Глава 2.4

Тяжелая, густая тишина огромного пентхауса нарушалась лишь монотонным, гипнотическим шелестом мощных кулеров. Этот механический выдох сливался с далеким, почти иллюзорным гулом ночного Токио. За необъятными панорамными окнами, от пола до потолка, пульсировал мегаполис: неоновые артерии автострад, холодное серебро небоскребов и вязкая темнота неба, лишенного звезд. Электронные цифры на дисплее духовки безжалостно отсекали секунды: 21:30. Гостиная, еще недавно полная звонких голосов и звона посуды, теперь казалась вымершей. В остывающем воздухе все еще висел едва уловимый, пряный аромат карри, который теперь смешивался с резким химическим запахом лимонного средства — следами педантичной уборки Нино. Вытерев мраморные столешницы до зеркального блеска, она ушла в свою — точнее, теперь их общую — комнату, плотно притворив за собой дверь. Остальные сестры тоже разбрелись по своим спальням, словно улитки, спрятавшиеся в раковины после бури. Мамору остался один, застыв за кухонным островом, словно одинокий маяк в океане мрака. Холодный, мертвенно-синеватый свет монитора выхватывал из темноты резкие черты его лица, отражаясь в стеклах очков крошечными яркими прямоугольниками. По черному зеву терминала бесконечным водопадом струился цифровой код — зеленые строчки системных логов клиники Накано падали вниз, строясь в идеальные, предсказуемые колонки. Здесь, в виртуальном пространстве, все подчинялось железной логике. Брандмауэры стояли нерушимой стеной, пакеты данных летели без задержек, пинги отбивали ровный, здоровый ритм. Никаких аномалий. Никаких угроз. Идеальная, выверенная до миллисекунды рутина, доведенная до автоматизма. И оттого — невыносимо, до скрежета зубов, пресная. Пальцы, лежащие на клавиатуре, замерли. Мамору снял очки, с глухим стуком положив их на прохладный мрамор, и с силой растер переносицу, пытаясь выдавить из глаз накопившуюся резь. Откинувшись на жесткую спинку барного стула, он зажмурился, но вместо спасительной темноты под веками вспыхнули яркие, неконтролируемые образы. Строгий зеленый код сменился хаосом недавнего ужина. Сцена прокручивалась в голове, как заевшая кинопленка. Обеденный стол. Тонкие, почти прозрачные в своей хрупкости девичьи пальцы, нервно теребящие край скатерти. Мамору отчетливо, почти физически вспомнил внезапное, обжигающее тепло чужой кожи, когда он инстинктивно накрыл ладони Мику своими, направляя их, складывая в традиционный жест молитвы перед едой. Ее руки мелко подрагивали, словно у пойманной птицы. А затем — тяжелый, как патока, взгляд Ичики. Хитрый, проницательный, липкий. Взгляд, безжалостно сдирающий кожу и заглядывающий в самое нутро. «Наша тихая сестренка... влюбилась». Эта фраза, брошенная вскользь, будто ядовитое семя, проросла в абсолютной тишине комнаты, отражаясь от стеклянных стен многократным эхом. Мамору сглотнул. Воротник футболки внезапно показался слишком тесным. Он почувствовал, как по шее вверх, к щекам и кончикам ушей, ползет предательский, пульсирующий жар. Сердце сбилось с ровного ритма, глухо ударив о ребра. Резко дернув головой, словно отгоняя назойливое насекомое, он шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. «Бред. Какая же чушь, — мысленно отрезал он, неосознанно вцепившись пальцами в края столешницы до побеления костяшек. — Очередная дурацкая, жестокая провокация старшей сестры. Мику просто социофоб, она до смерти перепугалась внезапного внимания. Вот и всё. Никаких скрытых смыслов». Он отчаянно цеплялся за эту логичную, спасительную мысль, выстраивая ее, как брандмауэр против собственных сомнений. К тому же, над ним дамокловым мечом висел ультиматум отца девочек. Голос Маруо Накано, лишенный каких-либо эмоций, прозвучал в памяти тяжелым, ледяным набатом, замораживая кровь в жилах: «Никаких романтических связей с моими дочерьми. Контракт расторгается немедленно». Мамору не мог позволить