Глава 2.1

Слова Футаро тяжелым осадком осели в густом, неподвижном воздухе комнаты, безвозвратно смешавшись с суховатым запахом старой бумаги, клея и едва уловимым ароматом цветочного парфюма. Золотистые лучи уходящего солнца прорезали полумрак библиотеки, выхватывая из тени мириады пылинок. Сейчас этот бесконечный, хаотичный танец казался поставленным на паузу — само время будто затаило дыхание, осязаемо сжавшись вокруг длинного дубового стола в ожидании неизбежного. — Двести баллов на всех, — ровный, лишенный каких-либо эмоций голос Уэсуги разорвал удушливую тишину. Он медленным, выверенным движением поправил съехавшие на переносицу очки. Блик света на секунду скрыл его глаза за непроницаемой белой пеленой. — Те, кто согласен на эти условия, поднимите руки. Справа от него резко, с громким шорохом ткани, взметнулась тонкая рука. Нино. Её браслет издал тихий, но режущий слух металлический звон. Движение было хищным, выверенным, словно бросок кобры, а пронзительный взгляд, который она метнула через стол на Мамору, таил в себе жгучую смесь торжества и нескрываемого презрения. От этого взгляда по спине Мамору пробежал липкий холодок, контрастирующий с духотой нагретой солнцем комнаты. Следом, лениво перенеся вес на спинку стула, подняла руку Ичика. Тонкая ткань её блузки чуть натянулась на плечах. На её губах играла та самая фирменная лукавая полуулыбка — маска, за которой невозможно было прочесть ни единой настоящей мысли, лишь мягкая, обволакивающая уверенность девушки, знающей свой следующий выход. Мику замялась. Её дыхание стало чуть более прерывистым, пальцы нервно теребили край длинного рукава плотного кардигана, защищавшего её от внешнего мира. Но секунду спустя, избегая смотреть на кого-либо впрямую, она всё же выпростала бледную кисть наружу, робко, но твердо голосуя «за». Тишину взорвал скрип ножек стула по паркету — Ёцуба вскинула руку с такой первобытной, искренней энергией, что едва не задела висевшую низко лампу. Её открытое лицо светилось пугающей решимостью: она была готова броситься в эту битву без оглядки. Ицуки завершила этот невидимый ритуал. Она сидела идеально ровно, как натянутая струна. Изящным, преисполненным внутреннего достоинства жестом она приподняла ладонь и коротко, весомо кивнула, ставя незримую точку. Пять пар одинаковых, но столь разных по своему наполнению глаз скрестились на единственном человеке, чьи руки всё ещё лежали на столе. Давление этих взглядов было почти физическим, словно на плечи Мамору разом опустили бетонную плиту. Он смотрел вниз, гипнотизируя взглядом узор царапин на полированном дереве, чувствуя, как под влажными ладонями скользит лак. В висках тяжелым, размеренным набатом пульсировала кровь. Горло сдавило спазмом. Внутри него извивался, царапая ребра изнутри, раскаленный клубок противоречий. Одна его половина — отчаянно молила о том, чтобы у них всё получилось. Чтобы они вырвали эту победу вопреки всему. Но темный, въевшийся в подкорку прагматик вопил от леденящего ужаса. Двести баллов. Цифра, которая сейчас звучала как приговор. Если они совершат это чудо, если они наберут эту сумму — пари будет официально выиграно. Сестры навсегда избавятся от докучливых репетиторов. Они обретут свободу. А он… Желудок скрутило от фантомной тошноты. Он живо представил, как собирает свои немногочисленные вещи в спортивную сумку. Как кладет на мраморную стойку ресепшена магнитный пропуск от элитного пентхауса — ключи от рая, который он не заслужил. Завтра же утром тишину его крошечной, пропахшей сыростью комнатушки разорвет мерзкий, дребезжащий звон будильника. Пять утра. Темнота. Промозглый утренний сквозняк. Он почти кожей ощутил, как прижимается к нему в переполненной электричке влажная от чужого пота, грубая ткань чьей-то куртки. В нос ударил несуществующий, но до боли знакомый запах мокрой шерсти, перегара и дешевого кофе. Снова четыре часа в