Глава 2.5

Воздух в кабинете химии казался густым, почти осязаемым. Стерильный, режущий обоняние запах аммиака смешивался с горьковатой металлической пылью реактивов, оседая на корне языка тошнотворным, въедливым налетом. Сегодня эта химическая симфония была особенно невыносима. Мамору сидел за передней партой, ссутулив плечи под невидимым прессом усталости. Пальцы его правой руки намертво впились в виски, безуспешно пытаясь удержать раскалывающуюся голову от падения на изресованную столешницу. Бесконечный хоровод органических формул на тускло-зеленом полотне доски расплывался. Меловые линии дрожали, сливаясь в бессмысленный, слепящий глаза белый орнамент. Минувшая бессонная ночь — долгие часы, проведенные в лихорадочном сплетении мыслей, сомнений и прокручивании сценариев грядущей встречи в парке, — выжгла его изнутри. Она оставила после себя лишь пустую физическую оболочку, чьим единственным желанием было закрыть саднящие от сухости веки и провалиться во тьму. — ...таким образом, при жестком окислении вторичных спиртов образуются кетоны, — монотонный баритон учителя бился о крашеные стены кабинета, словно назойливая муха о стекло. — Кто готов выйти и написать уравнение реакции для пропанола-2? Мамору даже не шелохнулся. Он лишь глубже втянул подбородок в воротник своей черной кофты; грубая ткань скользнула по щеке, даруя жалкую иллюзию укрытия в этом академическом чистилище. Но спасительную, сонную тишину нарушил резкий шорох плиссированной ткани. Воздух слева от него пришел в движение. — Я могу, сенсей. Голос Нино был подобен тонкому осколку льда — прохладный, кристально чистый, с идеальной интонацией, прорезавшей духоту класса и не допускающей даже тени сомнений. Она поднялась из-за парты. Ни единого лишнего движения, спина — натянутая тетива. Вместе с ней по узким проходам поплыл легкий, почти кондитерский шлейф ванили, который агрессивно вторгся в пространство, подавляя едкую химическую вонь. Мамору невольно скосил на нее покрасневший от недосыпа глаз. Мелок в её тонких пальцах застучал по доске со злым, пулеметным ритмом: тук-тук-тук, скрип. Безупречные, геометрически выверенные до миллиметра шестиугольники бензольных колец и длинные цепи углеводородов ложились на доску, словно Нино не решала рядовую задачу, а выносила приговор. В груди Мамору шевельнулся неприятный, холодящий комок уязвленной гордости. В безжалостном царстве точных наук эта девчонка была настоящим монстром. Каждая выведенная ею цифра, каждая идеально сбалансированная реакция кричали о его собственной академической никчемности, выступая молчаливым, но до боли красноречивым напоминанием о пропасти между ними. В 15:15 тишину разорвала пронзительная, режущая по натянутым нервам трель школьного звонка. Для Мамору это был сигнал к эвакуации. Словно повинуясь инстинкту, он рванул молнию рюкзака. Смятые тетради, ручки, учебник — всё полетело в недра сумки в слепой спешке. Он даже не бросил прощального взгляда на Нино, которая с пугающим, размеренным спокойствием стирала с доски свои идеальные расчеты, позволяя меловой пыли медленно кружить в косых лучах солнца. Мамору выскользнул из класса прежде, чем пыль успела осесть на пол. Сердце в груди уже начинало отбивать ускоренный, рваный ритм, разгоняя по венам горячую волну предвкушения и скрытой тревоги перед тем, что ждало его вечером. Гул десятков голосов, хлопанье шкафчиков и шарканье обуви по линолеуму создавали хаотичный белый шум, сквозь который он пробирался к выходу. Уже на улице, на подходе к железнодорожной станции, бедро обожгло короткой, настойчивой вибрацией. Мамору сунул руку в карман брюк, нащупав холодный