна, где уже энергично размахивал руками Такеда, сидевший рядом с жующим Маэдой. — О, ювентини явился! — голос Такеды легко прорезал общий гул. Он откинулся на спинку хлипкого стула, едва не опрокинув его. — Ты куда вчера так внезапно испарился с поля? Тренер метал такие громы и молнии, что мы думали, он газон подожжет. Мамору с глухим стуком опустил поднос на липковатую поверхность стола и тяжело опустился на сиденье. — Мать срочно вызвала, — сухо ответил он, сосредотачивая всё своё внимание на том, чтобы ровно разломить деревянные палочки. Щелчок дерева прозвучал как точка в предложении. — Семейные обстоятельства. Плюс… ну, вы сами знаете. Абсолютный ноль по матану. Он вонзил палочки в нежный кусок говядины, отправляя его в рот. Горячий, наваристый бульон обжег язык, но тут же разлился по пустому желудку спасительным теплом. Такеда сочувственно цокнул языком и тяжело, с размаху хлопнул Мамору по плечу. — Жестко. Учеба — зло. Но у меня есть новости, которые заставят тебя забыть про эти интегралы. Мы вчера всё-таки втащили «красным»! Три-два! И угадай, кто самым позорным образом запорол решающий пенальти у них на последних минутах? Наш золотой мальчик, мать его, Такеши! Рука Мамору, подносившая ко рту очередную порцию риса, замерла в воздухе. Мышцы лица, до этого стянутые напряжением тяжелого утра, внезапно расслабились. Уголки губ поползли вверх, обнажая зубы в широкой, совершенно неконтролируемой улыбке. В груди вспыхнуло и начало стремительно расширяться горячее чувство чистого, первобытного триумфа. Кровь запульсировала в висках быстрее. — Серьезно? — его голос дрогнул от подавляемого смеха. — Такеши промазал? Господи… — он сделал большой, жадный глоток бульона. — Клянусь, это лучший суп, который я ел в своей жизни. — Ари. Голос прозвучал негромко, но в нем было столько сухой, ледяной бесцветности, что он мгновенно заморозил атмосферу за их столом, словно порыв ноябрьского ветра. Все трое синхронно обернулись. Прямо за спиной Мамору, отбрасывая на стол длинную тень, возвышался Футаро Уэсуги. Его тяжелый, немигающий взгляд из-под вечно растрепанной, непокорной челки был устремлен точно на Мамору. Такеда так и замер с открытым ртом, а Маэда подавился лапшой. В школьной иерархии абсолютный академический гений Уэсуги и шумная футбольная тусовка обитали в параллельных вселенных, орбиты которых не должны были пересекаться в принципе. — На пару слов, — не дожидаясь реакции, Футаро коротко дернул подбородком в сторону выхода из столовой. Мамору медленно опустил палочки на край тарелки. Чувство триумфа испарилось, оставив после себя лишь тягучее предчувствие проблем. Сглотнув вязкую слюну, он с неподдельным сожалением посмотрел на недоеденный обед, поднялся из-за стола и молча последовал за напарником. В коридоре царила спасительная прохлада и неестественная тишина, нарушаемая лишь гудением люминесцентных ламп на потолке. Футаро уже ждал его. Он прислонился спиной к прохладной штукатурке стены, скрестив руки на груди, всем своим видом напоминая сжатую пружину. — Твой вчерашний обморок, — начал Уэсуги без малейших предисловий, препарируя слова с клинической точностью хирурга. — Я тщательно проанализировал симптомы. Резкая, неконтролируемая сонливость, внезапная потеря координации в пространстве, глубокий коматозный сон без фазы быстрого пробуждения. Это не физическое истощение. Ты не устал, Ари. Брови Мамору сошлись на переносице. В груди шевельнулось глухое раздражение. — О чем ты вообще говоришь? Я сплю максимум по четыре часа в сутки последние полгода, мотаясь на электричках. Конечно я, черт возьми, устал. Мой организм просто… — Она тебя отравила. Слова