себе потерять эту работу. Ставки были слишком высоки, чтобы поддаваться на глупые провокации. Попытавшись сбросить остатки напряжения, он глубоко вдохнул, поднял руки над головой и потянулся, с хрустом разминая затекшие мышцы спины. И в этот момент его тело внезапно окаменело. Руки так и застыли в воздухе. Зрачки расширились в полумраке, когда разрозненные фрагменты вечера вдруг сошлись в единую, пугающе ясную картину. Ужин. Напряженная атмосфера. Эта проклятая шутка Ичики. Вспыхнувшая до корней волос Мику. Резкий скрежет отодвигаемого стула. Топот убегающих по коридору ног. Побег. Мику сбежала в свою комнату еще до того, как успела поднести ко рту хотя бы одну ложку горячего карри. Ее порция осталась нетронутой. С тех пор прошло уже больше двух часов, и из-за ее двери не донеслось ни единого звука. Она заперлась в темноте, наедине со своим смущением и стыдом. И она ничего не ела с самого обеда. Острое чувство вины, смешанное с внезапной тревогой, больно кольнуло где-то под ребрами. — Идиот, — хрипло, с нескрываемым презрением к самому себе выдохнул Мамору в пустоту кухни. Резким, почти агрессивным движением он захлопнул крышку ноутбука. Синий свет погас, и гостиная окончательно провалилась в густую, тяжелую темноту, в которой теперь осталась только одна пульсирующая цель. Гладкая, полированная поверхность керамогранита обожгла босые ступни могильной прохладой, стоило Мамору переступить порог кухни. Пространство, отделанное матовым металлом и темным камнем, казалось островком стерильности в спящем пентхаусе. Он потянул на себя тяжелую, массивную дверцу гигантского холодильника. Раздался влажный чмок уплотнителя, и на Мамору обрушился поток ледяного воздуха, несущий в себе едва уловимый запах цитрусовых и свежей зелени, смешанный с холодным неоновым светом. Его взгляд пробежался по идеально выверенным рядам продуктов. На средней полке, среди аккуратных контейнеров, стояла одинокая фарфоровая тарелка. Она была наглухо, почти с маниакальной тщательностью затянута прозрачной пищевой пленкой. Сквозь легкую испарину проглядывала горка нетронутого риса и густой, пряный соус. Нино. При всей её колючей, ядовитой манере общения, эта бережно сохраненная порция выдавала в ней старшую сестру с головой. Мамору подцепил край пленки. Та поддалась с резким, скрежещущим звуком, который в звенящей тишине показался оглушительным. Густой аромат остывшего карри, насыщенный нотами тмина, куркумы и сладковатого мяса, ударил в ноздри. Он сунул тарелку в микроволновку и нажал кнопку старта. Пока внутри камеры, освещенной желтоватым светом, медленно вращался поддон, а мерный, низкочастотный гул магнетрона заполнял кухню, Мамору повернулся к бамбуковой хлебнице. Под крышкой обнаружились две пышные, присыпанные кунжутом булочки. Их корочка податливо проминалась под пальцами, возвращая форму. Он положил их на дубовый поднос. Следом распахнулась стеклянная дверца секции с напитками. Стройные ряды бутылок и банок бликовали в полумраке. Пальцы зависли в воздухе. «Так... что она пьет? Зеленый чай? Сладкую газировку? Воду с лимоном?» — в голове лихорадочно перебирались обрывки воспоминаний, но образ Мику всегда был связан лишь со старыми наушниками на шее. Оборвав бесполезный мысленный поток, Мамору наугад выхватил баночку апельсиновой «Фанты». Металл обжег ладонь холодом, на стенках тут же выступила роса конденсата. Резкий, пронзительный писк микроволновки заставил его вздрогнуть. Тарелка источала волны жара. Мамору торопливо выдвинул ящик кухонного гарнитура, ища полотенце, но рука наткнулась на что-то мягкое. Это оказалась крошечная, кислотно-розовая прихватка в форме свиной морды. Явно чья-то нелепая шутка. Чертыхаясь сквозь сжатые зубы, он с силой втиснул свои длинные, узловатые пальцы в тесный хлопковый кармашек. Свинья комично разинула пасть. Вцепившись в раскаленный фарфор этим нелепым розовым