Глава 2.7

Мерный, убаюкивающий перестук стальных колес электрички рождал низкую вибрацию, которая струилась сквозь холодное стекло прямо в висок Мамору. Впервые за долгое время этот путь не вытягивал из него жилы. Напротив, вагон казался капсулой безопасности, отрезавшей их от суеты мегаполиса. Провалившись в вязкую, спасительную дремоту, парень лишь краем сознания фиксировал, как по ту сторону окна смазанными акварельными полосами проносятся неоновые артерии вечернего Токио. Рядом, так близко, что при каждом покачивании вагона их плечи почти соприкасались, сидела Мику. Большие накладные наушники привычно скрывали её уши, но звук был убавлен до едва различимого шепота акустической гитары — она не хотела заглушать его ровное дыхание. Девушка почти полностью утонула в его черной, откровенно огромной для её хрупких плеч ветровке. Плотная ткань, всё ещё хранившая в своих волокнах живое тепло его тела, обнимала её, создавая иллюзию настоящего, физического объятия. От воротника едва уловимо тянуло влажным послегрозовым озоном и строгими древесными нотами мужского парфюма. Мику прятала озябшие пальцы в длинных рукавах и то и дело бросала из-под густой челки короткие, изучающие взгляды на профиль спящего парня. В эти секунды её обычно плотно сжатые губы расслаблялись, а уголки едва заметно ползли вверх, выдавая затаенную, мягкую радость. Прохладный воздух окатил их лица, когда автоматические двери разъехались, выпустив пару на перрон. Они в молчании покинули станцию, шагая в унисон по мощеной аллее, ведущей к высоткам элитного комплекса. Свет высоких кованых фонарей дробился в листве, бросая на асфальт кружевные тени. Не доходя десятка метров до сияющих стеклянных створок их дома, Мику вдруг замерла. Подошвы её туфель издали короткий скрип по гравию. — Ари-кун, — её пальцы нерешительно, словно боясь обжечься, сомкнулись на ткани его рукава. Она кивнула в сторону тяжелой скамьи, прячущейся в густой тени раскидистого клена. — Давай остановимся здесь. Мамору часто моргнул, прогоняя из головы последние клочья сна, тяжелые и липкие. Он послушно опустился на прохладные деревянные рейки скамьи, вглядываясь в её лицо. — Что-то случилось? — его голос прозвучал чуть хрипло. Мику опустила глаза, уставившись на носки своей обуви. Её тонкие пальцы с неожиданной нервозностью затеребили металлическую собачку молнии на его куртке, выдавая внутреннюю борьбу. — Если мы пройдем через фойе вместе… Нино или Ичика могут увидеть. Они часто сидят в гостиной в это время, — она сделала глубокий вдох, слова давались ей с трудом. — И тогда… они снова начнут придумывать всякое. Смотреть так, будто… В общем, я просто не хочу их комментариев и лишних разговоров. Зайди минут через десять, ладно? За маской привычной отстраненности в её интонации отчетливо проступала искренняя мольба, густо замешанная на смущении. Мамору медленно кивнул, читая между строк: она берегла этот вечер, не желая делить его с чужими насмешками. Он стянул с плеч свой рюкзак, давая ей возможность освободиться от ветровки. Как только плотная ткань соскользнула вниз, Мику, оставшись в одной тонкой блузке, зябко повела обнаженными плечами — ночной воздух уже успел налиться осенним холодком. Она торопливо нырнула в свою сумку, выудила оттуда синий кардиган и укуталась в него, прячась, словно улитка в раковину. — Спасибо, — её голос упал до едва различимого шепота, когда она протянула ему куртку. В желтоватом свете уличного фонаря её глубокие синие глаза блестели влажно и невероятно тепло, без малейшего следа той ледяной стены, которой она обычно отгораживалась от мира. — И… до завтра. Она подарила ему еще одну улыбку — на этот раз открытую, беззащитную — и, резко развернувшись, быстро зашагала к залитому светом парадному входу пентхауса, словно боясь, что передумает и останется. Мамору провожал её взглядом, пока автоматические двери не сомкнулись за её спиной. Оставшись один в тишине дворика, он машинально накинул ветровку на плечи и просунул руки в рукава. Одно движение — и он замер, пораженный. Грубая ткань больше не пахла только его одеколоном. Теперь в самое сердце волокон въелся иной аромат: тонкий, дурманяще сладковатый запах её шампуня, тесно сплетенный с терпкими, свежими нотками зеленого чая. Мамору невольно опустил подбородок, зарываясь носом в воротник, и прикрыл глаза. В груди разливалось странное тепло, а сердце продолжало отбивать ускоренный, рваный ритм — эхо её прощального, обжигающе-искреннего взгляда. Казалось, время остановилось, позволяя ему насладиться