Глава 2.6

Сумерки поглощали Токио неспешно, но с неотвратимостью прилива. Неоновое зарево мегаполиса еще только зарождалось где-то за кронами деревьев, а здесь, в глубине весеннего Центрального парка, тени уже удлинялись, безжалостно стирая кричащую яркость цветущих аллей и превращая их в монохромный лабиринт. Воздух стремительно остывал, наполняясь густым, влажным запахом сырой земли, прелой прошлогодней листвы и едва уловимой, исчезающей сладостью поздней сакуры. Под тяжелыми кроссовками Мамору с сухим, пулеметным треском взрывался серый гравий. Этот звук ритмично отдавался в висках, переплетаясь с гулким, тяжелым стуком его собственного сердца. Нейлоновые лямки двух переполненных рюкзаков — его собственного и Мику — врезались в плечо, словно раскаленная проволока, оттягивая ключицу вниз и заставляя мышцы гореть от перенапряжения. В горле пересохло, каждый жадный вдох обжигал легкие холодом наступающего вечера, но пальцы, инстинктивно сжатые в кулаки, отказывались разжиматься. Об остановке не могло быть и речи. Его сознание напоминало разбитое зеркало, в каждом осколке которого крутилась одна и та же оглушительная секунда. Снова и снова. Ее распахнутые, блестящие от подступающих слез глаза. Резкий, неконтролируемый взмах рук. Пунцовые пятна, стремительно расползающиеся по щекам, и этот отчаянный, сорвавшийся на самых высоких нотах крик, разрезавший привычную тишину их странной дружбы: «Ты! Мне нравишься ты!» Мамору до боли стиснул челюсти. Пульс набатом гудел в ушах. Было ли это просто короткое замыкание перегруженной нервной системы? Истеричная оговорка, вырвавшаяся на фоне дикого стресса и бурлящего в крови адреналина? Он слишком хорошо знал ее эксцентричную натуру. Могла ли эта нелепая ширма из фанатичной любви к суровым японским полководцам эпохи Сэнгоку, за которой она так старательно пряталась от реального мира, таить в себе нечто столь хрупкое, приземленное и… направленное на него? Резкий, дисгармоничный звук разорвал монотонность его бега. Слева, там, где вылизанный асфальт уступал место диким, нестриженым зарослям цветущей форзиции, раздался глухой шорох и сухой треск ломающихся тонких веток. За ним последовало то, что заставило Мамору мгновенно затормозить, впившись подошвами в гравий — сдавленное, прерывистое женское дыхание. Такое бывает, когда человек из последних сил пытается дышать беззвучно, судорожно глотая воздух воспаленным горлом. Он медленно выдохнул через нос, стараясь усмирить собственную одышку, и плавно развернулся. Осторожно, словно ступая по тонкому льду, шагнул на влажную траву. Его пальцы коснулись шершавых, покрытых тысячами мелких пупырышков веток. Когда он медленно раздвинул густую желтую завесу кустарника, на его рукав осыпалось несколько прохладных лепестков. Она была там. Сжавшись в крошечный, дрожащий комок на стылой земле, Мику сидела в самом центре образовавшегося из ветвей темного алькова. Ее острые колени были судорожно подтянуты к груди, а тонкие пальцы до побеления в костяшках впивались в ткань на лодыжках. Массивные наушники, ее вечный щит от внешних раздражителей, нелепо съехали на затылок, обнажая беззащитную линию шеи. Пряди растрепанных волос прилипли к влажному лбу. Глаза были зажмурены с такой силой, что у уголков залегли глубокие складки — словно она наивно верила, что если не будет видеть этот мир, то и он перестанет видеть ее саму. Под тонкой, крупной вязки тканью синего кардигана, сливающегося с сумерками, судорожно билась грудная клетка, отчаянно борясь с кислородным голоданием после безумного рывка. Мамору сделал бесшумный шаг в тень кустарника. Ни тени усмешки не дрогнуло на его лице. Никакой позы победителя, загнавшего дичь в ловушку. Он осторожно, боясь резким движением спровоцировать новую панику, повел затекшим плечом и сбросил лямки. Рюкзаки с глухим, тяжелым стуком осели на прелую листву. Этот звук заставил девушку вздрогнуть всем телом. Мамору медленно опустился на корточки, так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с