Глава 2.3

Воздух в просторной гостиной пентхауса казался почти осязаемым, густым от жара, плывущего со стороны кухонного острова. Пространство было пропитано дразнящим, тяжелым ароматом: карамелизирующийся на раскаленном металле сладковатый соевый соус агрессивно смешивался с резкими, пряными нотами рубленого чеснока и сытным запахом жарящегося мяса. Эта кулинарная симфония безжалостно била по рецепторам, напоминая о первобытном голоде и совершенно не располагая к мыслям о феодальной Японии. Мамору стоял у огромной магнитной доски. Пальцы сжимали гладкий пластиковый корпус маркера — он ритмично, с глухим стуком отбивал им неровный такт по глянцевой поверхности карты. Пластик слегка скользил от испарины на ладонях. — …таким образом, разделение влияния после битвы при Сэкигахаре определило политический ландшафт на столетия вперед, — звук его собственного голоса казался ему неестественным. В ровной, выверенной интонации, словно трещина в монолите, сквозила острая, пульсирующая обреченность человека, пытающегося сдвинуть гору голыми руками. Аудитория была мертва. Ичика даже не соизволила обозначить присутствие на этом «занятии». Она бесследно растворилась где-то в душных недрах своей комнаты. Нино находилась здесь, но лишь физически. Облаченная в объемную, растянутую розовую футболку и домашние трикотажные штаны, она стояла к Мамору спиной. Широкое лезвие шеф-ножа с остервенелой ритмичностью опускалось на разделочную доску — тук-тук-тук. Каждый этот резкий, громкий звук, каждый агрессивный поворот напряженных плеч транслировал ледяную отчужденность. Исторические перипетии сёгуната волновали её сейчас куда меньше, чем идеальная толщина нарезаемой моркови. Единственным островком мнимого академического приличия оставалась Мику. Она сидела за массивным столом, ссутулившись, словно пытаясь занять как можно меньше места в пространстве. Тяжелые синие наушники покоились на тонкой шее, а длинная, густая челка надежно скрывала лицо, превращая его в непроницаемую маску. Её взгляд был направлен на пеструю карту, но Мамору не питал иллюзий. Он видел, как стекленеют её глаза, как расфокусированы зрачки. В её неподвижной позе читалась не тяга к знаниям, а тихая, снисходительная жалость. Она смотрела на него, как на городского сумасшедшего, вдохновенно проповедующего перед кирпичной стеной, и просто не хотела лишать его последних крох достоинства. Тяжелую атмосферу разрезал звук медленных, шаркающих шагов из коридора, сопровождаемый трением подошв о дорогой паркет. В гостиную вполз Футаро. Слово «вошел» категорически не подходило. Уэсуги выглядел так, словно последние несколько часов его планомерно пропускали через промышленные жернова. Кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок, под глазами залегли глубокие тени, напоминающие застарелые синяки, а плечи бессильно осунулись под тяжестью невидимого груза. В его тусклом, погасшем взгляде плескалась лишь тягучая, абсолютная тоска. — Всё, — глухо выдохнул гений. Звук вырвался из его груди с таким трудом, будто он выдавил из себя остатки кислорода. Его побелевшие пальцы разжались. Увесистая стопка свежих распечаток, пахнущих теплым типографским тонером, с глухим хлопком ударилась о столешницу, листы слегка разъехались в стороны. — Мой лимит исчерпан. Я сдаюсь на сегодня. Ари, раздай им домашнее задание. Я иду домой. Не дожидаясь ответа, даже не взглянув на девушек, Футаро тяжело развернулся. Его сгорбленная спина скрылась в дверном проеме, оставляя после себя почти физически ощутимую ауру безоговорочного поражения. Мамору медленно опустил руку. Сухой щелчок колпачка закрываемого маркера прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. Теперь пространство заполняло лишь яростное шипение масла на раскаленной сковороде Нино — капли жира отстреливали от мяса, словно крошечные петарды. Он посмотрел на неровную стопку бумаги, хранящую в себе сотни скучных вопросов, затем перевел взгляд на Мику. Девушка мгновенно изменилась в лице. Её плечи напряглись, тонкие пальцы судорожно вцепились в край длинного кардигана, сминая ткань. Она замерла, сжавшись в ожидании неминуемого удара: сейчас этот парень, перенявший эстафету, начнет давить, взывать