ударили наотмашь, вышибая воздух из легких. Мамору замер, чувствуя, как по позвоночнику, между лопаток, стремительно ползет ледяная, колючая капля пота. В ушах на мгновение зашумело. Раздробленные фрагменты вчерашнего вечера внезапно пришли в движение, со щелчком вставая на свои места в голове. Идеально выверенная, фальшивая улыбка Нино. Её неестественно мягкий голос, усыпивший его бдительность. Запотевший стакан со льдом, прижатый к его руке. И этот странный, едва уловимый химический привкус, легкая, вяжущая горчинка на корне языка, которую он так легкомысленно списал на дешевый консервант. Троянский сок. Кровь прилила к лицу, обжигая скулы. Его пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. Эта маленькая, безупречно уложенная дрянь с кукольным личиком хладнокровно подмешала ему снотворное! Волна жгучего гнева поднялась к горлу, но где-то на самом дне этой ярости Мамору с ужасом обнаружил крупицу извращенного, темного уважения. Нино не просто огрызалась. Она действовала на поражение. Она объявила войну на уничтожение, не гнушаясь никакими методами. — Снотворное, — Футаро коротко, утвердительно кивнул, читая на лице собеседника весь спектр осознания. — Видимо, стащила препараты из клиники их отца. Он же главврач. Будь предельно осторожен с тем, что ешь и пьешь в стенах этого дома с сегодняшнего дня. А теперь — к делу. Уэсуги оттолкнулся от стены. Его взгляд стал еще более жестким. — У меня сейчас срочная встреча с директором. Как старший репетитор, я поручаю тебе следующее: собери всех пятерых в библиотеке сразу после уроков. И головой отвечаешь за то, чтобы никто из них не проскользнул мимо. — Эй, постой! Какого черта?! — Мамору шагнул вперед, пытаясь ухватить суть этого абсурдного задания, но Футаро уже резко развернулся на каблуках. Привычным жестом он поправил сползающую лямку тяжелого рюкзака. — Это прямой приказ, коллега. Разбирайся. Шаги Уэсуги гулко затихли в конце коридора. Мамору остался стоять один, окутанный холодным светом ламп, физически ощущая, как на его плечи опускается бетонная плита осознания. Найти пятерых идентичных девчонок, которые презирают саму идею учебы, для которых он — личный враг, и загнать их в одно помещение? Одна из них буквально вчера накачала его наркотиками. Миссия была не просто невыполнимой. Это был смертный приговор. Двадцать минут спустя, пробираясь сквозь вязкий гул переполненных школьных коридоров, Мамору кристально ясно осознал: он потерпел сокрушительное фиаско. Время неумолимо утекало сквозь пальцы, а его «миссия», навязанная холодным тоном Уэсуги, трещала по швам с каждым сделанным шагом. Воздух вокруг, казалось, стал плотнее, пропитавшись запахами меловой пыли, нагретого пластика и чужой беззаботности, которая сейчас раздражала как никогда. Первый удар по его хрупкой надежде на успех нанесла Ицуки. Он выловил её у самых дверей столовой — точнее, чудом избежал столкновения, когда она выплыла из-за поворота, бережно, почти с религиозным трепетом сжимая обеими руками гигантскую, исходящую паром мясную булочку. Густой аромат печеного теста и пряной свинины ударил в нос. Её щеки ритмично двигались, а во взгляде читалась глубокая, непоколебимая сосредоточенность человека, поглощенного процессом. Услышав слово «библиотека», Ицуки замерла. Она перестала жевать, и на долю секунды в её распахнутых голубых глазах промелькнула тень искреннего внутреннего конфликта. Но инстинкты взяли верх. Сглотнув, она судорожно покачала головой. — Прости, Ари-кун, — её голос прозвучал сдавленно, а взгляд виновато метнулся в сторону лестницы. — У меня… крайне важные дела. В кафетерии на соседней улице. Там