ее опущенной головой. Он сглотнул вязкую слюну, прочистил горло и, тщательно выверяя интонации, чтобы голос звучал обволакивающе-мягко, спросил: — Вечерняя пробежка? Мику дернулась, словно от физического удара. Ее ресницы дрогнули, и она резко распахнула глаза, в которых на секунду мелькнул затравленный ужас. Увидев его лицо совсем близко — так близко, что можно было разглядеть отдельные ворсинки на его воротнике, — она перестала дышать. Мамору увидел, как ее зрачки расширились, а по бледной коже шеи, взбираясь к линии ключиц и до самых кончиков ушей, поползла горячая, мучительно-яркая волна стыдливого румянца. Издав невнятный, задушенный звук, она мгновенно отвернулась, в отчаянии пряча пылающее лицо в дрожащих ладонях. Воздух между ними наполнился запахом раздавленной травы и горьковатым ароматом ее шампуня. — Давай просто посидим немного, — произнес Мамору с ровной, умиротворяющей интонацией, не требующей немедленного ответа. Он не стал вторгаться в ее крошечное убежище. Плавно перенеся вес назад, он опустился прямо на холодную траву, оставляя между ее плечом и своим бедром надежные, безопасные полметра пустоты. Откинувшись назад, он оперся руками о землю и устремил взгляд сквозь переплетение желтых ветвей на стремительно темнеющее небо Токио. — Переведем дух, пока окончательно не стемнело. Воздух между ними, казалось, приобрел физическую плотность, вибрируя от густого, осязаемого напряжения, в котором повисли невысказанные слова. Вечерняя прохлада парка контрастировала с лихорадочным жаром, исходящим от Мику. Она всё еще судорожно, со свистом втягивала воздух, словно выброшенная на берег рыба. После внезапного, отчаянного спринта на пределе физических возможностей её тело горело. На бледном лбу, у самых корней растрепавшихся волос, выступила россыпь крошечных капелек испарины. Плотные черные колготки, плотно облегающие ноги, и колючий шерстяной кардиган превратились в персональную пыточную камеру, безжалостно удерживающую внутри кипящий жар и не дающую коже дышать. — Ари-кун... — её голос прозвучал глухо, едва пробиваясь сквозь плотно прижатые к лицу ладони. В этом надломленном шепоте слышалась почти детская уязвимость. — Отвернись, пожалуйста. Мне... мне очень жарко. Я хочу... снять кардиган. И колготки. Мамору замер. Его мозг на какую-то бесконечную, мучительную долю секунды дал сбой. Воображение, вопреки воле, услужливо попыталось нарисовать процесс, но он тут же жестко одернул себя. Кадык нервно дернулся — Мамору с трудом сглотнул внезапно образовавшийся в пересохшем горле жесткий ком. — Понял. Без проблем, — его голос прозвучал чуть более хрипло, чем он рассчитывал, но ровно. Он плавно поднялся с корточек и развернулся к ней широкой спиной, устремив тяжелый взгляд на темнеющие, утопающие в сизых сумерках аллеи парка. Он заставил себя сфокусироваться на силуэтах далеких деревьев, отсекая любые лишние мысли. За спиной раздался характерный сухой треск статического электричества и шуршание снимаемой толстой шерстяной ткани. Затем последовала короткая пауза, сменившаяся тихим, болезненным шипением. До слуха Мамору донесся едва уловимый металлический звон крошечных застежек на её туфлях. Мику отчаянно возилась с ремешками, но забитые молочной кислотой, дрожащие после бега икры и всё еще сбитое дыхание превращали простейшее действие в невыполнимую задачу. Инстинкт сработал быстрее любых обещаний. Не задумываясь о том, как это будет воспринято, Мамору обернулся. — Давай помогу, — произнес он с мягкой непререкаемостью, видя, как она сгорбилась, тщетно пытаясь непослушными пальцами подцепить язычок пряжки. — Н-нет, я сама! — Мику испуганно дернулась, попытавшись инстинктивно вжаться глубже в заросли форзиции, пряча ноги. Но Мамору уже опустился на одно колено прямо на влажную землю, сокращая дистанцию. Он проигнорировал её слабый, панический протест. Его большие, чуть шершавые от мозолей ладони легли на её лодыжку — жестко, чтобы остановить суетливые движения, но при этом невероятно