к совести, монотонно требовать конспекты и грозить тестами. Как Уэсуги. Как все они. Мамору не стал повышать голос или стучать по столу. Он медленно обогнул доску, подошел к столу и, упершись обеими ладонями в прохладную деревянную поверхность, плавно склонился вперед. Он опустился так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, вторгаясь в её личное пространство ровно настолько, чтобы разрушить дистанцию «учитель-ученик». В его ореховых глазах не было ни капли репетиторского превосходства, ни грамма академической надменности. — Хочешь делать домашку? — спросил он тихо, почти шепотом, но каждое слово прозвучало предельно отчетливо. Мику прерывисто выдохнула, растерянно моргнув. Пальцы, до побеления сжимавшие кардиган, дрогнули. Она перевела взгляд с его спокойного лица на пугающую стопку исписанных листов, затем снова на него. Нижняя губа оказалась в плену зубов. В её глазах на секунду мелькнула изнуряющая борьба между заученной необходимостью казаться прилежной и звенящей, всепоглощающей усталостью. Наконец, она сдалась. Едва заметно, но предельно честно, Мику покачала головой. Мамору усмехнулся. В изгибе его губ не было ни насмешки, ни разочарования — лишь глубокое, пробирающее до костей понимание. — Я так и думал, — его голос стал еще мягче. Плавным, ленивым движением руки он сдвинул пухлую стопку распечаток на самый край стола, подальше от неё. В груди разлилась странная легкость, а в голове пульсировала кристально ясная, освобождающая мысль: «Вы такие же замученные двоечники, как и я. Только девчонки. Вас физически тошнит от этих бесконечных цифр, дат и правил точно так же, как меня выворачивает наизнанку от алгебраических уравнений. Боже, как же я вас чертовски понимаю». Его пальцы отпустили край стола. Он медленно выпрямился, чувствуя, как уходит нервное напряжение из собственных мышц. Он не собирался ломать их через колено, заставляя грызть гранит науки, от которого уже крошились зубы. Точно не сегодня. Сухой, пластиковый щелчок выключателя индукционной панели прозвучал в повисшей тишине гостиной неожиданно резко. Агрессивное шипение раскаленного масла начало спадать, превращаясь в приглушенное, ленивое потрескивание, пока не угасло совсем. Плотный воздух кухни, насыщенный терпким ароматом жареного мяса, карамелизованного лука и острых специй, казался почти осязаемым. От блестящей поверхности плиты все еще исходил густой, обволакивающий жар. Нино сбросила напряжение с плеч. Схватив плотное льняное полотенце, она с почти остервенелой тщательностью вытерла влажные руки. Ткань глухо шуршала, впитывая воду. Не поворачивая головы, она бросила через плечо: — Мику. Иди вытащи остальных из их берлог. Еда готова. Ее голос, лишенный привычных резких модуляций, прорезал тяжелую атмосферу комнаты ровным, почти уставшим лезвием. Мику, до этого момента казавшаяся частью мебели, послушно кивнула. Она соскользнула со стула так плавно, что длинный кардиган лишь едва слышно шелестнул, и, ступая мягко, по-кошачьи, растворилась в полумраке коридора. Только тогда Нино медленно развернулась. Её взгляд — пронзительно-синий, обычно обжигающий холодом арктических льдов — заскользил по пространству комнаты и наткнулся на Мамору. Пауза затянулась. Мамору физически ощущал, как эти глаза препарируют его, сканируют на наличие уязвимостей. Но сейчас в глубине ее зрачков не было привычного льда; скорее, настороженная, выжидательная усталость. — Эй, очкарик, — позвала она. Слова были колючими, словно старая привычка, от которой невозможно отказаться, но привычного ядовитого нажима, той самой язвительной интонации, созданной чтобы ранить, в них не оказалось. — Поможешь мне с этим? Мамору замер. Воздух застрял где-то на полпути к легким. Он инстинктивно вскинул брови, чувствуя, как на лбу собираются морщины удивления, и, словно пытаясь удостовериться, что у него нет слуховых галлюцинаций, медленно поднял руку, указав длинным пальцем в центр собственной груди. — Я? — звук собственного голоса показался ему неестественно глухим. Нино перенесла вес на одну ногу и скрестила руки на груди — жест, мгновенно выстраивающий между ними невидимую баррикаду. — А ты видишь здесь еще кого-то с рабочими руками? — она