металлический корпус телефона. Яркий экран высветил один-единственный контакт: «Вратарь-дырка». — Да, Такеда? — на выдохе ответил Мамору, ловко лавируя в плотной толпе смеющихся школьников. — Здорово! — голос друга ударил из динамика с такой оглушительной, витальной энергией, что Мамору рефлекторно отстранил аппарат от уха. — Ты же в курсе про завтрашний день? Отборочный турнир среди школ стартует! Тренер метал молнии на утреннем сборе — сказал, если не пройдем квалификацию, он заставит нас бегать кросс с утяжелителями до потери пульса и кровавого пота. Мамору замер. Подошвы кроссовок с глухим скрипом впечатались в асфальт. Мимо него, обдавая запахом фруктового блеска для губ, проскользнула стайка младшеклассниц, но он их не заметил. В груди вдруг образовалась гулкая, звенящая пустота. Турнир. Слово прозвучало в его сознании как эхо из чужой, давно забытой жизни. Он совершенно забыл об этом. Вся эта безумная, выматывающая душу круговерть последних недель: внезапный переезд, холодные, как скальпель, сделки с Маруо Накано, тошнотворный вкус отравленного сока и изнуряющее репетиторство пяти совершенно неконтролируемых характеров — всё это выкорчевало из его головы футбол. Вытеснило мяч, запах свежескошенного газона и азарт — то единственное, чем он по-настоящему горел и дышал. Пальцы свободной руки с силой потерли переносицу, пытаясь физически выдавить из головы наваждение последних дней. — Помню, конечно, — голос Мамору прозвучал неестественно ровно, обволакивая ложь. В горле пересохло. — Подготовь свои перчатки, «Красный дьявол». Завтра будем рвать. — Ловлю на слове, «Ювентини»! Удачи сегодня, чем бы ты там ни был занят! Короткие гудки отрезали его от простого, понятного мира Такеды. Мамору медленно опустил руку. Экран погас, отразив его бледное, напряженное лицо. «Чем бы я ни был занят...» Уголок его губ нервно дернулся. Если бы этот жизнерадостный, помешанный на спорте идиот Такеда хотя бы на секунду смог заглянуть за ширму его нынешних будней. Если бы он узнал, что его друг живет под одной крышей с пятью самыми обсуждаемыми, красивыми и недосягаемыми девушками школы, а прямо сейчас его пульс зашкаливает от одной только мысли о тайной встрече с одной из них... У вратаря бы случился обширный инфаркт прямо на линии ворот от гремучей смеси дикой зависти и абсолютного, парализующего шока. Мамору сжал телефон в кулаке до побеления костяшек, сглотнул вставший в горле ком и, раздвинув плечами толпу, зашагал навстречу гудящим поездам. С шипением пневматики двери вагона захлопнулись, отрезая Мамору от суеты платформы. Полупустая электричка встретила его запахом нагретого солнцем велюра и тонким, едва уловимым ароматом озона. Он тяжело опустился на сиденье, прислонившись затылком к прохладному оконному стеклу. Мерный, убаюкивающий стук колес на стыках рельсов начал отбивать свой гипнотический ритм: тук-тук, тук-тук. Эта тридцатиминутная поездка, которая еще пару недель назад казалась ему ежедневной изматывающей рутиной, монотонной пыткой между школой и домом, сейчас превратилась в спасительный вакуум. Долгожданная передышка. За окном в размытую акварельную полосу сливались серо-белые пригороды Токио, вспыхивая искрами солнца на металлических крышах. Мамору прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Под грузом физического истощения, где-то глубоко в груди, распускалось непривычное, щекочущее чувство — хрупкое предвкушение, заставляющее сердце пропускать удары и гнать по венам легкую дрожь. Центральный парк обрушился на его органы чувств, едва он вышел за пределы станции. Огромный, пульсирующий жизнью зеленый океан, зажатый в тиски бетонных