день, вычеркнутые из жизни, стертые в серую пыль бесконечных поездок. Мамору сглотнул вязкую слюну и до побеления в костяшках сцепил пальцы в замок. Дерево под руками казалось невыносимо твердым. Он так и не оторвал их от стола. — Пять против одного, — бесстрастно констатировал Футаро. Звук расстегиваемой молнии портфеля прозвучал в абсолютной тишине как щелчок взводимого курка. Уэсуги извлек на свет стопку плотных, скрепленных скобами листов. Бумага с сухим, хлестким шелестом легла на стол, словно лезвие гильотины. — Решение принято, — голос Футаро не дрогнул ни на йоту. Он обвел взглядом присутствующих, и в этом взгляде читалась безжалостная неизбежность. — Большинство побеждает. Пути назад нет. Спертый, пахнущий древесной пылью и остывшим чаем воздух библиотеки казался почти осязаемым, словно густое желе, в котором безнадежно вязли любые звуки. Эту давящую, тяжелую тишину разрывал лишь один ритмичный мотив — торопливый, сухой, почти лихорадочный шорох графита и скрип шариковых ручек по шероховатой поверхности бумаги. Этот звук эхом отскакивал от высоких стеллажей, напоминая копошение тысяч мелких насекомых, безжалостно грызущих гранит науки. Мамору получил свой вариант, и его пальцы привычно смяли уголок прохладного листа, еще хранившего едва уловимый химический запах свежей типографской краски. Он сглотнул вязкую слюну и жадно впился глазами в текст. Первые блоки — английский язык и история — легли на взвинченные нервы успокаивающим бальзамом. Вопросы проскальзывали сквозь сознание легко и естественно, словно глоток ледяной воды в изнуряющий зной. Мышцы правой руки работали на чистом автоматизме: он выводил даты исторических переворотов и выстраивал сложные грамматические конструкции, почти не задумываясь, чувствуя, как внутри медленно разливается приятное, обманчивое тепло уверенности. Но стоило ему перевернуть страницу, как эта хрупкая иллюзия контроля разлетелась вдребезги. Резкий шелест бумаги прозвучал в его ушах как щелчок взведенного курка. Блок по математике. Мамору моргнул один раз, затем другой. Выстроившиеся в строгие ряды интегралы, дроби и логарифмы вдруг потеряли всякий смысл. Их контуры дрогнули и начали неумолимо расплываться, превращаясь перед его напряженным взором в зловещую, хаотичную клинопись давно вымершей цивилизации. Дыхание мгновенно сбилось, став коротким и поверхностным, а под плотным воротником рубашки внезапно стало невыносимо жарко и душно. Он сдавленно, почти неслышно выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как на висках выступает холодная испарина. Жесткий пластиковый колпачок ручки нервно царапнул кожу на затылке. Капитулируя перед безжалостной логикой цифр, Мамору поднял тяжелый, помутневший взгляд от своего листа. Картина, развернувшаяся перед ним сквозь золотистую пелену пылинок, танцующих в лучах библиотечных ламп, заставила его сердце пропустить удар. Это было зрелище, граничащее с абсолютным сюрреализмом. Нино, та самая Нино, чьи ухоженные пальцы с идеальным маникюром еще недавно с нескрываемым отвращением отталкивали от себя любые учебники, а красивые глаза закатывались к потолку от одного лишь слова «уравнение», сейчас сидела неестественно прямо. Ее позвоночник казался натянутой стальной струной. Она ожесточенно впечатывала чернила в бумагу, а ее зубы до побеления впились в нижнюю губу, выдавая колоссальное, почти болезненное внутреннее напряжение. Справа от нее, склонившись над столом так низко, что короткие пряди волос скользили по бланку, замерла Ичика. Ни следа ее привычной томной лености. Она не зевала, не подпирала щеку ладонью — ее взгляд был острым, как скальпель, безжалостно препарирующий каждое задание. Мику, чьи черновики обычно от скуки покрывались замысловатыми профилями самураев эпохи Сэнгоку, сейчас выводила лишь четкие столбцы решений, полностью отгородившись от внешнего мира тяжелым пластиком своих