этим идеальным, почти кинематографичным моментом тихой эйфории. А затем этот момент разлетелся вдребезги с оглушительным звоном бьющегося стекла. Ицуки. Кексы. Долг. Глаза Мамору распахнулись так широко, что заболели веки. По позвоночнику сверху вниз скользнул кусок льда, мгновенно замораживая кровь и выжигая любую романтику. Он забыл купить откуп! Идеально четкая, безжалостная картинка вспыхнула на внутренней стороне век: фотография, где он лежит в позорном обмороке на ковре гостиной. Фотография, которая находилась в одном касании экрана от личного номера Маруо Накано. Пальцы задрожали, когда он лихорадочно выхватил смартфон из кармана и ударил по иконке карт. Экран резанул глаза белым светом. «Ближайшая пекарня. Быстрее, думай, быстрее!» Навигатор бесстрастно выплюнул приговор: единственное открытое заведение находилось в километре от их комплекса. Время работы: до 20:00. В правом верхнем углу экрана издевательски мерцали цифры: 19:55. — Твою мать! — хрипло выдохнул Мамору. Он сорвался с места так резко, что скамейка позади него жалобно скрипнула. Он бежал так, словно за ним гналась сама смерть с косой (учитывая перспективу выселения от руки доктора Накано, метафора была пугающе близка к реальности). Гравий брызгами летел из-под подошв кроссовок. Ночной воздух, еще минуту назад казавшийся таким приятным, теперь обжигал горло, отдавая металлическим привкусом. Легкие горели, требуя кислорода, икры сводило от неразогретых мышц, но он лишь ускорял шаг, срезая углы и проскакивая светофоры на мигающий зеленый. Он буквально впечатался плечом в стеклянные двери пекарни ровно в ту долю секунды, когда удивленный бариста уже протянул руку к тумблеру, чтобы погасить неоновую вывеску «Открыто». Колокольчик над дверью зашелся в истеричном звоне. — Кексы! — вытолкнул из себя Мамору, сгибаясь пополам и упираясь ладонями в колени. С него градом лил пот. — Три штуки… Любые… Умоляю вас. Парень за деревянной стойкой растерянно заморгал и виновато развел руками в воздухе, пропитанном запахом ванили и корицы: — Простите, витрина с кексами пуста. Последние забрали час назад. Остались только пончики. Берлинеры с заварным кремом. Мозг Мамору лихорадочно заработал, подкидывая гневное возмущение Ицуки по поводу остывшей еды. Выбора не было. Провал миссии означал социальную и жилищную казнь. — Давайте их, — он с трудом выпрямился, жадно глотая воздух. — И, умоляю вас всем святым… засуньте их в микроволновку ровно на двадцать секунд. Они должны быть обжигающе горячими. Поверьте, это вопрос жизни и смерти. Спустя пять долгих минут Мамору брел обратно к высоткам. Он бережно, как величайшую драгоценность, прижимал к груди крафтовый бумажный пакет, от которого сквозь рубашки исходило манящее, живое тепло свежей выпечки. Бешеный стук пульса в висках постепенно затихал, адреналиновый шторм отступал, оставляя после себя приятную мышечную усталость. Вместе с успокоением в голову возвращались фрагменты прошедшего дня, вытесняя панику. Перед мысленным взором снова возникла Мику. Её сутулые, напряженные плечи на скамейке в парке. Её сдавленный, смущенный писк. Фарфоровая бледность тонких ног, скрывающихся под полами его огромной куртки. И эта невероятно отчаянная, абсурдная, но такая искренняя фраза: «Мне нравишься ты!». Шагая сквозь темноту аллеи, Мамору прислушивался к тихому шуршанию листьев над головой. Он чувствовал, как губы сами собой расползаются в глупой, неконтролируемой улыбке, а щеки снова начинают гореть — и на этот раз вовсе не от бега. Пентхаус встретил Мамору оглушающим контрастом с прохладной, продуваемой ветрами ночной улицей. Тяжелая входная дверь закрылась за спиной с мягким, дорогим щелчком, мгновенно отсекая все звуки внешнего мира. В прихожей царил идеальный климат-контроль, но по спине парня всё еще скользили ледяные капли пота, оставшиеся после спринтерского забега. Где-то в недрах первого этажа, в просторной гостиной, приглушенно бормотал телевизор — синтетические голоса вечернего ток-шоу сплетались с ненавязчивой фоновой музыкой. Это звуковое прикрытие было как нельзя кстати. Мамору осторожно стянул кроссовки, стараясь не издать ни звука. Ступни утонули в густом, мягком ворсе ковра. Затаив дыхание и вслушиваясь в ритм собственного пульса, отдающегося в висках, он превратился в бесшумную тень, крадущуюся к изгибу лестницы. Бумажный пакет в руках обжигал ладони сквозь крафт, источая предательски плотный аромат ванили и жареного теста, который, казалось, был способен разбудить весь дом. Второй этаж встретил