копытцем, он неуклюже перенес тарелку на поднос. Горячий пар с запахом специй ударил в лицо. Мамору глубоко вдохнул, перехватил поднос поудобнее, резко развернулся к выходу на пятках и… Сердце пропустило удар, кувыркнулось в груди и сорвалось в бешеный галоп. Горло сдавило спазмом, не пропуская воздух, и наружу вырвался лишь жалкий, сдавленный хрип. Мышцы рук инстинктивно дернулись, фарфор жалобно звякнул, едва не соскользнув с гладкого дерева. В полуметре от него, абсолютно бесшумно, сливаясь с густыми тенями дверного проема, стояла Ицуки. Ни шороха шагов, ни дыхания. Как мстительный дух из старых городских легенд. В тусклом свете, падающем от вытяжки, ее огромные голубые глаза казались светящимися. И этот взгляд, не моргающий, гипнотический, был намертво пригвожден к источающей пряный пар тарелке карри. — Твою мать, Ицуки! — яростно зашипел Мамору, отшатываясь назад так резко, что поясница болезненно впечаталась в край столешницы. Холодный пот мгновенно выступил между лопатками. — Ты хочешь, чтобы я от инфаркта здесь рухнул? Надень на себя колокольчик! Глаза Ицуки медленно, словно нехотя, оторвались от еды и поползли вверх, к его бледному лицу. Брови плавно изогнулись. Уголок губ дрогнул, растягиваясь в медленной, пугающе понимающей полуулыбке, от которой по спине Мамору пробежал неприятный холодок. — Поднос... — ее голос звучал тихо, размеренно, она начала медленно загибать тонкие пальцы. — Горячий ужин... Напиток... Значит, Ичика всё-таки была права. Ты действительно ухаживаешь за Мику. Под покровом ночи носишь ей еду в постель. Какая трогательная, запретная романтика. Интересно, что скажет отец, когда я упомяну об этом за завтраком... — Стой! Пульс застучал в висках. Контракт. Деньги. Отчисление. В панике Мамору рванулся вперед, начисто забыв о тяжелом подносе в руках, желая лишь перекрыть ей выход из кухни. Ицуки, не ожидавшая такой прыти, попыталась отшатнуться, но мягко врезалась носом в его плечо. От нее пахнуло чем-то сладковатым, похожим на персиковый шампунь. Она тихо ойкнула, потирая ушибленное лицо. — Ты с ума сошла?! Какое, к черту, ухаживание?! — зашептал Мамору. От напряжения его шея пошла красными пятнами, а небрежный пучок волос на затылке нервно задергался в такт словам. — Я просто репетитор! Из-за моего идиотского поведения ученица осталась голодной! Я не могу допустить, чтобы она рухнула в голодный обморок прямо на моих занятиях! И вообще, — он подался вперед, нависая над ней, — включи логику! С чего ты взяла, что я могу ей нравиться? Ей наверное интересны такие, как Уэсуги — умные и начитанные! А не сутулые двоечники вроде меня, еле наскребающие проходной балл! Ицуки замерла, опустив руку от лица. В ее глазах, еще секунду назад лучившихся торжеством, промелькнула тень сомнения. Логика работала безотказно: она слишком хорошо знала вкусы сестры, и Мамору с его позорными 59 баллами никак не монтировался с образом самурая-интеллектуала. Однако природная, почти хищная деловая хватка пятой сестры Накано уже почуяла кровь. Она медленно обвела взглядом его перекошенное от паники лицо, затем опустила глаза на дрожащие руки, сжимающие поднос. Ее взгляд задержался на крошечной, кислотно-розовой свинье, натянутой на его правую кисть. Губы Ицуки снова изогнулись. Она неспешно скрестила руки на груди, чуть откинув голову. — Допустим. Звучит... жалко, но правдоподобно, — протянула она тягуче. — Но вот отец... Его нервная система очень хрупкая. Ему может не хватить времени на анализ твоей успеваемости. Хотя... — она сделала театральную, многозначительную паузу, заставляя Мамору затаить дыхание. — Я умею хранить секреты. Если меня правильно мотивировать. — Чего. Ты. Хочешь? — по слогам выдохнул Мамору. Плечи его поникли. Он был загнан в угол, раздавлен и обезоружен. Глаза Ицуки хищно блеснули в полумраке. — Кексы. Те самые, из школьного буфета. Из лимитированной партии, — ее