раздраженно дернула плечом, указывая кивком на кухонный остров. Там, впитывая теплый свет ламп, возвышалась стопка тяжелых, безупречно белых фарфоровых тарелок. — Расставь. На шесть персон. Шесть. Мамору мысленно споткнулся об это слово. Пять сестер. И он. Математика была элементарной, но ее смысл эхом отозвался где-то глубоко под ребрами, разливаясь по телу густым, почти обжигающим теплом. Она посчитала его. Не просто как раздражающий фактор, не как инородное тело или навязанную проблему, которую нужно во что бы то ни стало выжить за порог пентхауса. Она посчитала его как человека, с которым можно разделить ужин. Он преодолел разделяющее их расстояние за несколько широких шагов. Прохладный, гладкий фарфор приятно холодил ладони, контрастируя с тем жаром, что все еще пульсировал в груди. Он брал тарелки бережно, словно хрусталь. — Спасибо, Накано, — его голос прозвучал тише обычного. В нем не было ни сарказма, ни дежурной репетиторской вежливости. Лишь обнаженная искренность. — Это… неожиданно. Реакция последовала незамедлительно. Спина Нино вытянулась в струну, пальцы, сжимавшие локти, побелели от напряжения. Она вскинула подбородок, словно готовясь отражать физическую атаку. На бледной коже ее щек, прямо под глазами, стремительно расцвел предательский персиковый румянец, выдавая ту самую уязвимость, которую она так отчаянно прятала за броней стервозности. Синие глаза опасно сузились. — Даже не думай надумывать себе лишнего, Ари, — слова вылетали пулеметной очередью. Она выразительно, чуть дергано подмигнула ему, но этот жест, призванный казаться дерзким и игривым, выглядел как судорожная попытка натянуть сползающую маску. В нем было столько отчаянной защиты, что ни о каком флирте не могло идти и речи. — Это просто плата. За вчерашний Wi-Fi и то, что ты возился со сменой пароля. Мы не друзья. Отрабатывай свою порцию. Мамору не стал спорить или ловить её на слове. Он позволил её оправданиям повиснуть в воздухе, лишь мягко, понимающе улыбнувшись краем губ. Мелодичный звон металла о фарфор — звук расставляемых приборов — наполнил столовую уютной, домашней симфонией. Вскоре из глубины коридора послышалось шарканье, приглушенные зевки и ленивое бормотание. Сестры, похожие на сонных, встрепанных после тяжелого дня птиц, начали стягиваться в столовую на запах еды. Мамору уже сидел на своем месте, когда периферийным зрением уловил стремительное движение. Нино, обогнув переговаривающихся сестер, подошла прямо к нему. С глухим, тяжелым стуком керамики о деревянную столешницу она поставила перед ним глубокую миску. Густой, золотисто-коричневый соус карри медленно обволакивал белоснежные, рассыпчатые зерна риса. Над тарелкой поднимался густой пар, неся с собой сложный, многогранный букет ароматов: согревающая, острая нота имбиря, легкая сладость кардамона и землистая тяжесть куркумы. Мамору глубоко вдохнул этот обжигающий, пряный запах. Его пальцы крепко сжали рукоятку ложки. В этот самый момент, окруженный шумом чужой семьи и звоном посуды, он впервые почувствовал себя так, словно прошел невидимый фейс-контроль и получил пожизненную членскую карточку в самый закрытый, недоступный элитный клуб Токио. Просторная столовая наполнилась какофонией бытовых звуков: скрипом отодвигаемых стульев, звоном тяжелых фарфоровых тарелок о полированное дерево и шелестом одежды. Густой, обволакивающий пар, поднимающийся от горячего карри, смешивался с прохладным воздухом, создавая над столом иллюзию тонкого, пряного тумана. Ичика плавно опустилась на стул на противоположном конце стола. Её веки тяжело опускались, выдавая накопившуюся за день усталость; она лениво подперла щеку ладонью, рассеянно скользя взглядом по золотисто-коричневому соусу. Справа от неё Ёцуба, пульсирующая неиссякаемой кинетической энергией, уже вовсю махала деревянными палочками, едва сдерживаясь, чтобы не накинуться на еду до официального старта. Ицуки сидела неестественно прямо. Её глаза, расширенные от предвкушения, были прикованы к глубокой тарелке с таким абсолютным, почти религиозным благоговением, словно перед ней находился не ужин, а священный Грааль. — Итадакимас! — хор девичьих голосов, синхронный и звонкий, разрезал