его густым, вязким полумраком, разбавленным лишь тусклой желтоватой подсветкой у плинтусов. Воздух здесь казался неподвижным и тяжелым. Мамору подошел к массивной деревянной двери комнаты Ицуки. Он переложил обжигающий сверток в левую руку, а костяшками правой деликатно, но с отчаянной настойчивостью постучал по гладкой панели. Три коротких, глухих удара. Дверь не просто открылась — она беззвучно скользнула внутрь практически в ту же секунду, словно Ицуки неподвижно стояла по ту сторону, выжидая в засаде. Узкая полоса теплого света разрезала полумрак коридора. Девушка предстала перед ним в непривычно домашнем, уязвимом виде: вместо строгой школьной формы, державшей её в рамках идеальной ученицы, на ней была уютная, чуть мешковатая фланелевая пижама в крупный горох. Роскошные волосы были небрежно скручены на затылке и зафиксированы пластиковой заколкой, из-под которой на шею выбилось несколько рыжеватых прядей. Её глубокие, по-кошачьи внимательные голубые глаза лишь на долю секунды мазнули по уставшему лицу Мамору, после чего их фокус безошибочно, с инстинктом настоящего хищника, рухнул на шуршащий, исходящий паром бумажный пакет. — Кексов не было, — голос Мамору прозвучал суше, чем он планировал, и он поспешил пойти в наступление, обеими руками протягивая пакет вперед, словно древний жрец, приносящий жертву разгневанному божеству. — Я облажался со временем. Пекарня почти закрылась. Но... это свежие берлинеры. С заварным кремом. И они горячие. Клянусь, бариста только что достал их из микроволновки ради меня. Ицуки чуть склонила голову набок, подозрительно прищурившись. Её пальцы сомкнулись на краях пакета с неожиданной бережностью. Она потянула его к себе, слегка приоткрыла горловину и, опустив лицо к самому краю бумаги, сделала медленный, глубокий вдох. На одно долгое мгновение её веки дрогнули и закрылись; лицо расслабилось, утратив всякую строгость и напряжение, погружаясь в момент чистого, беспримесного гастрономического экстаза. В прохладный коридор вырвалось густое облако ароматов: тающая от жара сахарная пудра, сладкий пар, тягучие ноты яичного крема. — Заварной крем... и легкая, едва уловимая нота корицы в масле, — пробормотала она почти шепотом. Её интонация неуловимо изменилась, напоминая теперь тон сомелье с мировым именем, оценивающего редкий винтаж. Она открыла глаза, в которых теперь плясали довольные искорки. — Пекарня «Дом». Мамору невольно отшатнулся, его брови поползли вверх, собирая на лбу складки искреннего изумления. — Как ты вообще... — От дверей нашего комплекса до её входа ровно один километр и триста восемьдесят метров, — менторским тоном, не терпящим возражений, перебила его Ицуки. Её рука уже нырнула в шуршащие недра пакета, извлекая первый пончик, щедро усыпанный белой пудрой. Тесто еще слегка дымилось, обжигая подушечки пальцев. — Неплохой выбор, Ари-кун, учитывая обстоятельства. Они, разумеется, концептуально уступают классическим кексам из нашего школьного буфета по плотности текстуры... но температура, — она взвесила берлинер на ладони, — и абсолютная свежесть продукта полностью компенсируют этот структурный недостаток. Не теряя больше ни секунды, она откусила внушительный кусок. Едва слышный хруст тонкой маслянистой корочки сменился влажным звуком горячего крема. Ицуки довольно зажмурилась, медленно прожевывая, и её напряженная осанка окончательно расслабилась. — Взятка принята, мистер курьер, — проговорила она чуть невнятно из-за полного рта, но с явным благосклонным удовлетворением. — Можешь спать спокойно. Я нема как рыба. Твоя тайна с Мику в полной безопасности. Никто ничего не узнает. Эти слова прозвучали как официальный указ об амнистии. Мамору шумно, с присвистом выдохнул. Чугунная тяжесть, весь вечер давившая на грудную клетку и мешавшая дышать, внезапно исчезла, растворившись в воздухе. Колени предательски дрогнули от нахлынувшего, почти осязаемого облегчения. — Спасибо, Ицуки, — тихо произнес он, чувствуя, как скованные судорогой мышцы плеч наконец опускаются. — Спокойной ночи. Шаткая бамбуковая ширма, разделявшая просторную спальню надвое, была лишь визуальной преградой, но для Мамору она давно превратилась в непробиваемую крепостную стену. Перешагнув невидимую границу своей территории, он потянулся к выключателю. Старая настольная лампа щелкнула, выхватив из вязкого полумрака прямоугольник письменного стола и бросив на стену длинные, искаженные тени. Нино в комнате не было. Об этом красноречиво свидетельствовал приглушенный стеной гул водопроводных труб