джунглей мегаполиса. Воздух здесь имел совершенно иную плотность и вкус. Он был влажным, густым, напоенным землистой свежестью недавно политых газонов, тяжелым благоуханием цветущих розовых кустов и приторно-сладким, почти дурманящим шлейфом тюльпанов, которые тянулись нескончаемыми алыми и желтыми лентами вдоль широких аллей. Жизнь здесь кипела по своим, чуждым Мамору законам. По вымощенным шершавым камнем дорожкам неспешно, касаясь друг друга плечами, прогуливались пары; откуда-то со стороны реки, где на изумрудной траве раскинулись пледы, доносились взрывы беззаботного студенческого смеха и звон велосипедных спиц. Для парня, чья вселенная до недавнего времени сжималась до строгого, аскетичного маршрута «дом-школа-экран монитора», эта яркая, дышащая весенней романтикой среда казалась другой планетой. Он чувствовал себя здесь инородным телом в своей мрачной, наглухо застегнутой черной кофте. Пройдя вглубь аллеи, он обнаружил свободную скамейку из потемневшего, покрытого лаком дерева под старой, раскидистой сакурой. Дерево уже отцветало, и малейшее дуновение теплого ветра срывало с ветвей бледные лепестки, кружа их в воздухе, словно розовый снег. Мамору сел. Дерево под его весом слегка скрипнуло. Он уперся локтями в колени, неосознанно растирая грубую джинсовую ткань ладонями — трение давало хоть какую-то иллюзию контроля над собственным телом. Время стало вязким, как смола. Каждая минута растягивалась, заставляя его вслушиваться в хруст гравия и вглядываться в лица прохожих. И вдруг фокус его зрения сузился. Из пестрой, движущейся толпы выхватился один-единственный силуэт. Она шла по краю аллеи, инстинктивно вжимая голову в плечи и слегка сутулясь, словно пыталась сжаться, стать невидимой, спрятаться от чужих взглядов и слишком яркого солнца. На тонкой шее, контрастируя с темной тканью одежды, покоились неизменные, массивные синие наушники — её личная броня. Плечи девушки заметно оттягивал вниз раздутый школьный рюкзак, деформируя линию её кардигана. Мику не смотрела по сторонам; её взгляд был намертво прикован к носкам собственных туфель, а шаг был рваным, неровным — она явно нервничала ничуть не меньше, чем он сам, перебирая пальцами край рукава. Мамору плавно поднялся со скамейки. Бесшумно, стараясь не спугнуть, он обогнул пышную клумбу и шагнул ей наперерез, заходя со спины. — Привет. Слово сорвалось с его губ почти шепотом, пока его пальцы мягко, едва ощутимо коснулись напряженного плеча. Мику вздрогнула всем телом, словно по её позвоночнику пропустили разряд тока. Глухой вздох вырвался из её груди, она резко, на одних каблуках, обернулась. В широко распахнутых лазурных глазах плескался испуг дикого зверька, застигнутого врасплох. Окружающий шум парка мгновенно отступил на задний план. Они стояли друг напротив друга в звенящей тишине, и первое, что безжалостно зафиксировал взгляд Мамору, — это глубокие, болезненные фиолетовые тени, залегшие под её глазами. Точная копия тех теней, что он видел сегодня утром в зеркале над раковиной. Минувшая бессонная ночь, полная тревожных мыслей и метаний, оставила свои безжалостные клейма на них обоих. — П-привет… Ари-кун, — её голос, обычно тихий и ровный, сейчас предательски дрогнул, сорвавшись на высокой ноте. Они не сговариваясь пошли вперед по аллее. Синкопированный хруст белого гравия под подошвами их обуви стал единственным звуком, заполняющим тяжелые, давящие на барабанные перепонки паузы. Мамору чувствовал, как напряжение искрит между ними. Чтобы хоть немного разрядить обстановку и скрыть легкий тремор собственных рук, он глубоко засунул их в карманы брюк, переведя взгляд на блестящую