наушников. Даже Ицуки — девушка, чей разум, казалось, всегда витал где-то между мыслями о сочном мясном карри и нежных десертах — сейчас глубоко прорезала лоб морщинами концентрации. Она смотрела на лист с такой суровой, пугающей решимостью, словно пыталась расшифровать утерянный рецепт самого сложного блюда в истории человечества, от точности которого зависела ее жизнь. В груди Мамору что-то тоскливо сжалось, а затем разлилось странным, горьким пониманием. Пальцы, судорожно сжимавшие ручку, медленно разжались. «Неужели… неужели мы действительно настолько им противны?» — эта мысль не просто скользнула в сознании, она тяжело ударила под дых, выбивая из легких остатки воздуха. Он завороженно, не в силах оторвать взгляд, наблюдал за этим феноменальным коллективным приступом академического безумия. «Перспектива вышвырнуть нас за дверь работает безотказнее, чем любые посулы, уговоры или самые страшные угрозы их отца. Поразительно. Они готовы физически сломать себе мозги, переступить через свою укоренившуюся лень и привычки, лишь бы выкупить свою независимость. Лишь бы больше никогда не видеть мое вечно сутулое лицо по утрам и не слышать въедливое, методичное занудство Уэсуги». Мамору криво, едва заметно усмехнулся краешком пересохших губ, чувствуя одновременно и легкий, саднящий укол уязвленного самолюбия, и искреннее, невольное восхищение. Как оказалось, чистая, дистиллированная ненависть была самым надежным мотиватором и самым мощным источником энергии в этой комнате. — Время вышло. Ручки на стол. Голос Футаро, лишенный даже намека на сочувствие, разрезал спертый, пропитанный озоном и напряжением воздух ровно через сорок пять минут. Слова упали тяжело, словно камни на дно пересохшего колодца. Тиканье настенных часов, казавшееся до этого оглушительным, внезапно потонуло в синхронном, судорожном выдохе пяти человек. Уэсуги поднялся со своего места. Его движения были пугающе плавными и точными, как у крупье в подпольном казино, собирающего фишки проигравших. Он вытягивал исписанные листы из-под влажных, дрожащих пальцев сестер, игнорируя их затравленные взгляды. Сложив бумаги в аккуратную стопку, он опустился обратно на стул. Тихий щелчок снимаемого колпачка прозвучал в абсолютной тишине как лязг гильотины. В воздухе тут же резко запахло спиртом — Уэсуги вооружился толстым красным маркером. Следующие несколько минут превратились для обитателей библиотеки в изощренную психологическую пытку. Комната наполнилась зловещим, сухим шуршанием переворачиваемых страниц и резкими, рубящими звуками скользящего по бумаге фетра. Вжик. Вжик. Каждое размашистое движение, оставляющее на белоснежных листах кровоточащие красные кресты неверных ответов, заставляло плечи девушек непроизвольно вздрагивать. Ичика нервно прикусила ноготь, стерев идеальный лак. Дыхание Ёцубы сбилось в частый, поверхностный ритм. Густые красные линии проступали даже на обратной стороне тонкой бумаги, визуализируя то, как стремительно тает их надежда на свободу. Наконец, скрип прекратился. Футаро сцепил пальцы в замок, отложив маркер, чье острие потемнело от впитавшейся бумажной пыли, и неторопливо выровнял стопку проверенных работ, постучав их краем по столешнице. — Рейтинг, — сухо начал он. Его взгляд скользнул по напряженным лицам, не задерживаясь ни на одном из них. — На первом месте Ари. За ним Мику, Нино, Ицуки, Ичика и Ёцуба. Сестры затаили дыхание. Воздух в комнате словно превратился в стекло, готовое вот-вот разлететься вдребезги. Нино резко подалась вперед. Ткань ее юбки зашуршала, а пальцы впились в край массивного дубового стола с такой силой, что костяшки мгновенно побелели, уподобившись полированной кости. В ее глазах плясали искры отчаянной мольбы, смешанной с застарелой гордостью. — Ваш суммарный балл на шестерых… Футаро выдержал безжалостную, театральную паузу. Секунды растянулись в вязкую вечность. Мамору почувствовал, как