сегодня подают ограниченную серию карамельных пудингов, и если я опоздаю хотя бы на минуту… Она не договорила. Не оборачиваясь и инстинктивно прижимая надкушенную булочку к груди, Ицуки сорвалась с места, растворившись в толпе школьников быстрее, чем Мамору успел набрать в грудь воздуха для возражения. Минус один. Продолжив свои поиски, на втором этаже он наткнулся на Ичику. Огромное панорамное окно заливало рекреацию слепящими потоками полуденного света, в которых лениво кружились пылинки. Ичика стояла там, прислонившись бедром к подоконнику в небрежно-расслабленной позе, и заливисто, серебристо смеялась над чем-то, что рассказывала её одноклассница. Мамору шагнул в этот столб света, и его горло предательски перехватило. Верхние пуговицы тонкой блузки Ичики, подчиняясь какой-то собственной, провокационной гравитации, были небрежно расстегнуты. Лучи солнца скользили по бархатистой, светлой коже её открытого декольте, очерчивая мягкие тени у ключиц. Мамору пришлось стиснуть зубы и приложить титанические, почти физически болезненные усилия, чтобы заставить свои глазные яблоки замереть строго на уровне её лица. — О, Ичика, смотри! — одноклассница прервала смех и игриво ткнула Ичику локтем под ребра. Её цепкий взгляд скользнул по фигуре Мамору. — Уже четвертый парень за день к тебе подкатывает. Бедный мальчик, ты только посмотри, он аж покраснел. Мамору почувствовал, как к ушам стремительно приливает кипяток. Кожа на скулах загорелась, но он изо всех сил попытался сохранить каменное выражение лица, пряча неловкость за стеной формальности. — Ичика, — его голос прозвучал чуть более хрипло, чем он рассчитывал. — Уэсуги просил передать: после уроков все собираются в библиотеке. Срочно. Ичика медленно повернула к нему голову. Её губы изогнулись в очаровательной, мягкой улыбке, но глаза оставались непроницаемо-ясными. Тонкий палец с идеальным маникюром лег на приоткрытые губы — жест безупречной, отрепетированной невинности. — Ох, Мамо-кун… как жаль, — она чуть склонила голову набок, отчего прядь коротких волос скользнула по щеке. — У меня сегодня важная… э-э… встреча. Да, именно встреча! Никак не могу её пропустить. Кстати, Ёцуба прямо сейчас должна быть в классе 2-2, если ты её ищешь. Удачи тебе! Она изящно взмахнула рукой в прощальном жесте, развернулась и, подхватив хихикающую подругу под руку, скрылась за поворотом коридора. От неё остался лишь едва уловимый шлейф дорогих цветочных духов. Минус два. Путь до класса 2-2 превратился в механическое переставление тяжелеющих ног. Мамору отодвинул раздвижную дверь с глухим стуком, но нашел внутри лишь абсолютную тишину. Косые лучи солнца падали на пустые деревянные столешницы. Ёцубы, этого неиссякаемого генератора хаотичной энергии, там не было. Он постоял в дверном проеме, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Искать Мику? Затея была сродни поиску призрака. Он живо представил её: ссутуленные плечи, вечно опущенный взгляд и плотные амбушюры тяжелых наушников, надежно отсекающие её от любой реальности. Она могла сидеть в любом забытом богом углу этой огромной школы. А Нино… При одной только мысли о ней на корне языка мгновенно возник фантомный вкус химической горечи, а по позвоночнику скользнула ледяная капля пота. Пытаться уговорить её пойти учиться после их утренней, сочащейся ядом ссоры? После осознания того, что эта изящная фарфоровая кукла хладнокровно накачала его снотворным? Идти к ней с требованиями было не просто глупостью — это было изощренной формой суицида. Тяжелый, рваный выдох вырвался из груди Мамору. Ноги сами подкосились, заставив его сделать шаг к окну. Он бессильно прислонился