голос приобрел стальные, деловые нотки. — Два шоколадных. Один ванильный. Завтра на большом перерыве. — Мелкая рэкетирка, — глухо буркнул Мамору, чувствуя, как отпускает напряжение в груди. Он коротко кивнул. — По рукам. Ицуки расцвела в ослепительной, искренней улыбке, мгновенно сбросив маску шантажистки. Тонким пальцем она указала в непроглядную темноту коридора: — Вторая дверь направо по коридору. И удачи, Дон Жуан. Смотри, не урони свинку. Воздух в спальне Мику казался густым, почти осязаемым, словно налитым черным бархатом. Она намеренно не стала включать ни бра, ни основной свет, предпочитая спрятаться в этой искусственно созданной, удушливой слепоте. Лишь тонкий, острый, как лезвие хирургического скальпеля, луч бледного лунного света умудрялся пробиться сквозь плотный стык тяжелых штор. Он рассекал непроглядный мрак комнаты пополам, выхватывая из темноты пляшущие пылинки и ложась тусклой серебристой полосой на ворс ковра. Мику лежала на смятой постели, плотно свернувшись в позу эмбриона — инстинктивный, древний жест защиты от враждебного мира. Ее пальцы с побелевшими костяшками вцепились в мягкие, продавленные амбушюры массивных синих наушников, с силой вдавливая их в уши, словно пытаясь раздавить собственный слух. Внутри пластиковых раковин бушевал звуковой шторм. Тяжелые, перегруженные дисторшном гитарные риффы ревели, агрессивный бас бил по барабанным перепонкам, грозясь расколоть череп. Но даже эта звуковая стена, этот контролируемый хаос, который она обычно использовала как надежный щит от внешних раздражителей, сейчас оказался бесполезен. Он не мог заглушить навязчивый, разъедающий гул в ее собственной голове. Щеки горели. Казалось, кожа источает такой жар, что прохладная наволочка должна была вот-вот задымиться. Одно лишь воспоминание о недавнем ужине заставляло ее жмуриться до цветных пятен перед глазами. Грудную клетку стягивал тугой, болезненный корсет злости. Злости на Ичику за ее длинный, безжалостный язык, за этот хитрый, препарирующий взгляд. На Ёцубу за ее звенящую, невыносимую бестактность, которая всегда била наотмашь. Почему? Почему любое, даже самое крошечное, робкое человеческое взаимодействие должно подвергаться такой безжалостной вивисекции? Любая попытка просто наладить контакт, стереть границы отчуждения, подойти к парню без враждебности и, возможно, просто стать друзьями, мгновенно клеймится этим тяжелым, липким, пугающе обязывающим словом — «влюбленность». Это слово, брошенное Ичикой, теперь висело на Мику, как свинцовая табличка на шее утопленника. Сквозь оглушительный рев электрогитар пробился иной, куда более приземленный звук. Желудок, измученный долгим постом, скрутило мучительным спазмом. Он издал громкий, жалобный утробный стон, который Мику почувствовала физически, словно вибрацию, прошедшую по всему позвоночнику. Рот наполнился голодной слюной. Она была зверски, до дурноты голодна. Внезапно звуковой хаос в наушниках прорезала посторонняя вибрация. Это был не бас-барабан. Пол под кроватью едва заметно, но ритмично дрогнул. Глухой, настойчивый стук передался через деревянные перекрытия прямо в ее стиснутые зубы. Кто-то стоял по ту сторону двери. Мику с тихим шипением, полным глухого раздражения, стянула наушники на шею. Оглушительная тишина комнаты обрушилась на нее, заставив в ушах зазвенеть. «Наверняка это Ичика, — пронеслась в голове едкая мысль. — Притащилась извиняться со своей фирменной, сладкой до тошноты улыбочкой и притворно-виноватым голосом». Откинув одеяло, она спустила ноги с кровати. Босые ступни утонули в прохладном, пушистом ворсе ковра. Мику сделала несколько беззвучных шагов к двери, готовясь выдать сестре самую ледяную отповедь, на которую только была способна. Но стоило ей приблизиться к темной древесине створки, как по ногам потянуло сквозняком, а обоняние уловило нечто совершенно неожиданное. Сквозь щель снизу