капля холодного пота медленно ползет между лопаток. — Сто восемьдесят девять баллов. Вы проиграли. Цифра повисла в воздухе. Сто восемьдесят девять. Одиннадцати баллов не хватило до их триумфа. До их свободы. Взрыв возмущения ударил по ушам с такой силой, что, казалось, тяжелые дубовые стеллажи позади них жалобно скрипнули. Стеклянная тишина разлетелась на тысячи колючих осколков. — Это нечестно! — голос Нино сорвался на пронзительный визг. Она вскочила со стула так резко, что тот с грохотом отлетел назад, ударившись о соседнюю парту. Ее щеки залил пятнистый румянец гнева, а грудь тяжело вздымалась. — Ты специально занизил нам оценки! Я уверена, что тот ответ по биологии был правильным! Я видела это в учебнике! — Зануда, — глухо буркнула Мику. Она глубже натянула на голову свои объемные наушники, словно пытаясь физически отгородиться от реальности, и демонстративно отвернулась к окну, пряча за пеленой челки дрожащие губы. — Вы просто тираны, — надулась Ицуки. Ее голос дрожал от сдерживаемой обиды, а руки скрестились на груди в защитном жесте. — Издеваетесь над нами ради собственного удовольствия... Но Уэсуги даже не моргнул. С непроницаемым лицом человека, пережидающего летний ливень под надежным зонтом, он проигнорировал их бурю. Его руки методично, с раздражающим спокойствием начали доставать из портфеля новые учебники и распечатки для продолжения занятия. Это холодное безразличие стало последней каплей. Девушки одна за другой, яростно сопя, начали сгребать свои вещи. Молнии сумок расстегивались и застегивались с ожесточенным треском. Нино забросила ремешок на плечо, развернулась на каблуках и бросила на Мамору взгляд — такой концентрированный, обжигающий коктейль из яда и разочарования, что у него запершило в горле. Она выскочила из библиотеки первой. За ней, семеня и спотыкаясь, потянулись остальные. Тяжелая двустворчатая дверь захлопнулась за последней из них с пушечным грохотом. Вибрация прошла по стенам, и с верхней полки ближайшего стеллажа в косые лучи заходящего солнца медленно осыпалась серая пыль. В наступившей звенящей тишине Мамору медленно, почти не дыша, придвинул к себе свой лист бумаги. Подушечки пальцев ощутили вмятины от красного маркера. В верхнем правом углу влажно блестела безжалостно обведенная в кружок цифра: 59 баллов. Едва-едва проходной балл. Спасительная соломинка, которую он вытянул исключительно на чистых инстинктах и профильных гуманитарных знаниях, вызубрив даты и исторические события, но при этом с треском, вчистую завалив всю математику и физику. Он смотрел на эту цифру, и внутри него разрасталась настоящая эмоциональная буря. Желудок сводило от сосущего чувства вины: перед глазами все еще стояли побелевшие костяшки Нино и дрожащие губы Мику. Ему было искренне, до боли в ребрах жаль этих девчонок, чьи колоссальные, вымученные старания только что разлетелись в пыль о ледяную скалу реальности и их совместную некомпетентность. Но сквозь эту липкую паутину жалости, выжигая ее дотла, поднималось нечто иное. Мощным, обжигающим потоком по венам растекалось бесконечное, первобытное, эгоистичное облегчение. Мышцы спины, сведенные судорогой последние сорок пять минут, наконец расслабились. Легкие с жадностью втянули воздух. Он никуда не уезжает. Ему не придется завтра утром давиться дешевым кофе на продуваемом всеми ветрами перроне. Его мягкий футон, надежно спрятанная за изящной бамбуковой ширмой в элитном пентхаусе, остается его крепостью. По крайней мере, пока. — Они безнадежны, — глухо констатировал Футаро. Его голос, лишенный привычных менторских интонаций, прозвучал в наступившей тишине надтреснуто и сухо. Уэсуги медленно, словно это требовало колоссальных физических усилий, стянул с лица очки. Его пальцы с силой впились в переносицу, растирая глубокие красные вмятины от носоупоров, будто пытаясь вместе с болью выдавить из головы накопившуюся