бережно. Мику замерла, парализованная этим внезапным контрастом: горячие, уверенные мужские руки поверх холодного, стягивающего нейлона. Его движения были точными и скупыми. Мамору аккуратно расстегнул неподатливый ремешок первой туфли, плавно стянул её с пятки, стараясь не задеть кожу, и бесшумно поставил на траву. Затем его руки переместились ко второй ноге. Мику забыла, как дышать. Она завороженно смотрела сверху вниз на его склоненную голову, на этот слегка нелепый, растрепавшийся на бегу пучок волос на затылке. От него пахло хвоей, озоном и едва уловимым мужским парфюмом. Под ребрами снова, с удвоенной силой, забилось сердце, но теперь уже не от бега. Оставшись в одних чулках, она судорожно сглотнула и, повинуясь первоначальному порыву, потянулась дрожащими пальцами к подолу своей зеленой плиссированной юбки, намереваясь стянуть колготки. Мамору среагировал мгновенно. Его рука метнулась вперед, и жесткие пальцы рефлекторно, но мягко перехватили её тонкое запястье прямо в воздухе, останавливая движение. Мику вздрогнула, словно от удара током, и испуганно вскинула на него огромные, блестящие в полумраке глаза. Краска новой волной бросилась ей в лицо. Но Мамору не смотрел ни на её руки, ни тем более на её ноги. Его взгляд был устремлен прямо ей в глаза — спокойный, непроницаемый и странно уютный. Свободной рукой он одним резким движением расстегнул молнию своей черной ветровки. Раздался громкий звук скользящего металла. Он стянул куртку с широких плеч и, словно спасительный тяжелый плед, набросил её прямо на колени Мику. Плотная ткань, хранившая тепло его тела, полностью скрыла её ноги от окружающего мира, от случайных взглядов редких прохожих и, главное, от него самого. — Я схожу к автоматам на аллее, куплю нам воды, — произнес он, плавно отпуская её запястье. Уголки его губ дрогнули в теплой, почти по-домашнему успокаивающей улыбке, разрушающей последние остатки напряжения. — А ты пока располагайся. Под курткой у тебя полная приватность. Справишься. Он поднялся, высокий и широкоплечий в одной лишь рубашке на фоне вечернего неба, и, не оглядываясь, быстро зашагал прочь. Влажный гравий ритмично захрустел под его подошвами. Мику осталась сидеть в густой тени кустарника, накрытая его ветровкой, вдыхая запах его одеколона, оглушенная абсолютным, звенящим шоком и гулким стуком собственного сердца. Яркий, почти кислотный флуоресцентный свет одинокого торгового автомата безжалостно разрезал сгущающиеся сумерки, выхватывая из темноты рой мелких мошек, бьющихся о пластиковое стекло. Мамору прищурился, чувствуя, как от этого стерильно-белого сияния начинает пульсировать в висках. Металлические монеты холодильно оттянули ладонь, прежде чем с глухим, лязгающим звуком провалиться в узкую щель монетоприемника. Цифры на дисплее мигнули красным. Он, не задумываясь, вдавил потертую кнопку под синей банкой колы. Механизм внутри утробно зажужжал, и тяжелая жестянка с грохотом рухнула в лоток. Мамору замер, занеся палец над рядами пестрых этикеток. Что взять ей? В памяти сам собой всплыл вчерашний вечер: тусклый свет в коридоре, её плотно сжатые, упрямые губы после нелепым моментом с сестрами, и банка «Фанты», которую он неловко протянул ей вместе с карри, чтобы хоть как-то скрасить пропущенный из-за обиды ужин. Наверное, она любит апельсин. С этой логически выверенной мыслью он нажал на соседнюю, кричаще-оранжевую кнопку. Еще один грохот эхом разнесся по пустой, засыпающей аллее. Воздух парка стремительно терял дневное тепло, наполняясь сырым, тягучим ароматом мха, древесной коры и остывающего гравия. Когда тропинка снова заскрипела под его подошвами, Мамору инстинктивно приглушил шаг, подходя к убежищу из форзиции. Мику уже переоделась. Густые черные колготки, еще недавно казавшиеся пыточными кандалами, были аккуратно, педантично свернуты в плотный валик и спрятаны в бездонный карман снятого шерстяного кардигана. В этот самый момент она, чуть склонив голову набок и прикусив нижнюю губу, грациозно просовывала