гладь реки. — Как уроки? — спросил он ровным тоном, хватаясь за самую банальную, безопасную тему. Но тут же добавил, смягчив голос: — Выглядишь очень уставшей. Мику мгновенно опустила подбородок. Длинная челка упала на лицо, создавая непроницаемую завесу, за которой она попыталась спрятать вспыхнувшие щеки и бегающий взгляд. — Я… я просто засиделась за домашним заданием по математике, — слова посыпались из нее быстро, слишком быстро, превращаясь в невнятную скороговорку. Это была откровенная, отчаянная и совершенно неумелая ложь. Мамору слишком хорошо успел изучить её привычки, чтобы понимать: она даже не притрагивалась к конспектам. Но в её сгорбленной позе было столько уязвимости, что он не стал давить, загоняя её в угол. Вместо этого его взгляд сфокусировался на другой детали. Жесткие нейлоновые лямки рюкзака с безжалостной силой впивались в мягкую вязку её кардигана, оставляя глубокие складки. Сумка неумолимо тянула её назад, заставляя Мику компенсировать вес неестественным наклоном туловища вперед. — Сними сумку, — голос Мамору прозвучал тихо, но в нем прорезались стальные, не терпящие возражений нотки. Он остановился, преграждая ей путь. Мику замерла и растерянно заморгала, её глаза испуганно метнулись к его лицу. — Ч-что? Зачем? — она рефлекторно вцепилась побелевшими пальцами в лямки. — Она совсем не тяжелая… Мамору не стал тратить время на споры. Шагнув ближе, он аккуратно, стараясь не коснуться её кожи, но настойчиво обхватил верхнюю ручку рюкзака. Одним плавным, уверенным движением он потянул сумку на себя, вынуждая Мику ослабить хватку и скинуть лямки с плеч. Едва вес перешел в его руку, Мамору едва заметно стиснул зубы — рюкзак оказался пугающе тяжелым, словно она решила унести из дома половину собрания сочинений из отцовской библиотеки. Не подав виду, он с легкостью закинул сумку на свое правое плечо, расправляя грудь. — Эй! Отдай! — краска мгновенно залила лицо Мику до самых кончиков ушей. Она вспыхнула от возмущения, резко подавшись вперед и протянув руки, пытаясь вернуть свою собственность. — Мне не нужна помощь, я не слабая! Мамору не сдвинулся с места. Он посмотрел на нее сверху вниз, и на его лице медленно проступила та самая мягкая, абсолютно лишенная какого-либо высокомерия или насмешки полуулыбка. Та самая, которая вчера за ужином заставила её сердце пропустить удар. — Я ни секунды не сомневаюсь, что ты сильная, Мику, — произнес он спокойно, глядя прямо ей в глаза. — Я лишь говорю о том, что моя спина шире, и мне это действительно не сложно. Мику замерла с вытянутыми руками. Она вглядывалась в его лицо, ища подвох, снисхождение, попытку самоутвердиться. Но ничего этого не было. В его простых словах, в расслабленной позе и спокойном взгляде темных глаз не было ни грамма фальшивой рисовки или подросткового желания показаться крутым. Только простая, тихая, глубоко искренняя забота, от которой в груди вдруг стало невыносимо тесно. Она медленно опустила руки вдоль туловища, и напряжение, сковывавшее её плечи с самого утра, начало отступать. Шум центральных аллей постепенно растворился, уступая место густой, камерной тишине боковых дорожек. Они свернули на узкую тропинку, вымощенную неровным камнем, и опустились на старую деревянную скамейку. Раскидистые кусты цветущей сирени смыкались над ними плотным куполом, отсекая от остального мира и погружая в прохладную, усыпанную лиловыми тенями полутень. Воздух здесь был тяжелым, почти дурманящим от сладкого, концентрированного цветочного аромата. Пик неловкости был достигнут. Тишина, повисшая между ними, перестала быть просто отсутствием звука — она обрела вес, объем и