разгоряченным лбом к прохладному стеклу. Холод гладкой поверхности медленно перетекал в пульсирующие виски, принося мимолетное, жалкое облегчение. По ту сторону окна, на залитом солнцем школьном дворе, кипела чужая, беззаботная жизнь. А здесь, в гулкой тишине коридора, он был вынужден признать очевидное: миссия по сбору сестер Накано была провалена подчистую. И он понятия не имел, как будет смотреть в глаза Уэсуги. Воздух в школьной библиотеке после окончания уроков казался густым, почти осязаемым. Глухая, тяжелая тишина давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь сухим, ритмичным шелестом перелистываемых страниц откуда-то из глубины читального зала да приглушенным, низкочастотным гулом вечернего города за толстыми стеклами высоких окон. В лучах угасающего солнца, прорезающих полумрак косыми золотистыми полосами, лениво кружились мириады пылинок. Специфический, сладковато-горький запах распадающейся целлюлозы, старого клея и въевшейся многолетней пыли щекотал ноздри, оседая на корне языка сухостью. Мамору сидел за массивным, потемневшим от времени дубовым столом. Прохладная, покрытая микроскопическими царапинами поверхность лака неприятно холодила предплечья, контрастируя с влажными от нервного пота ладонями. Его пальцы безостановочно, с лихорадочной скоростью крутили дешевый желтый карандаш. Грани больно впивались в кожу, но он этого почти не замечал. Внутри всё сжималось от тягучего, липкого предчувствия катастрофы. На противоположном конце стола, словно полководец перед генеральным сражением, возвышался Футаро Уэсуги. Его поза была пугающе статичной. Перед ним, с пугающей геометрической выверенностью, возвышались стопки абсолютно чистых тетрадей и тяжелых справочников. Футаро молчал, но само его присутствие излучало холодную, безжалостную уверенность человека, который контролирует каждую переменную в уравнении. Внезапно тяжелые дубовые двери библиотеки издали протяжный, болезненный скрип. Этот звук разорвал тишину, заставив Мамору вздрогнуть. Внутрь, словно процессия осужденных, потянулась вереница сестер Накано. У Мамору перехватило дыхание. Он понятия не имел, какие именно демонические рычаги давления задействовал Уэсуги, чтобы собрать их всех вместе после его собственного сокрушительного фиаско, но факт оставался фактом: все пятеро переступили порог. Нино вошла первой, чеканя шаг. Ритмичный стук её туфель эхом отскакивал от стеллажей. Её взгляд, полный концентрированного, обжигающего льда, скользнул по Мамору и тут же брезгливо отвернулся. Она с демонстративным грохотом отодвинула стул на максимально удаленном конце стола, тяжело опустилась на него и плотно скрестила руки на груди, возводя между собой и остальными непробиваемую стену отчуждения. Следом, шаркая подошвами, приплелась Ицуки. Её плечи были горестно опущены, а потухший взгляд безотрывно сверлил корешки энциклопедий на ближайшей полке. В каждом её вялом движении читалась вселенская скорбь по безвозвратно упущенному карамельному пудингу ограниченной серии. Мику бесшумной тенью скользнула на соседний стул, инстинктивно вжимая голову в плечи. Она натянула амбушюры своих массивных наушников еще плотнее, словно пытаясь физически отгородиться от реальности, а длинная челка надежно скрыла любое выражение её лица. Ичика, напротив, двигалась с ленивой, кошачьей грацией; она сладко, до хруста в суставах, потянулась и прикрыла рот ладонью в широком, театральном зевке, всем своим видом транслируя абсолютную скуку. Лишь Ёцуба, влетевшая последней, разрушила похоронную атмосферу: её зеленая лента дернулась в такт шагам, а на лице расцвела широкая, неуместно-жизнерадостная