босую ступню обратно в кожаную туфельку. Шаги Мамору невольно замедлились, пока он окончательно не застыл на зыбкой границе света и тени. Взгляд, вопреки голосу рассудка, предательски соскользнул вниз. Без привычного, непроницаемого щита темного капрона её обнаженные бедра казались неестественно, почти светящеся бледными на фоне темнеющей, утопающей в сизых сумерках травы. Кожа выглядела фарфоровой, хрупкой и невероятно гладкой в этом блеклом вечернем свете. Внезапный, острый укол чистой физиологии — первобытный, мощный выброс подростковых гормонов — ударил в голову, как выстрел. Кровь с гулом прилила к ушам, обжигая их жаром. Дыхание на долю секунды перехватило. Мамору до боли стиснул челюсти, чувствуя, как напрягаются желваки на скулах, и приложил поистине титанические волевые усилия, чтобы заставить себя оторвать взгляд от изящной линии её колен и посмотреть выше, в спасительную безопасность её лица. Мику замерла. Её пальцы, застывшие на гладкой коже туфли, чуть дрогнули. Она безошибочно поймала его зависший, потяжелевший взгляд. Мозг инстинктивно приготовился к привычной реакции: сжаться в комок, судорожно натянуть подол юбки как можно ниже, вспыхнуть от обжигающего стыда и спрятаться за стеной отчуждения. Но… этого не произошло. К её собственному, почти пугающему удивлению, вместо удушливого желания закрыться, где-то глубоко внутри зародилось и медленно разлилось по венам теплое, странно-щекочущее чувство. Это была робкая, неизведанная доселе женская гордость. Ему нравилось то, что он видел. Он боролся с собой, чтобы отвести глаза. И это осознание собственной скрытой власти над ним пьянило сильнее, чем она могла себе представить. Стараясь не выдать легкой дрожи в руках, она всё же чуть поспешно одернула край зеленой плиссированной юбки и, грациозно поднявшись на ноги, неуверенно протянула ему черную куртку. — Спасибо. Держи, — её голос прозвучал тише обычного, вибрируя легкой, едва уловимой хрипотцой. Мамору шагнул вперед, но куртку не взял. Вместо этого он протянул ей запотевшую, обильно покрытую бисером ледяного конденсата оранжевую банку, вторую руку с колой глубоко пряча в карман брюк. — Оставь себе. Надень, — тон его был подчеркнуто ровным, но в движениях всё еще сквозило не до конца подавленное напряжение. — Вечереет, становится прохладно. А мне, честно говоря, до сих пор слишком жарко после того спринта. Мику не стала спорить. Пытаться возражать сейчас было бы преступлением против той уютной тяжести, которую обещала его вещь. Она послушно просунула тонкие руки в широкие, шуршащие рукава ветровки. Куртка была ей откровенно, комично велика: жесткая линия мужских плеч безнадежно сползла вниз, а длинный подол почти полностью скрыл складки юбки. Но визуальный диссонанс не имел ровно никакого значения. Главным был запах. Ветровка пахла им. Этот запах обрушился на нее мягкой волной: свежий, чуть колкий аромат озона, терпкие древесные нотки кедра из его недорогого парфюма и тот самый, уникальный запах чужого, но ставшего таким жизненно важным тепла. Мику едва заметно прикрыла глаза, буквально укутываясь в этот аромат, чувствуя себя спрятанной в коконе абсолютной, непробиваемой безопасности. Открыв глаза, она опустила взгляд на ледяную баночку в своих ладонях. Ярко-оранжевый алюминий приятно холодил разгоряченную кожу. Вообще-то, она терпеть не могла приторную газировку. Её вкусовые рецепторы требовали тонкой, породистой горечи традиционной матчи, а всю эту шипучую, химически-яркую сладость в их семье вечно глушила Ёцуба. Мамору ошибся... ещё раз. Ошибся абсолютно и бесповоротно. Но уголки губ Мику предательски дрогнули, складываясь в мягкую, щемяще-искреннюю улыбку. Он не знал её вкусов, но он помнил. Помнил вчерашний вечер, её молчаливую обиду, её пустое сидение в комнате. Он проанализировал ситуацию, сделал свои нелепые выводы и попытался проявить заботу так, как умел. Эта кричаще-оранжевая банка в её руках была неопровержимым доказательством того, что он думал о ней. И эта