текстуру. Она давила на плечи, закладывала уши и заставляла сердце биться гулко, о ребра. Мику сидела на самом краю жестких досок, судорожно сведя колени вместе. Её побелевшие пальцы с такой силой впились в плотную ткань юбки, сминая ровные складки, что костяшки угрожающе заострились. Взгляд лазурных глаз был намертво приклеен к собственным рукам, словно от этого зависела её жизнь. Дыхание сбилось: грудь часто и прерывисто вздымалась, каждый вдох давался с трудом, будто кислород вдруг стал вязким. Мамору замер рядом. Он физически ощущал тепло, исходящее от её плеча, находящегося в нескольких сантиметрах от него. Парень боялся пошевелиться, опасаясь, что даже шорох его куртки, даже скрип старой древесины под весом тела разрушит этот хрупкий, натянутый до предела момент. Во рту пересохло. Он сглотнул, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи. «Сейчас или никогда», — билась лихорадочная, паническая мысль в висках Мику. Пульс оглушал. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули цветные пятна, судорожно набрала в легкие побольше терпкого от сирени воздуха, словно перед прыжком со скалы в ледяную бездну, и выпалила на одном, дрожащем выдохе: — Мне нравится Футаро! Мамору моргнул. Один раз. Второй. В первые секунды его мозг просто отказался обрабатывать звуковой сигнал. Рефлексы сработали с опозданием: внутри, прямо под ребрами, что-то с оглушительным, невидимым грохотом оборвалось и ухнуло в пустоту желудка. Воздух со свистом покинул легкие. — …Уэсуги? — голос Мамору прозвучал глухо, надтреснуто. Он медленно повернул к ней голову, пытаясь собрать рассыпающуюся на куски реальность. Когнитивный диссонанс парализовал мысли. — В смысле… как репетитор? До Мику дошел смысл сказанного с задержкой в долю секунды. Осознание того, что именно она только что ляпнула, находясь в состоянии абсолютного, парализующего стресса, обрушилось на нее ледяным водопадом. Ужас расширил её зрачки до состояния черных блюдец. Кровь раскаленной волной хлынула к лицу, заливая бледную кожу шеи, щек и даже кончики ушей густым, пульсирующим пунцовым цветом. Она отшатнулась, едва не упав со скамейки, и начала отчаянно, суматошно размахивать руками перед собой, словно пытаясь физически стереть сказанные слова из воздуха. — Н-нет! То есть да! То есть… НЕТ! Ты! — её голос сорвался на отчаянный, звенящий крик, распугавший воробьев в соседних кустах. — Мне нравишься ты! Издав сдавленный, жалобный писк раненого зверька, Мику мгновенно сложилась пополам. Она уткнулась пылающим, как раскаленный уголь, лицом в собственные колени, плотно обхватив голову руками и спрятавшись за завесой каштановых волос. — Господи, за что мне это… — глухо, сквозь слезы абсолютного унижения провыла она в ткань кардигана. Кровь с шумом ударила Мамору в голову, вымывая остатки шока. Кончики ушей мгновенно загорелись. Внутри, где еще секунду назад зияла холодная пустота, вдруг, нарушая все мыслимые законы анатомии и здравого смысла, взорвался сверхновой целый рой обезумевших бабочек. Дыхание перехватило. Она это сказала. Она реально, черт возьми, это сказала. Но Мику, снедаемая токсичным, выжигающим стыдом и паникой, решила, что все мосты сожжены, пути к отступлению отрезаны, а значит — нужно бежать. Она попыталась «спасти» ситуацию, сделав её еще более сюрреалистичной. Резко вскочив на ноги, гравий с хрустом разлетелся из-под её туфель, она сжала кулаки по швам и вытянулась в струну. — Забудь! Забудь всё, что я сейчас сказала! — она зажмурилась, отворачивая от него полыхающее лицо. — Мне нравится история! И японские военачальники! Сэнгоку Дзидай! Вот кто мне нравится! А ты мне не нравишься! Вообще