усталость. Библиотека, еще минуту назад кипевшая от гнева, обиды и подростковой ярости, теперь казалась вымершей. Оглушительный хлопок двери, унесший за собой пятерых сестер, словно вытянул из помещения весь кислород, но вместе с тем густое, наэлектризованное напряжение, висевшее под потолком, начало медленно оседать серой пылью на книжные полки. Мамору сидел неподвижно, прислушиваясь к тому, как бешено стучит кровь в висках. Его взгляд бездумно скользил по исчирканному красным маркером листу с жалкими пятьюдесятью девятью баллами. Медленно выдохнув сквозь сжатые зубы, он оттолкнулся от столешницы. Древесина тихо скрипнула. Он поднялся, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются тупой болью, и шагнул к напарнику. Звук его шагов по паркету казался неестественно громким в опустевшем пространстве. Подойдя вплотную, Мамору опустил ладонь на плечо Уэсуги — жест вышел твердым, почти тяжелым, призванным выдернуть репетитора из омута зарождающейся апатии. Под пальцами он ощутил напряженные, окаменевшие мышцы спины Футаро. Затем Мамору потянулся к ближайшему стулу. Его рука обхватила гладкую спинку, с коротким, резким скрежетом ножек по лаку он выдвинул его на середину прохода, перевернул и сел верхом. Скрестив руки на деревянной перекладине спинки, он уперся в нее подбородком, оказавшись с Уэсуги на одном уровне. Расстояние между ними сократилось до минимума. — Наша тактика никуда не годится, Уэсуги, — произнес Мамору. Голос его звучал ровно, но в нем уже не было той спасительной легкости, за которую он цеплялся раньше. Только холодный, механический расчет. Футаро перестал массировать переносицу. Он приоткрыл воспаленные от напряжения глаза и поднял на Мамору взгляд — мутный, тяжелый, пропитанный откровенным скепсисом. — И что же ты предлагаешь, специалист по английскому? — хрипло отозвался он. В каждом слове сквозила горькая ирония человека, чей идеально выверенный план только что разлетелся в щепки. — Разделяй и властвуй, — слова упали между ними, как свинцовые пули. Мамору подался чуть вперед, его глаза сузились, превратившись в две темные щели. — Пытаться усадить их пятерых за один стол и заставить слушать монолог — это то же самое, что пытаться пасти диких котов. Ты же сам видел. Они образуют закрытую экосистему. Они подпитывают бунт друг друга, перебрасываются взглядами, создают цепную реакцию саботажа. Один человек физически не сможет удержать их фокус внимания, когда они действуют как единый фронт сопротивления. Нам нужно разрушить эту монолитность. Разделить их. Футаро не шелохнулся, но в его глазах блеснул слабый, почти угасший интерес. Он медленно водрузил очки обратно на нос. Стекла вновь скрыли его усталость, вернув лицу привычное выражение отстраненного аналитика. — Слушаю. Мамору отбил пальцами короткую дробь по спинке стула, структурируя мысли. — Я беру под свою персональную опеку Мику, Ичику и Нино. Занимаюсь с ними исключительно гуманитарным блоком — там, где я могу держать удар и где они не смогут подловить меня на незнании материала. Пока я отвлекаю эту троицу, ты изолируешь Ицуки и Ёцубу, берешь на себя точные науки. Когда один блок закончен — мы меняемся местами. Параллельное обучение в разных комнатах. Меньше толпы. Разорванные зрительные контакты между сестрами. Больше контроля над каждой по отдельности. На губах Футаро медленно проступила усмешка. Она искривила уголки его рта, но не коснулась глаз — в ней было больше ядовитого сарказма и затаенной горечи, чем даже намека на веселье. Он откинулся на спинку своего стула, сложив руки на груди, словно отгораживаясь от собеседника невидимым щитом. — Ты? Возьмешь Нино и Ичику? — Уэсуги издал короткий, лающий смешок. — Ари, мне напомнить тебе события вчерашнего дня? Ты рухнул в обморок прямо на дорогой ковер при первом же столкновении с их неповиновением. Отключился, как сломанная кукла. Плюс, ты только что сам, держа в руках свой тест, признал, что откровенно слаб в половине предметов. Как именно ты собираешься контролировать ту же Нино? Девушку, которая источает к тебе такую ненависть, что это можно почувствовать кожей? Она тебя на дух не переносит. Она раздавит тебя. Мамору не отвел взгляда. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда Футаро бил по самым больным, кровоточащим точкам его уязвленного эго. Вместо того чтобы вспыхнуть от стыда или начать оправдываться, он лишь крепче сцепил пальцы в замок. Его лицо словно высекли из бледного камня. Зрачки расширились, поглотив радужку. — Потому что у меня нет выбора, Футаро, — произнес он до того тихо и жестко, что слова показались острее бритвы. Воздух между ними словно заледенел. — Вчерашний обморок был результатом химической диверсией, снотворным в воде, и мы оба прекрасно это знаем. Мой организм просто не выдержал. Но дело не в этом. Мамору сделал паузу, сглатывая вязкую слюну. Перед его мысленным взором с тошнотворной яркостью вспыхнули картины того, что ждало его за пределами этого дома. — Да, я не гений, — продолжил он, чеканя каждый слог. — Но если эти девчонки завалят экзамены... ты потеряешь только свою роскошную прибавку к зарплате. Но ты вернешься в свой дом. А я... я потеряю абсолютно всё. Голос Мамору опустился до едва слышного, вибрирующего от подавленного отчаяния шепота, в котором билась инстинктивная, первобытная жажда жизни. — Я снова буду стоять, зажатый между потными телами в утреннем вагоне, пытаясь урвать десять минут сна стоя. Я снова начну получать нули, потому что у меня не будет сил даже открыть учебник. Моя жизнь снова превратится в бесконечный, бессмысленный бег в колесе, из которого нет выхода. Ты не понимаешь этого животного страха, Уэсуги. Моя мотивация сейчас острее любого скальпеля, которым Нино попытается меня вскрыть. Я не просто хочу им помочь. Я выживаю. И именно поэтому... — он до боли стиснул деревянную спинку стула, — я заставлю их слушать. Чего бы мне это ни стоило. Библиотеку снова затопила вязкая, почти осязаемая тишина, в которой отчетливо слышалось лишь приглушенное гудение старой вентиляции. Воздух, казалось, остыл на несколько градусов после того, как за сестрами захлопнулась дверь. Футаро замер, превратившись в изваяние. За стеклами его очков, отражавшими янтарный свет заходящего солнца, скрывался острый, препарирующий взгляд. Несколько долгих, мучительных секунд он сканировал лицо Мамору с безжалостной педантичностью криминалиста, ищущего на месте преступления мельчайшие следы фальши, скрытого страха или бравады. Мамору физически ощущал этот взгляд. Он затаил дыхание, стараясь не выдать, как гулко и быстро колотится сердце о ребра, как холодеют кончики пальцев, вцепившихся в деревянную спинку стула. Он выдержал эту немую проверку, не отведя глаз. Не найдя в напряженных чертах напарника ни того, ни другого, Уэсуги наконец моргнул. Легкое, едва уловимое движение пальцев — он привычно поправил съехавшую на переносицу оправу очков. Глухой выдох сорвался с его губ, разрушая стеклянную стену недоверия. Он медленно, с достоинством человека, принимающего неизбежное зло, протянул узкую ладонь через разделявший их стол. — Договорились, напарник. Слово «напарник» прозвучало сухо, без тени теплоты, но для Мамору оно стало громоотводом. Он с жадностью ухватился за протянутую руку. Ладонь Футаро была прохладной и сухой, в то время как собственные пальцы Мамору слегка влажнели от нервного напряжения. В тот момент, когда их руки сомкнулись, тугой узел в груди Мамору лопнул. Мощная волна эндорфинов и адреналина, копившаяся все это время, ударила в голову, пьяня и затуманивая рассудок. Мышцы лица, сведенные судорогой, расслабились, и губы сами собой растянулись в широкой, совершенно неуместной улыбке. Эмоциональная пружина разжалась, сорвав внутренние фильтры, и прежде чем мозг успел заблокировать импульс, Мамору выпалил: — Команда «Безработные Бездари» в деле! Его голос, полный неуместного, щенячьего энтузиазма, ударился о высокие деревянные своды, отразился от корешков энциклопедий и рассыпался по огромному пустому залу издевательским, многократно усиленным эхом: «...