неуклюжая, прямолинейная, но глубоко личная забота сейчас стоила для нее бесконечно больше, чем тысяча самых правильных банок холодного зеленого чая. Её тонкие пальцы уверенно легли на алюминиевое кольцо. Короткое, сильное движение. Резкий, звонкий щелчок вскрываемой банки с легким шипением разорвал вечернюю тишину парка, выпуская наружу облачко сладкого апельсинового аромата. Дорога к железнодорожной станции стелилась под ноги гладким полотном остывающего асфальта, уводя их всё дальше от сырых, дышащих мхом аллей парка. Уличные фонари один за другим с тихим, едва уловимым гудением вспыхивали вдоль тротуаров, заливая бетон густым, медовым светом. В этом янтарном сиянии их тени вытягивались, переплетались и скользили по серым стенам редких зданий, создавая иллюзию причудливого, безмолвного танца. Вечерний воздух стал ощутимо более колким, он пах бензином, остывающей пылью и терпкой свежестью наступающей ночи, но в этом переходе от природы к урбанистике таилась странная, обволакивающая тишина, изолирующая их двоих от остального мира. Мику шла на полшага позади, пряча озябшие ладони в бездонных карманах безразмерной мужской ветровки. Плотная ткань всё еще хранила тепло чужого тела и тот самый, ставший наркотически-успокаивающим аромат древесины и озона. Не отрывая взгляда, она смотрела на его широкую, чуть ссутуленную спину. На одном плече Мамору мерно покачивался его собственный, набитый тетрадями рюкзак, на другом, лямка к лямке, висел её. Под этим двойным грузом его походка оставалась твердой и ритмичной. В голове Мику непрерывным потоком вращались шестеренки мыслей. Почему он такой? Почему каждый его поступок разрушает её привычные, выстроенные годами алгоритмы защиты? Перед внутренним взором невольно всплыл образ Футаро — человека, для которого они все были лишь упрямыми переменными в сложном математическом уравнении, инструментами для достижения его личной цели и спасения квалификации. Но Ари-кун… Он смотрел на нее иначе. В его взгляде не было той отстраненной, холодной оценки. Когда он смотрел на нее, у Мику возникало пугающее, но пьянящее чувство, что она имеет вес. Что она — важна. — Ари-кун... — её голос прозвучал едва громче шелеста сухих листьев, но в вечерней тишине этот звук разорвал дистанцию между ними. Мамору мгновенно остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Подошвы его кроссовок шаркнули по асфальту. Он медленно обернулся. Мику замерла в нескольких шагах от него. Она опустила голову, спрятав глаза за густой челкой, и с нервным, бессознательным усилием перебирала тонкими пальцами жесткий нейлоновый край его ветровки. — Почему… — она судорожно втянула прохладный воздух, собирая остатки смелости. — Почему именно я? Вопрос, тяжелый и многослойный, повис в звенящей пустоте улицы. Мамору почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем гулко ударилось о ребра. Он прекрасно понял подтекст, скрывающийся за этими тремя короткими словами. Почему он уделяет ей столько внимания? Почему сорвался и побежал за ней сквозь парк, бросив всё? Почему отдал свою куртку, почему стоял на коленях, расстегивая её туфли, с такой бережностью, словно она была сделана из тончайшего стекла? В глубине души слова уже поднялись со дна груди, горячие и горькие. Они вертелись на кончике языка, требуя выхода. Ему до одури хотелось сделать шаг вперед, взять её за эти дрожащие руки и сказать. Сказать, что её тихая, скрытая от чужих глаз страсть сводит его с ума. Что её редкая, робкая улыбка цепляет его куда сильнее, чем он когда-либо был готов признать. Что её проницательность и этот странный, уютный мир, в котором она живет, стали для него самым желанным местом на земле. Его губы уже приоткрылись для этих слов, когда мозг пронзила ледяная, отрезвляющая вспышка воспоминания. Словно предупреждающий выстрел в висок, перед глазами возник стерильный, давящий своей роскошью кабинет. Блики света на безупречно чистых стеклах очков. И холодный, лишенный любых человеческих эмоций, режущий как скальпель