просачивался густой, горячий, одуряюще дразнящий аромат пряностей. Запах разогретого карри, тмина и чего-то неуловимо домашнего ударил в ноздри, заставив желудок снова предательски сжаться. — Мику? Ты не спишь? Голос, раздавшийся из-за двери, был низким, слегка хрипловатым, с едва уловимой ноткой неуверенности. Мику застыла на месте, словно наткнувшись на невидимую стену. Дыхание перехватило, воздух застрял где-то в пересохшем горле. Сердце пропустило один удар, зависло на мгновение, а затем сорвалось в бешеный, болезненный галоп, отдаваясь пульсацией в висках. Жар смущения, еще секунду назад заливавший лицо, мгновенно испарился, сменившись ледяной, парализующей волной паники. По спине пробежал озноб, покрывая кожу мурашками. Мамору. Это был его голос. Он пришел к ней. С едой. Поздно вечером. Прямо под дверь ее спальни. В голове лихорадочно, как в сломанном калейдоскопе, замелькали обрывки картинок. Ситуация складывалась в абсурдный, пугающий пазл, до одури напоминающий клише из тех самых дешевых, насквозь пропитанных розовым сиропом романтических манг, которые Ичика тайком читала, пряча стопки под своей кроватью. Только это была не манга. Это была ее, Мику, пугающая реальность. Медленно, словно двигаясь в густой воде, она подняла руку. Пальцы, непослушные и влажные от внезапно выступившего холодного пота, легли на металлическую защелку. Щелчок замка в мертвой тишине прозвучал оглушительно, как выстрел стартового пистолета. Мику потянула ручку на себя, приоткрывая дверь всего на пару спасительных дюймов. Из образовавшейся щели в спальню скользнул луч теплого, золотистого света от коридорных ламп, безжалостно разрезая ее безопасную темноту. Из этого узкого укрытия она, затаив дыхание, осторожно выглянула наружу. Мамору застыл на пороге, чувствуя себя до нелепости неуместным в этом гулком, полутемном коридоре. Он неловко переминался с ноги на ногу, и легкий скрип половиц под его весом казался оглушительным. В руках, оттягивая запястья, покоился тяжелый дубовый поднос. От фарфоровой тарелки поднимались густые, извилистые струйки пара, наполняя прохладный, стерильный воздух пентхауса плотным, дразнящим ароматом куркумы, жареного мяса и сладковатого риса. Жар от раскаленной посуды пробивался даже сквозь толстую хлопковую ткань прихватки, которая все еще намертво сидела на его правой руке — кислотно-розовая свиная морда, комично разинувшая пасть в эпицентре этой неловкой ночной сцены. Сквозь образовавшуюся в дверном проеме щель на него настороженно смотрел один-единственный глаз — синий, блестящий от напряжения, обрамленный растрепанной челкой. Увидев этот пугливый, затравленный взгляд, Мамору почувствовал, как напряжение в его собственных плечах немного спадает. Он медленно выдохнул и попытался изобразить максимально безобидную, мягкую улыбку, в которой, впрочем, сквозила явная вина. — Привет, — его голос прозвучал приглушенно, почти бархатно, чтобы не нарушать хрупкую тишину спящего дома. — Извини, если разбудил. Просто… ты так и не поела из-за всего этого. Ну, из-за этого дурацкого цирка за столом. Это карри. Нино оставила на плите, она все-таки переживала. И вот, — он сделал едва заметное движение подбородком в сторону покрытой бисеринками конденсата баночки «Фанты». Пальцы Мику, сжимавшие край двери, дрогнули. Металлическая защелка тихо звякнула, и створка приоткрылась еще на ладонь. Теплый, золотистый свет коридорных бра скользнул внутрь спальни, безжалостно высвечивая ее лицо. Кожа казалась полупрозрачной, почти фарфоровой на контрасте с густыми тенями комнаты, а глаза были широко распахнуты — в них плескалась смесь искреннего недоумения и затаенного страха. — С-спасибо… — звук вырвался из ее пересохшего горла сдавленным, хрупким шепотом. Голос дрожал, словно натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть. — Он тяжелый. Я могу зайти и поставить на стол, — Мамору