ни капельки! Мамору неотрывно смотрел на её красное, перекошенное от отчаяния и неловкости лицо, на напряженные, дрожащие плечи. И вдруг пружина напряжения, сковывавшая его позвоночник последние полчаса, с тихим звоном лопнула. Он не выдержал. Глубокий, теплый и абсолютно искренний смех зародился где-то в груди и вырвался наружу, бархатисто завибрировав в тишине аллеи. — Так, подожди, давай уточним, — он плавно откинулся на спинку скамейки. Дерево скрипнуло. Мамору посмотрел на нее снизу вверх, и в его потемневших глазах плясали лукавые, согревающие искры. — Так я тебе не нравлюсь? Или суровые самураи нравятся чуть больше меня? Какое у меня место в твоем личном рейтинге после Такэды Сингэна? Третье? Пятое? Мику издала протяжный, полный боли стон, окончательно сдаваясь под тяжестью собственного фиаско. Вся её показная, отчаянная воинственность испарилась, словно туман под солнцем. Она тяжело, словно тряпичная кукла, опустилась обратно на жесткое дерево скамейки, закрыв лицо дрожащими ладонями. — Военачальники… — проскулила она сквозь плотно сжатые пальцы. Её голос дрожал от готовности разрыдаться. — Я ужасна. Моя самая дурацкая, самая стыдная тайна. Нино бы меня со свету сжила и засмеяла, если бы узнала, что я фанатею от старых бородатых мужиков с катанами. — Мику. Голос Мамору изменился. Из него ушла насмешка, сменившись низкой, обволакивающей мягкостью. Он чуть придвинулся к ней, сокращая дистанцию так, что их рукава почти соприкоснулись. — Посмотри на меня. Она отрицательно мотнула головой, но затем всё же медленно, нехотя опустила руки. Глаза её блестели от влаги, ресницы слиплись. — Во-первых, я знал об этом с самого начала, — Мамору тепло улыбнулся, глядя прямо в её испуганные глаза. — Твои детальные каракули гербов кланов на полях тетрадей по математике. Даты битв, которые ты знаешь наизусть лучше любой школьной программы. Плакаты в твоей комнате, которые я случайно заметил вчера через приоткрытую дверь… Это не тайна. И уж тем более не повод для стыда. Это невероятно круто. Глаза Мику расширились. Влага на ресницах дрогнула. Губы приоткрылись для возражения, но не издали ни звука. — А во-вторых… — Мамору засунул руку в карман джинсов. Металлическая молния тихо звякнула. Он достал свой телефон. — Чтобы ты не чувствовала себя одиноким фриком в своих увлечениях… Я тоже обожаю историю. Правда, мой метод изучения хроник эпохи Воюющих Провинций немного… специфичный. Его большой палец коснулся сканера отпечатков. Экран вспыхнул, разгоняя тени под кустом сирени. Он быстро смахнул меню. В самом центре яркого дисплея красовалась иконка популярной, требовательной к донату мобильной гача-игры с глубоким тактическим уклоном, полностью посвященной полководцам периода Сэнгоку. Мику уставилась на светящийся прямоугольник. Её дыхание замерло. Не говоря ни единого слова, словно в трансе, она потянулась к своему тяжелому рюкзаку. Дрожащими, непослушными пальцами она выудила свой смартфон, разблокировала его, привычным жестом смахнула экран и развернула дисплей к Мамору. На её обоях, поверх нежно-голубого фона, красовалась точно такая же иконка. А прямо под ней висело пуш-уведомление системы об успешном прохождении сложнейшего рейда текущего ивента. — Да ладно?! — лицо Мамору мгновенно преобразилось. От взрослого, сдержанного парня не осталось и следа; он просиял по-мальчишески искренне, его глаза загорелись диким, неподдельным азартом. — Ты тоже в это играешь?! Стой, ты закрыла рейд на максимальной сложности?! Какой у тебя ранг аккаунта? Какие SSR-карты выбила с последнего баннера?! Давай быстрее добавимся в друзья! Тяжелая, удушающая атмосфера