голос Маруо Накано: «Первое: никаких романтических связей с моими дочерьми. Это непременно повредит их успеваемости и отвлечет от цели. Узнаю о малейшем нарушении субординации — контракт расторгается немедленно, а вы больше никогда не переступите порог моего дома». Горло Мамору сжало спазмом. Если он скажет это, если он поддастся порыву — он поставит под удар всё. Одним неосторожным словом он может навсегда отрезать себя от возможности вообще видеть её, говорить с ней, быть рядом. Риск был не просто велик — он был фатален. Мамору с силой стиснул зубы, загоняя рвущиеся наружу чувства обратно вглубь, под надежный панцирь самоконтроля. Он заставил свои легкие медленно выдохнуть. Затем сделал один уверенный шаг навстречу, сокращая дистанцию, но оставляя ровно столько места, чтобы это не выглядело вторжением. Он чуть склонил голову, ловя её спрятанный взгляд, и посмотрел ей прямо в глаза — тепло, твердо и абсолютно искренне. Он выбрал ответ, который не был ложью, но был единственно безопасным щитом для них обоих. — Потому что ты набрала больше всех баллов во вчерашнем тесте, Мику, — его голос прозвучал низко и бархатисто, окутывая её мягкой уверенностью. — У тебя действительно огромный потенциал. Я вижу, как ты стараешься. Он сделал крошечную паузу, замечая, как едва уловимо дрогнули её ресницы. — И... если быть до конца откровенным, — Мамору позволил уголкам своих губ дрогнуть в легкой, почти заговорщической усмешке, — мне просто чертовски приятно, что в этом сумасшедшем доме, полном хаоса, есть хотя бы один человек, с которым я могу сесть и поговорить о видеоиграх, японской истории и военных тактиках эпохи Сэнгоку, не боясь показаться конченым задротом. Мику замерла. Её пальцы перестали терзать подол куртки. Где-то глубоко внутри, под ребрами, кольнуло крошечное, горьковатое лезвие разочарования — иррациональная, глупая надежда на долю секунды нарисовала ей другой сценарий. Но она подняла лицо и вгляделась в его ореховые глаза. Они в свете фонарей казались почти золотистыми. В них не было насмешки, не было жалости или формальной вежливости наставника. Только абсолютная, кристальная честность. Он не играл с ней. Их разговоры, их общие интересы, их тихие моменты среди шума её сестер — всё это было для него по-настоящему ценным. Он видел в ней родственную душу, друга и человека, с которым ему просто хорошо. Лезвие разочарования растворилось, смытое теплой, согревающей волной спокойствия. Плечи Мику расслабились, тяжесть, давившая на грудь последние полчаса, исчезла. Тонкие губы дрогнули, и на её бледном лице расцвела робкая, но невероятно нежная и искренняя улыбка, преобразившая её черты. — Понятно, — тихо выдохнула она, и в её голосе зазвучали мягкие, умиротворенные нотки. — Мне тоже... очень приятно. Сквозняк, гуляющий по бетонной платформе открытой станции, приносил с собой горьковатый запах озона, ржавчины и сырой вечерней земли. Холодный ветер забирался под тонкую ткань рубашки Мамору, заставляя кожу покрываться мурашками, но он едва ли замечал этот дискомфорт. Из зева черного тоннеля вдалеке уже выхватывались пульсирующие вспышки света — огни приближающейся электрички безжалостно рассекали сгустившийся мрак, с каждой секундой наращивая низкий, вибрирующий гул в бетонных перекрытиях. Мамору стоял всего в полушаге от Мику. Воздух между ними всё ещё казался наэлектризованным, а внутри него, под самыми ребрами, неотступно скреблось навязчивое чувство незавершенности. Этот единственный нерешенный вопрос, зависший между ними ещё с момента их разговора под кустами форзиции, пульсировал в висках в такт приближающемуся поезду. Ему было жизненно необходимо знать, где проходит граница. — Эй, Мику, — он чуть подался вперед, вторгаясь в её личное пространство ровно настолько, чтобы быть услышанным сквозь тяжелый, нарастающий металлический скрежет состава. Его голос прозвучал ровно, с выверенной долей ироничной небрежности, призванной скрыть натянутые нервы. — Так мы ведь не прояснили самое главное. Я