в деле... деле... ле...». Футаро замер. Его рука в хватке Мамору внезапно стала тяжелой и безжизненной, как кусок свинца. Лицо Уэсуги окаменело, превратившись в античную маску. Взгляд, который он медленно перевел на сияющего Мамору, выражал абсолютное, кристально чистое, фундаментальное непонимание. В этих темных глазах не было ни злости, ни раздражения — лишь глубокая, искренняя жалость к интеллектуальным способностям существа, стоящего перед ним. Воцарилась тишина настолько плотная и неловкая, что в ней не хватало только стрекотания степных сверчков и перекати-поля, гонимого сквозняком между стеллажами. Жгучая волна пунцовой краски плеснула на шею Мамору, стремительно поднимаясь к щекам и обжигая кожу вплоть до корней волос. Во рту мгновенно пересохло, оставив на языке горьковатый привкус пепла. Он поспешно, словно обжегшись, разжал пальцы, выпуская ладонь Футаро, и нервно прочистил внезапно осипшее горло, уставившись на носки своих ботинок. — Забудь, — прохрипел он, чувствуя, как горят уши. — Просто... сотри это из памяти, ладно? Я сам не знаю, из каких глубин подсознания это вырвалось. Откат после стресса. Футаро не проронил ни звука. Он лишь медленно, с выразительной усталостью прикрыл глаза и коротко кивнул. Подхватив за потертую ручку свой массивный портфель, он развернулся на каблуках. Сухой стук его ботинок по паркету начал отсчитывать шаги к выходу. — Эй, Уэсуги, постой! — Мамору резко оттолкнул стул, звук царапнувшего по лаку дерева заставил его самого поморщиться. Футаро остановился на полпути. Плечи его чуть опустились. Он повернулся с грацией часового механизма и, чеканя шаг, вернулся к столу. Без единого слова, с леденящим спокойствием, он расстегнул портфель. Раздался резкий шелест плотной бумаги. Уэсуги вытянул из недр сумки три тестовых бланка, края которых были густо испещрены агрессивными красными линиями. С коротким, хлестким движением он впечатал стопку прямо в грудь Мамору. Мамору инстинктивно отшатнулся, перехватывая листы обеими руками. Жесткая бумага больно резанула по подушечкам пальцев. — Что это? — растерянно моргнул он, опустив взгляд на верхний лист, от которого, казалось, все еще пахло едким спиртом маркера. — Их результаты, — голос Футаро звучал как лязг ножа по стеклу. — Мику, Ичика и Нино. Ты сам вызвался. Ты сам сказал, что берешь за них ответственность. Изучай их слабые места, репетитор. Не дожидаясь ответа, Уэсуги развернулся и быстро зашагал прочь. На этот раз Мамору не стал его останавливать. Тяжелая двустворчатая дверь скрипнула и с глухим стуком закрылась, отрезав библиотеку от остального дома. Мамору остался абсолютно один в сгущающихся сумерках. В воздухе отчетливо пахло старым книжным клеем и древесной пылью. Он медленно перевел дыхание и опустил потяжелевший взгляд на листы, судорожно зажатые в руках. Сверху лежал тест Нино. Мамору сглотнул. Количество широких, размашистых красных крестов, перечеркивавших ответы, было настолько велико, что белый фон бумаги казался лишь случайными просветами. Это больше не было похоже на школьную работу. Это напоминало карту минных полей или место жестокого, бескомпромиссного преступления, где логика и знания были хладнокровно убиты. Хрупкое, пьянящее ощущение маленькой дипломатической победы, добытой пару минут назад, мгновенно испарилось. Его выдуло сквозняком реальности. На плечи обрушилась бетонная тяжесть осознания. Иллюзии рухнули: впереди не было ни шуток, ни легких путей. Настоящая работа, изматывающая война на истощение за будущее пяти упрямых девчонок — и за его собственную жизнь, висящую на волоске, — только что началась.