инстинктивно перенес вес тела на мыски, делая осторожное, плавное движение вперед, словно пытаясь не спугнуть дикого зверька. — Нет! Слово выстрелило резко, панически. Мику всем телом подалась вперед, ее рука рефлекторно вцепилась в дверной косяк, намертво преграждая ему путь. Грудь тяжело вздымалась. — То есть… — она судорожно сглотнула, отводя взгляд, и ее щеки мгновенно вспыхнули лихорадочным румянцем. — У меня не убрано. Все разбросано. Я… я сама возьму. Мамору замер. Сквозь увеличившуюся щель его взгляд на долю секунды скользнул за ее спину. Идеально ровный ворс ковра. Заправленная с педантичной аккуратностью постель. Идеально чистый письменный стол, над которым со строгих, графичных постеров взирали суровые лица самураев эпохи Сэнгоку. Ни единой пылинки. Ни единой лишней вещи. Но он не стал озвучивать то, что видел. Ложь была ее щитом, ее единственным укрытием в этот момент. — Хорошо, — просто кивнул он. Он плавно потянул поднос к ней, выверяя каждое движение. Мику протянула дрожащие руки. В момент передачи Мамору напрягся, ювелирно рассчитывая траекторию так, чтобы ни одним миллиметром кожи не коснуться ее тонких пальцев. Риск спровоцировать новый приступ панического смущения был слишком велик. Тяжесть дуба и фарфора перешла к ней. — Приятного аппетита, Мику, — тихо произнес Мамору, стягивая свободной рукой дурацкую розовую свинку и сминая ее в кулаке. — И… прости за поведение сестер. Они иногда бывают совершенно невыносимы. Доброй ночи. Он коротко, сдержанно кивнул, развернулся на пятках и сделал первый шаг по направлению к своему крылу пентхауса. Мику смотрела в его широкую спину. Расстояние между ними увеличивалось с каждой секундой. Звук его удаляющихся шагов отдавался в ее висках гулким набатом. Внутри нее что-то сжалось до боли, до тошноты. Воздух в легких внезапно закончился. «Сделай это. Сделай это сейчас, немедленно, или будешь жалеть и ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь», — чужой, отчаянный голос внутри ее собственной головы закричал так громко, что заложило уши. — Ари-кун! Имя вырвалось из ее легких вместе с задержанным дыханием. Оно прозвучало неестественно громко, разорвав вязкую тишину коридора, отразившись от стеклянных панелей и высоких потолков. Мамору резко затормозил. Мышцы спины напряглись под тонкой тканью футболки. Он медленно обернулся, его брови сошлись на переносице в выражении искреннего непонимания. Мику стояла в дверном проеме, словно пригвожденная к месту. Костяшки ее пальцев, вцепившихся в края подноса, побелели до синевы — казалось, она держится за это дерево, как за спасательный круг. Пряди челки упали на лицо, скрывая глаза в глубокой тени, но в свете ламп было отчетливо видно, как ее зубы до крови впились в нижнюю губу, пытаясь унять предательскую дрожь. — Ты… свободен завтра после уроков? Слова вылетали из нее рваными, торопливыми очередями. Она выпалила их на одном дыхании, почти захлебываясь, панически боясь, что если сделает хоть малейшую паузу — неминуемо передумает, отступит, спрячется обратно в свою темную раковину. Мамору удивленно приподнял бровь, моргнув. Его аналитический мозг быстро просканировал расписание. — Вроде да, — медленно, с легкой хрипотцой ответил он. — Уэсуги забирает Ицуки и Ёцубу на дополнительные занятия, а я планировал просто выдать вам тесты на дом для самостоятельной проработки. А что? Тебе нужна помощь с историей Сёгуната? В этот момент Мику резко вскинула голову. Челка рассыпалась, открывая глаза. Мамору невольно задержал дыхание. В ее расширенных зрачках бился дикий, животный страх, но он парадоксальным образом тонул в океане невероятной, отчаянной, граничащей с безумием смелости. — Приходи завтра в центральный парк. В шестнадцать ноль-ноль, — ее голос больше не дрожал. Он звучал с пугающей четкостью. — Пожалуйста. Не дав ему ни единой доли секунды на осмысление, на возможность задать вопрос или просто открыть рот, Мику резко шагнула назад. Щелк. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим стуком. Лязг поворачивающегося замка прозвучал как выстрел контрольного орудия, отсекая ее от внешнего мира. Мамору остался один в идеально пустом, залитом золотистым светом коридоре. Он стоял неподвижно, лишь скомканная розовая прихватка в его руке медленно расправлялась, шурша тканью. Он моргнул один раз. Другой. Ощущение было таким, словно его на полном ходу ударили по затылку тяжелым, пыльным мешком. Воздух вокруг внезапно стал густым и неподатливым. Шестеренки в его всегда холодном, расчетливом мозгу со скрежетом провернулись вхолостую, заискрили и окончательно остановились, не в силах обработать поступившие данные. «Центральный парк... После уроков... Вдвоем...» Фрагменты фразы медленно складывались воедино, пока не образовали конструкцию, разрушающую всю его картину мира. «Она что… позвала меня на свидание?!» Эта мысль не просто появилась — она взорвалась в его сознании ослепительной сверхновой, выжигая дотла всю выстроенную логику, профессиональную дистанцию, мысли о контракте и жалкие остатки сонливости. Мамору тяжело сглотнул, чувствуя, как сердце, до этого бившееся ровно и спокойно, вдруг сорвалось в бешеный, оглушающий ритм, отдаваясь пульсацией где-то в самом горле. Тяжелая дубовая дверь закрылась за спиной Мамору с мягким, глухим щелчком, отсекая золотистый свет коридора. Просторная комната мгновенно утонула в густом сумраке. Воздух здесь был иным — он едва уловимо пах лавандой и дорогой косметикой, обозначая невидимую, но четкую границу личного пространства Нино. Из-за полупрозрачной рисовой ширмы, разделявшей спальню надвое, доносилось лишь ровное, размеренное дыхание. Сестра спала, укрывшись от тревог прошедшего дня. Мамору почти бесшумно опустился на стул перед своим рабочим местом. Прохладный алюминий ноутбука неприятно холодил кончики пальцев. Он откинул крышку, и бледное, безжизненное свечение экрана выхватило из темноты резкие черты его уставшего лица. Пальцы зависли над клавиатурой. На экране мигал курсор зашифрованного терминала, ведущего напрямую к серверам Маруо Накано. Статус отчета. Мамору набрал всего одно слово: «Чисто». Пять букв, которые в этот момент отдавали на языке пеплом и горькой иронией. Ничего здесь не было чисто. Вся его выверенная, стерильная система контроля дала огромную, непредсказуемую трещину, но он упрямо нажал клавишу ввода. Защищенный туннель связи свернулся, и Мамору захлопнул ноутбук, возвращая комнате первозданную темноту. Он медленно стянул очки, положив их на край стола — стекло тихо звякнуло о дерево. Подушечки пальцев с силой вжались в переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль от долгого напряжения. Рука скользнула к затылку, зацепила тугую черную резинку и резко потянула вниз. Сдавленные волосы тяжелой, густой волной рассыпались по плечам. Вместе с этой резинкой он словно пытался сбросить с себя тесный панцирь невозмутимого репетитора. Жесткий футон привычно холодил спину, но сегодня эта твердость не приносила успокоения. Мамору лежал неподвижно, сверля взглядом непроглядный потолок, словно пытаясь разглядеть в нем ответы. Сон отказывался приходить. Сердце билось рваными, тяжелыми толчками, отдаваясь гулом в ушах. Стоило ему прикрыть воспаленные веки, как темнота взрывалась единственным, пугающе ярким образом: узкая щель дверного проема, залитое светом бледное лицо и глаза — огромные, в которых панический страх парадоксальным образом сплетался с отчаянной, обнаженной смелостью. «Приходи завтра...» Свидание. С ученицей. С дочерью человека, который дал ему место где спать. Мамору сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Если Маруо Накано узнает — или хотя бы заподозрит — о малейшем нарушении контракта, последствия будут катастрофическими. Отчисление станет наименьшей из