тяжесть повисшей тишины. Однако Мамору не спешил браться за приборы. Пока сестры с энтузиазмом погружали ложки в ароматный рис, он замер, словно выпав из общего ритма. Привычным, выверенным до автоматизма движением он сложил ладони вместе. Пальцы плавно переплелись в замок. Он медленно поднес сцепленные руки ко лбу, касаясь прохладной кожи костяшками больших пальцев, и опустил веки, отгораживаясь от внешнего мира. Это была не просто привычка, а глубоко укоренившийся ритуал. Старая семейная традиция Ари, мягко, но настойчиво вбитая матерью с самого раннего детства — минута абсолютной тишины и заземляющей благодарности перед тем, как прикоснуться к пище. В водовороте чужой квартиры, окруженный шумом чужой семьи, он искал свой собственный, внутренний якорь. Его губы едва заметно дрогнули, беззвучно формируя слова короткой молитвы. Пауза длилась недолго, но её вес ощущался физически. — Аминь, — выдохнул он. Слово прозвучало тихо, но в гуле столовой оно прорезалось с удивительной, кристальной четкостью. Медленно открыв глаза, Мамору тут же наткнулся на пристальный, немигающий взгляд. Мику сидела по правую руку от него. Её порция восхитительно пахнущего карри так и стояла нетронутой, соус начал покрываться едва заметной глянцевой пленкой. Девушка, слегка ссутулившись и спрятав нижнюю часть лица в воротнике, завороженно смотрела на его руки. Для Мику этот парень, сидящий рядом, представлял собой неразрешимую, болезненно притягательную головоломку. Он был соткан из сплошных противоречий. Он небрежно собирал отросшие коричневые волосы на затылке в этот странный, немного нелепый самурайский пучок. На переносице покоились тяжелые очки, придававшие ему вид классического, зацикленного на учебе ботаника, хотя Мику прекрасно знала: его собственные оценки балансировали над пропастью ненамного увереннее, чем её. Он постоянно прятал свое тело в объемных, мешковатых черных кофтах, словно пытался занимать как можно меньше места в пространстве. Но сквозь этот небрежный фасад проступало нечто иное. Он не повышал голос. В его тоне никогда не сквозило то холодное, надменное раздражение, с которым на них обычно смотрел Футаро. Мамору не воспринимал их как дефектные механизмы, требующие срочной починки. Он видел их слабости, их отчаянное нежелание учиться, и принимал это — возможно, потому, что сам был далек от совершенства. Он был понятным. Он был безопасным. — Ари-кун… — её голос прозвучал как шелест сухих листьев. Пальцы Мику под столом нервно скомкали край плиссированной юбки, сжимая плотную ткань до побеления костяшек. — А что это за жест? Научишь меня? Мамору, только что отправивший в рот щедрую порцию пряного риса, замер. За стеклами очков мелькнуло искреннее удивление. Он торопливо прожевал, проглотил еду и, повернувшись к ней, мягко кивнул. — Конечно. Смотри. Он чуть отодвинулся от стола, давая ей пространство. Мику, прерывисто вдохнув, подняла руки на уровень груди. Она попыталась повторить увиденное, но от внезапного внимания, прикованного только к ней, мышцы сковало предательским напряжением. Пальцы, холодные и деревянные от волнения, сцепились в какой-то изломанный, неуклюжий узел, не имеющий ничего общего с той спокойной гармонией, которую она видела секунду назад. — Не совсем так, — грудная клетка Мамору дрогнула от тихого, бархатного смешка. В этом звуке не было насмешки — только теплая снисходительность. Не давая себе времени на раздумья, движимый лишь рефлекторным желанием помочь, он протянул руки вперед. Он накрыл её подрагивающие, холодные ладони своими. Для Мику в этот момент звуки кухонной болтовни сестер, звон посуды и шипение воды в раковине перестали существовать. Пространство сузилось до одной единственной точки — места соприкосновения их кожи. Она резко, судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы. От его рук исходил плотный, уверенный жар. Ладони Мамору были большими, тяжелыми. Мику кожей ощутила жесткие, шершавые мозоли на подушечках его пальцев и у основания ладоней — грубую географию его жизни. Этот контраст парализовал её. Руки, несущие в себе такую грубую физическую силу, прикасались к ней с невероятной, пугающей бережностью. Он держал её ладони так, словно они