неловкости и страха отвержения разлетелась на миллион осколков. Невидимая стена между ними рухнула, оставив лишь чистый восторг узнавания. Мику, совершенно забыв о пылающих щеках и недавнем позоре, резко придвинулась вплотную. Их плечи соприкоснулись. С горящими гордостью глазами она начала быстро тапать по экрану, открывая свой интерфейс, где рядами красовались прокачанные до максимального уровня, одетые в сияющую броню легендарные генералы. Мамору восхищенно ахал, хватаясь свободной рукой за волосы от искренней, белой зависти к её феноменальной удаче в «крутках», и тут же начал в красках жаловаться на проклятый рандом, который вторую неделю не выдавал ему нужного копейщика. Под сенью старой сакуры и кустов сирени больше не было места смущению — только два человека, нашедшие друг друга в лабиринте общих тайн. Яркий, синтетический свет экранов смартфонов казался почти инородным в прохладной, усыпанной лиловыми тенями полутени цветущей сирени. Они сидели на старой деревянной скамейке, ссутулившись и полностью погрузившись в цифровой мир эпохи Сэнгоку. Пиксельные генералы сходились в виртуальных битвах, пока в реальности происходило нечто куда более тектоническое. — Смотри, — голос Мамору, увлеченный тактикой, зазвучал тише, превратившись в бархатистый полушепот. Он инстинктивно подался вперед, сокращая угол обзора, чтобы лучше разглядеть россыпь мелких цифр характеристик на её дисплее. — Если поставить его в авангард, то бафф на атаку сработает для всей линии, и тогда... Слова застряли у него в горле. Звук оборвался так резко, словно кто-то перерезал невидимую струну. Мику вдруг окаменела. Её изящный палец, за долю секунды до этого порхавший по гладкому стеклу, замер над иконкой персонажа. Экран продолжал светиться под её неподвижной подушечкой пальца, но сама она перестала дышать. В пылу виртуальной стратегии дистанция между ними незаметно стерлась, сжавшись до критической, искрящей статической электричеством отметки. Меньше пяти сантиметров. Мамору склонился так низко и так близко, что их плечи неминуемо встретились. Сквозь рыхлую, мягкую вязку её кардигана и плотную ткань его черной кофты произошел обмен температурами. Тепло его тела, живое, пульсирующее, неумолимо проникало сквозь слои одежды, оставляя на её коже фантомный ожог. На узком пространстве скамейки их бедра соприкасались — твердая джинсовая ткань терлась о плиссированный шелк юбки. Мику боялась пошевелиться. Легкие сковало спазмом. Сладковато-тяжелый, удушливый аромат сирени вдруг отступил, вытесненный совершенно иным запахом. От него пахло дешевым, но удивительно чистым одеколоном, в котором мешались ноты терпкого озона после грозы и едва уловимого запаха типографской краски. Этот запах заполнял её сознание, вытесняя логику. С такого безжалостно близкого ракурса её зрение вдруг обрело пугающую, макроскопическую четкость. Она видела, как напряглась четкая, графичная линия его скулы. Видела непослушные, коричневые пряди, выбившиеся из наспех собранного на затылке пучка и теперь мягко щекочущие его виски. За прозрачными линзами очков, поймавшими блик телефонного экрана, она разглядела каждую тень от густых ресниц. И его глаза. В них больше не было холодного расчета или усталости — только теплый, глубокий ореховый цвет, напоминающий нагретый на солнце янтарь. Разум кричал об опасности, но тело отказалось подчиняться. Словно железная стружка, попавшая в поле действия мощного электромагнита, повинуясь какому-то древнему, спящему глубоко в подкорке инстинкту, Мику сама, едва заметно, подалась вперед. Всего на миллиметр. Её тянуло рассмотреть его еще ближе, пересечь эту последнюю