тебе нравлюсь, или всё-таки японские военачальники? Девушка вздрогнула, словно этот вопрос был внезапным порывом ледяного ветра. Невидимая рука паники мгновенно сомкнулась на её горле, перекрывая кислород. В груди всё оборвалось и ухнуло вниз. Сказать правду означало добровольно шагнуть в пропасть, сорвать с себя последнюю, с таким трудом выстроенную броню. Что, если он рассмеется над её нелепостью? Что, если это разрушит ту хрупкую, едва зародившуюся связь между ними? Что, если сестры окажутся правы в своих циничных прогнозах? Страх быть отвергнутой парализовал голосовые связки. Пальцы Мику судорожно, до побелевших костяшек, впились в жесткую нейлоновую ткань его ветровки. Она натянула огромный воротник так высоко, чтобы почти полностью спрятать полыхающие жаром щеки. Опустив голову, она спрятала глаза за густой завесой челки и, уставившись на носки своих туфель, заставила пересохшие губы разомкнуться. — Японские военачальники, — выдохнула она почти беззвучно, и эти слова, горькие, как пепел, едва пробились сквозь рев тормозящих вагонов. Мамору медленно, задумчиво кивнул. Углы его губ всё ещё поддерживали ту самую легкую, ободряющую улыбку. Но Мику, бросившая на него мимолетный, настороженный взгляд из-под трепещущих ресниц, безошибочно уловила перемену. В его золотисто-ореховых глазах, только что лучившихся теплом, на долю секунды мелькнула тень — тяжелая, неподдельная и обжигающе тихая грусть. Он принял её ответ, не оспаривая, но взгляд выдал его с головой: он отчаянно хотел услышать другое. От этого пронзительного осознания сердце Мику сжалось в тугой комок, истекающий щемящей, невыносимой нежностью. Пневматические двери с резким, агрессивным шипением разъехались в стороны. Шагнув из вечерней прохлады в ярко освещенное, стерильное нутро пустого вагона, они опустились на велюровые сиденья бок о бок. Мягкая обивка приняла их вес, и вместе с мерным перестуком колес на них накатила густая, тягучая усталость — естественная физиологическая расплата за зашкаливающий адреналин и эмоциональную бурю прошедших часов. Мамору откинул голову на прохладное оконное стекло, прикрыв отяжелевшие веки. Мысли, словно вязкий сироп, лениво вращались по кругу: Мику, её сбивчивое дыхание, нелепое признание про полководцев, ослепительная бледность её ног, контрастирующая с сумерками парка. Сегодняшний день сломал все шаблоны. Это было странно, выматывающе и абсолютно потрясающе. Тактика Уэсуги дала свои плоды, они наконец-то нащупали правильный подход. Школа, изнурительные тренировки, репетиторство, неизбежное возвращение в этот огромный, пустой пентхаус... Пентхаус. В этот момент реальность дала трещину. Глаза Мамору распахнулись с такой резкостью, словно сквозь его тело пропустили электрический разряд. Монотонный стук стальных колес по стыкам рельсов внезапно оглушил его, идеально совпав с глухим, болезненным ударом остановившегося в груди сердца. Пентхаус. Просторная столовая. Снисходительно-угрожающая ухмылка на лице. Металлический поднос. Кексы. Кровь с пугающей скоростью отхлынула от лица Мамору, стягивая кожу на скулах и оставляя её мертвенно-бледной. Позвоночник от самого затылка до поясницы омыло ледяной волной липкого пота. В желудке образовалась свинцовая тяжесть. Школьный буфет был закрыт несколько часов назад. Железные жалюзи опущены, свет погашен. Он потратил всё своё время, бегая по аллеям и сидя под форзицией до самого наступления темноты. Он забыл купить обещанные три кекса для Ицуки. Договор, скрепленный чистым шантажом, был безжалостно нарушен его собственной глупостью. Компрометирующая фотография его позорного обморока, уже наверняка прикрепленная к электронному сообщению и о том что он поздно ночью приносил еду в комнату Мику для Маруо Накано, теперь висела над ним острым дамокловым мечом, готовым сорваться при малейшем колебании воздуха. И Мамору был абсолютно, кристально уверен: безжалостный «голодный монстр» в лице Ицуки Накано не знает такого понятия, как снисхождение к чужим оплошностям.