улыбка, когда она энергично помахала остолбеневшему Мамору рукой. Футаро медленно, словно разжимая тугую пружину, поднялся на ноги. Закатное солнце блеснуло на линзах его очков, скрыв глаза за непроницаемыми, белыми бликами. В этот момент он казался лишенным любых человеческих эмоций. — Вы здесь, — его голос, низкий и ровный, безжалостно разрезал спертый воздух библиотеки. Ни единой нотки сомнения. Только констатация факта. — Я тщательно проанализировал ваши вчерашние входные тесты. Он выдержал паузу, позволяя тишине вновь сгуститься вокруг них. — Это не просто плохие оценки. Это катастрофа. Абсолютный, зияющий провал. Вы не просто не понимаете материал. Вы физически ненавидите учиться. Слова падали тяжело, как свинцовые капли. Девушки синхронно напряглись. Ичика перестала улыбаться, Ицуки оторвала взгляд от стеллажа, а пальцы Нино побелели от того, с какой силой она вцепилась в собственные предплечья. — А вы, — Футаро резко повернул голову к Мамору. Острый взгляд метнулся из-под съехавших очков. — Ненавидите математику. Мамору почувствовал, как желудок скрутило спазмом, словно от пропущенного удара под дых. Он попытался сглотнуть, но в горле пересохло. Уэсуги оперся костяшками пальцев о гладкую древесину стола, чуть подаваясь вперед. — Я прекрасно знаю, что единственное ваше желание сейчас — избавиться от нас любыми способами, — его голос стал тише, приобретая гипнотические, вкрадчивые обертоны. — И я дам вам этот шанс. Предлагаю сделку. Воздух в радиусе двух метров от Нино, казалось, упал ниже нуля. Она недоверчиво, по-хищному прищурила свои глубокие синие глаза. Крылья её изящного носа едва заметно дрогнули. — Какая еще сделка? — её голос был пропитан ядом и подозрительностью, звеня, как натянутая струна. — Прямо сейчас, не сходя с этого места, вы шестеро напишете проверочный тест по всем основным предметам. Самый базовый уровень, — Футаро выпрямился, возвышаясь над столом. Он выдержал идеальную, театральную паузу, позволяя напряжению достичь критической точки. — Если вы — пятерняшки в сумме с Ари — наберете двести баллов… я официально признаю свое полное поражение. Мы с Ари-куном немедленно подадим в отставку. И оставим вас в покое. Раз и навсегда. Звенящее оцепенение накрыло библиотеку. Время, казалось, замедлило свой ход, превратившись в густую смолу. Пальцы Мамору внезапно разжались. Измученный желтый карандаш выскользнул из потных рук, ударился о столешницу с резким, оглушительным деревянным стуком, прокатился по лаку и с глухим шлепком упал на пол. Двести баллов. Цифра эхом запульсировала в его висках. Мозг автоматически, с пугающей скоростью произвел простейшее математическое действие, которое он еще был способен осилить. Двести баллов на шестерых. Чуть больше тридцати трех баллов на каждого. Смехотворная, ничтожная сумма. Жалкий порог, который любой среднестатистический ученик перешагнул бы даже с закрытыми глазами, просто угадывая ответы. Звучало как детская задачка, как роскошный, неоправданно щедрый подарок судьбы. Но по позвоночнику Мамору медленно, позвонок за позвонком, пополз обжигающий холод. Он перевел взгляд на сестер. На отсутствующее лицо Ицуки. На агрессивно сжатые губы Нино. На пустой, бессмысленный энтузиазм Ёцубы. И в этот момент его накрыла леденящая, парализующая ясность. Это не было подарком. Это была идеальная, математически выверенная ловушка. Для этой конкретной компании, собранной за этим дубовым столом, набрать даже эту жалкую треть баллов было не просто сложной задачей. Это было испытанием, находящимся за гранью человеческих возможностей. И Уэсуги, этот безжалостный гений в очках, знал это лучше кого бы то ни было.