невидимую черту, коснуться, ощутить это обжигающее тепло кожей. Мамору вздрогнул. Легкое, прерывистое дуновение её дыхания коснулось обнаженной кожи на его шее. Вдоль позвоночника мгновенно прокатилась колючая волна мурашек, заставляя волоски на руках встать дыбом. Воздух между ними стремительно терял кислород, становясь вязким, плотным, наэлектризованным до такой степени, что, казалось, любая искра вызовет взрыв. Окружающий мир просто схлопнулся. Гул машин на проспекте, шелест ветра в кронах сакуры, далекие голоса людей у реки — всё это было стерто, вырезано из реальности. Остались только её глаза. Огромные, потемневшие лазурные омуты, смотрящие на него из-под челки с такой обнаженной, пугающей и совершенно беззащитной нежностью, что у Мамору перехватило горло. — Мику? — его голос расколол тишину. Это было даже не слово, а хриплый, выдавленный из сдавленных легких выдох. Её имя, произнесенное с этой хрупкой, почти уязвимой интонацией, сработало как ледяной душ. Чары рассеялись с хрустальным звоном. Мику судорожно моргнула, словно просыпаясь от глубокого гипнотического транса. Осознание того, насколько непозволительно близко они находились, и того, что она только что чуть не сделала, ударило её под дых с кинетической силой сошедшего с рельсов локомотива. Кровь раскаленной лавой хлынула вверх по шее, мгновенно окрашивая лицо и кончики ушей в болезненно-пунцовый цвет. Зрачки расширились от животного, неподдельного ужаса. Она отшатнулась назад с такой резкостью, что смартфон выскользнул из ослабевших пальцев, чудом приземлившись на колени, а не на гравий. — Я… м-мне пора! Уроки! — слова вылетали из её рта обрывками, голос срывался на истеричный фальцет, не имеющий ничего общего с её обычным тихим тоном. — Уэсуги… он будет злиться! Не дав ему даже шанса открыть рот, она развернулась на каблуках. Мелкий гравий брызнул из-под её туфель с громким хрустом. Она сорвалась с места, инстинктивно вжимая голову в плечи, и бросилась бежать по извилистой аллее так, словно за ней гнались демоны. Мамору остался сидеть на скамейке, оглушенный внезапной пустотой. Пальцы его левой руки всё еще мертвой хваткой сжимали верхнюю ручку её неподъемного рюкзака. Правое плечо и бедро, лишившись контакта, теперь фантомно, мучительно горели от покинувшего их тепла. Он сидел неподвижно, провожая взглядом её удаляющуюся фигуру, пока мелькающий кардиган окончательно не растворился за зеленой стеной кустарников. Сердце в грудной клетке билось в исступленном, рваном ритме, ударяясь о ребра так сильно, что отдавалось в висках. Но сквозь этот физиологический хаос в голове вдруг начала расползаться кристальная, пугающе острая ясность. Пазл сошелся. Только что, в те несколько растянувшихся в вечность секунд абсолютной, запредельной близости, она смотрела на него не так, как смотрят на строгого репетитора. Не так, как смотрят на соседа по дому. И уж точно не так, как смотрят на приятеля по мобильным играм. В этих расширенных лазурных глазах не было ни капли платонического. Она смотрела на него так, как женщина смотрит на мужчину. Мамору прикрыл глаза, медленно, с усилием выталкивая из легких застоявшийся воздух, пытаясь усмирить взбесившийся пульс. Когда он снова открыл их, его губы дрогнули, складываясь в медленную, хищную и абсолютно решительную полуулыбку. Он резко поднялся. Тяжелый рюкзак Мику послушно взлетел в воздух, и Мамору уверенным жестом перекинул его лямку через свою широкую грудь. Носки кроссовок с силой впечатались в гравий, оставляя глубокие борозды, и он единым, пружинистым рывком сорвался с места, бросаясь в погоню по аллее, хранящей запах ванили и сирени.