были сделаны из тончайшего, готового рассыпаться в пыль стекла. Мамору мягко, с легким нажимом, скользя большими пальцами по её коже, развел её перепутанные пальцы в стороны. Мику не смела дышать, подчиняясь каждому его движению. Он плавно переплел их заново, направляя каждый палец в правильный паз, пока их руки не образовали идеальный замок. — Вот так, — его голос, зазвучавший совсем близко, завибрировал где-то у неё под ребрами. — Теперь просто приложи ко лбу. И подумай о чем-то… за что ты сегодня искренне благодарна. Слова донеслись до её сознания сквозь густой, ватный шум. Кровь с оглушительным гулом ударила в виски. Жар, зародившийся где-то в солнечном сплетении, стремительной волной поднялся по шее, обжигая щеки и кончики ушей, окрашивая бледную кожу в густой, лихорадочно-пунцовый цвет. Сердце колотилось так яростно, что Мику казалось, будто оно бьется прямо в горле, перекрывая кислород. Она судорожно зажмурилась до цветных пятен перед глазами, впечатала холодные костяшки сложенных рук в пылающий лоб и, не в силах больше выносить это концентрированное напряжение, выпалила сдавленным, писклявым голосом: — А-аминь! Она резко, почти панически опустила руки на колени, пряча их под стол, словно обжегшись. Грудь тяжело вздымалась от сбитого дыхания. Мамору, чье внимание уже наполовину вернулось к остывающему ужину, совершенно не подозревал о том, какой тектонический сдвиг он только что спровоцировал в её вселенной. Он повернул к ней голову и одарил абсолютно искренней, широкой и слепящей улыбкой, от которой в уголках его глаз собрались лучистые морщинки. Подняв руку, он показал ей большой палец. — Молодец. Идеально. Но эта хрупкая, интимная сцена, развернувшаяся в центре шумной кухни, не имела ни единого шанса остаться незамеченной. На противоположном конце длинного дубового стола сидела Ичика. Еще минуту назад она казалась воплощением изнеможения: её веки тяжело опускались. Но сейчас сонливость, укутывавшая её сознание густой пеленой, испарилась, словно капля воды на раскаленной сковороде. Спина старшей сестры вытянулась в струну, приобретая идеальную, почти хищную осанку. Её медовые глаза, обычно полуприкрытые и излучающие ленивое спокойствие, теперь были распахнуты. В их глубине зажегся холодный, проницательный огонь опытного психолога, получившего в свое распоряжение редчайший образец для изучения. Она видела всё. От её цепкого взгляда не укрылось ни то, как уверенно и мягко большие руки Мамору накрыли дрожащие пальцы Мику, ни то, как стремительно густой, лихорадочный румянец затопил бледную шею сестры, ни то, как едва заметно, но отчаянно задрожали её худые плечи под плотной тканью кардигана. Ичика чуть подалась вперед, смещая центр тяжести, и, не отрывая взгляда от своей цели, чувствительно ткнула Ёцубу острым локтем прямо под ребра. Легкий, едва уловимый кивок подбородка в сторону «воркующей» парочки послужил безмолвной командой. Ёцуба, прервав процесс энергичного пережевывания риса, проследила за направлением взгляда сестры. Из её груди вырвался шумный, почти театральный вздох искреннего потрясения. Воздух со свистом втянулся сквозь приоткрытые губы. В следующее мгновение обе сестры, движимые единым инстинктом — словно пара грациозных львиц, почуявших в саванне свежую кровь, — синхронно поднялись со своих мест. Их движения были пугающе плавными и бесшумными. Они проскользнули вдоль кромки стола, оккупировав свободные стулья в опасной близости от Мамору и замершей, словно кролик перед удавом, Мику. — Ого-го-о-о, — протянула Ёцуба. Её голос, звенящий неподдельным восторгом, прогремел в столовой с оглушительной интонацией спортивного комментатора, фиксирующего решающий гол в финале чемпионата. Она с размаху оперлась локтями о стол, подпирая разрумянившиеся щеки ладонями. — Ари-сан, а ты, оказывается, парень не промах! Какая скорость! Ты хоть знаешь, что в нашей старой школе Мику на пушечный выстрел к себе парней не подпускала? Если кто-то, не дай бог, пытался с ней заговорить, она просто натягивала свои железобетонные наушники на уши, включала музыку на полную громкость и физически уходила в закат! А тут… — Ёцуба выразительно округлила глаза, делая драматическую паузу, — сама