проблем. Железная, холодная логика кричала о том, что завтра он должен заболеть, исчезнуть, проигнорировать просьбу. Но где-то глубже, под слоями рациональности, всплывало воспоминание о ее побелевших пальцах, судорожно вцепившихся в поднос. Отказать ей сейчас, после того как она, переступив через собственную природу, сделала этот шаг над пропастью... Это было бы равносильно тому, чтобы ударить безоружного. Он просто не мог. Тем временем, в нескольких десятках метров от него, за второй дверью по коридору, тишина имела совершенно иную текстуру. Мику сидела за массивным письменным столом, сжавшись в комок. Тонкая струйка пара, поднимавшаяся от фарфоровой тарелки, уже начала редеть, и густой, пряный аромат куркумы и имбиря тяжело повис в неподвижном воздухе комнаты. Единственная настольная лампа выхватывала из полумрака лишь круг столешницы, оставляя остальную часть спальни в спасительной тени. Ее взгляд был неотрывно прикован к алюминиевому цилиндру. Кислотно-оранжевая банка «Фанты» казалась до нелепости чужеродной в этом строгом интерьере. По холодному металлу ползли прозрачные слезы конденсата, собираясь в темную лужицу на полированном дереве. Это был любимый напиток Ёцубы. Сама Мику на дух не переносила эту приторную, бьющую по рецепторам химическую сладость, всегда отдавая предпочтение глубокой, бархатистой горечи традиционной матчи. Но глядя на эту банку — на эту грубую, слепую попытку угадать — Мику почувствовала, как горло сжимает болезненный спазм. Это был промах. Нелепая ошибка. Но в этом огромном, дышащем холодом и отчуждением пентхаусе, где сестры часто существовали как изолированные планеты, этот маленький жест обладал невероятной гравитацией. Никто и никогда не приносил ей еду в комнату. Никто не замечал ее тихого исчезновения, кроме Нино, чья забота всегда была завернута в колючую проволоку упреков. Никто не видел ее так ясно, как этот странный, сутулый парень с плохими оценками. Кожа на щеках всё еще пылала, словно к ней приложили горячий компресс. Мику крепко зажмурилась. Она заставила себя сделать медленный, дрожащий вдох, втягивая воздух, пахнущий специями, чтобы хоть немного унять бешено колотящееся о ребра сердце. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой воды, она подняла руки перед собой. Пальцы всё еще мелко дрожали. Она вспомнила точное движение, которое он показал ей там, на светлой кухне. Неуверенно, сбиваясь, она переплела пальцы, накрывая одну холодную ладонь другой, и крепко прижала этот замок ко лбу. Стоило ей принять эту позу, как кожу прошило фантомным током. Она физически, до покалывания на кончиках пальцев, ощутила тяжесть и сухое тепло его больших ладоней, надежно накрывших её собственные. В мертвой тишине комнаты ее пересохшие губы едва заметно зашевелились. Она не произносила ни звука, но этот внутренний монолог был громче любого крика. Она отчаянно просила у невидимого мироздания сил — твердых, как сталь самурайского клинка, чтобы выдержать грядущие экзамены. Просила океан терпения, чтобы не сломаться под давлением собственной семьи. И просила смелости. Той самой безрассудной смелости, которая понадобится ей завтра, когда она шагнет под сень вековых деревьев центрального парка, чтобы встретиться взглядом с тем, чьи прикосновения всё еще горели на ее коже несмываемым клеймом. — Аминь, — выдохнула Мику. Слово растворилось в темноте, хрупкое, но полное внезапной решимости. Она открыла глаза. Зрачки сузились, привыкая к свету лампы. Страх никуда не ушел, он всё еще ледяным комом лежал в желудке, но теперь сквозь него проросла стальная струна. Мику потянулась к подносу, разломила деревянные палочки и отправила в рот первую порцию карри. Вкус специй обжег язык, возвращая к реальности. Пережевывая еду, она уставилась в стену, мысленно, слово за словом, интонация за интонацией, выстраивая ту самую речь, которую произнесет завтра, стоя перед ним.