села рядом, да еще и ручки свои дала подержать! Фантастика! Мамору, как раз отправлявший в рот очередную порцию карри, резко поперхнулся. Обжигающе-пряный соус попал не в то горло, вызвав приступ удушливого кашля. Жгучая боль резанула по трахее, на глазах выступили слезы. До его мозга, занятого исключительно ритуалом и едой, наконец-то дошел истинный, катастрофический контекст произошедшей ситуации. Он судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле, и медленно, словно ржавый механизм, повернул голову к Ичике. Внутренний радар системы безопасности Мамору взвыл сиреной. Сестра смотрела на него. На её губах играла та самая фирменная, бархатная и обволакивающая улыбка, но сейчас в глубине её глаз плясали самые настоящие, первобытные бесы, предвкушающие грандиозное шоу. — Да, Ёцуба, ты абсолютно права, — произнесла Ичика. Её голос тек, как густой темный мед — медленно, сладко и неотвратимо. Она не сводила цепкого взгляда с пунцовой, готовой расплакаться или взорваться Мику. Ичика театрально, с ноткой вселенской грусти вздохнула, выдерживая паузу, натягивая нервы присутствующих до звенящего предела, а затем сделала хладнокровный контрольный выстрел: — Похоже, наша тихая, неприступная сестренка… влюбилась. Слово «влюбилась» сорвалось с её красивых губ и упало прямо в центр стола. Оно ударилось о деревянную поверхность не как звук, а как тяжелая, чугунная граната с уже выдернутой чекой. В столовой в ту же секунду воцарилась мертвая, вакуумная тишина. Она была настолько плотной, что казалась осязаемой. Ритмичный стук палочек Ицуки о края фарфоровой тарелки оборвался на полутоне. Сама Ицуки замерла с приоткрытым ртом, так и не донеся кусок мяса до губ. Нино, до этого момента демонстративно игнорировавшая всех вокруг, медленно, пугающе плавно оторвала взгляд от светящегося экрана смартфона. Температура вокруг неё упала до абсолютного нуля. Её синие глаза сузились до состояния двух острых ледяных клинков, намертво скрестившись на лице Мамору с таким откровенным обещанием мучительной смерти, что у него похолодело между лопатками. Мику перестала дышать. Воздух просто застрял где-то в спазмированных легких, отказываясь выходить наружу. Ей казалось, что оглушительный грохот её обезумевшего сердца резонирует в ребрах и эхом разносится по всему огромному пентхаусу. Тотальное, парализующее смущение, и абсолютная, слепая паника слились внутри неё в один пульсирующий, обжигающий ком, который рвался наружу. Не в силах вынести перекрестных взглядов сестер — насмешливых, шокированных, ледяных, — не в силах больше находиться рядом с источником своего персонального землетрясения, она резко, словно подброшенная пружиной, вскочила на ноги. Тяжелый деревянный стул отлетел назад. Его ножки с противным, визгливым скрежетом проехались по дорогому паркету, оставляя после себя невидимые, но ощутимые шрамы на идеальной поверхности. — Я… я наелась! — пискнула она сдавленным, чужим голосом, категорически отказываясь поднимать глаза и смотреть хоть на кого-то в этой комнате. Резко развернувшись на пятках, так что полы её длинного кардигана взметнулись в воздух, Мику бросилась прочь из кухни. Она бежала так, словно за ней гнались все демоны преисподней. Спустя несколько мучительно долгих секунд из темной глубины коридора донесся глухой, тяжелый хлопок захлопнувшейся двери, отрезавший её от внешнего мира. Мамору остался сидеть. Его поза была нелепой: в правой руке, застывшей над столом, он всё еще судорожно сжимал ложку с остывающим рисом и карри. Он медленно, словно в замедленной съемке, обвел взглядом поле боя. Ичика, довольно щурящаяся, словно кошка, только что сожравшая самую жирную мышь. Ошарашенная, хлопающая глазами Ёцуба. Ицуки, которая, несмотря на шок, чисто механически продолжала медленно жевать. И Нино… Нино, в чьих глазах прямо сейчас зарождался настоящий ледяной шторм, грозящий смести его с лица земли. Мамору опустил ложку обратно в тарелку. Металл звякнул о фарфор, ставя точку в этом коротком, но разрушительном эпизоде. В его голове запульсировала лишь одна кристально ясная мысль: его тихая, размеренная жизнь в этом сумасшедшем доме закончилась сегодня вечером, так толком и не успев начаться.