и мерный, тяжелый шум падающих струй — она стояла под душем. Во влажном воздухе, просачивающемся из-под двери ванной, едва уловимо витал приторный аромат дорогих цветочных гелей, смешанный с запахом озона и горячего пара. Опустившись на жесткое деревянное сиденье стула, Мамору медленно стянул с переносицы очки. Металлическая оправа оставила на коже два красных, ноющих следа. Он с силой потер воспаленные от хронического недосыпа глаза, до тех пор, пока под веками не заплясали цветные фосфены. Но даже в этой искусственной темноте мозг отказывался останавливаться. Мысли, словно игла, застрявшая в бороздке виниловой пластинки, раз за разом возвращали его в вечерний двор. Перед глазами стояло лицо Мику. В памяти оживала её нерешительная, почти извиняющаяся улыбка, то, с какой отчаянной бережностью её тонкие пальцы сжимали грубую ткань его ветровки. Мамору сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как под ребрами, там, где всегда царил холодный расчет, разливается непривычное, пульсирующее тепло. И это тепло сдавливало горло похлеще удавки. Фундамент его выверенной, предсказуемой жизни, который он с таким маниакальным упорством выстраивал по кирпичику, давал трещину. Эта симпатия ощущалась не как легкое увлечение, а как тектонический сдвиг. Не в силах выносить звенящую тишину собственных мыслей, он резко наклонился. Молния на рюкзаке возмущенно лязгнула, вспарывая тишину комнаты. Пальцы нащупали гладкую, прохладную поверхность пластиковой папки и вытянули её на свет лампы. Внутри покоился приговор. Результаты катастрофического теста его «тройки» — Мику, Нино и Ичики. Он вынул листы и принялся раскладывать их перед собой на столешнице, методично, словно крупье, сдающий карты для заведомо проигрышной партии. Желтоватый свет лампы падал на плотную бумагу. Карминовые чернила Футаро, безжалостно перечеркивающие ответы, резали глаз, выглядя на белом фоне как свежие порезы. Но сейчас, в тишине комнаты, когда адреналин схлынул, а мозг наконец-то перестал бороться с паникой и заработал с ледяной, хирургической точностью, Мамору начал видеть за красными крестами нечто большее. Хаос начал складываться в паттерны. Он провел подушечкой указательного пальца по первому столбцу — тест Мику. Математика: пустота, сиротливые нули на месте решений. Химия: абсолютное непонимание базисных валентностей, бессильные прочерки. Но затем палец скользнул к блоку истории. Мамору подался вперед, едва не коснувшись носом бумаги. Это были не просто правильные ответы. Мику расписывала даты и имена японских военачальников идеальным, каллиграфическим почерком, добавляя на полях уточняющие сноски, которых даже не требовалось в задании. Абсолютные, энциклопедические сто процентов. Монументальные знания, сжатые в рамки школьного бланка. Лист скользнул в сторону, уступая место работе Нино. Раздел физики представлял собой выжженную землю — формулы перепутаны, векторы направлены в никуда. История: пустые строки, словно она принципиально отказывалась признавать существование прошлого. Но стоило взгляду Мамору опуститься к химии и основам английского языка, как его брови поползли вверх. Уравнения реакций были выстроены с изящной, убийственной логикой. Грамматические конструкции английских предложений не содержали ни единой помарки, ну почти. Нино не просто зубрила — она чувствовала структуру языка и логику взаимодействия химических элементов. Оставалась Ичика. Её тест выглядел как неприкрытая издевка. Неровные галочки, проставленные в тестовой части явно наугад, обведенные ленивой рукой. Однако в секции сложной алгебры взгляд Мамору зацепился за бледные графитовые следы на самых краях страницы. Там, где никто обычно не пишет, она машинально, словно в состоянии транса, начала расписывать сложнейшие многоступенчатые формулы. Она выстроила безупречную логическую цепочку решения, а затем… просто бросила её на середине. Из-за банальной, сокрушительной лени. У неё был математический склад ума — блестящий, но погребенный под слоем апатии. Мамору медленно откинулся на спинку стула. Дерево тихо скрипнуло. По рукам, от запястий к плечам, пробежала ледяная волна мурашек, заставившая волоски на коже встать дыбом. Дыхание перехватило от внезапной тяжести интеллектуального озарения. Они не были безнадежными. Уэсуги, со своим бульдожьим упрямством, пытался пробить стену лбом. Он лепил из них универсальных солдат, вдалбливая знания по всем фронтам одновременно, требуя идеальной усредненности. Но сестры Накано не были одинаковыми глиняными болванками. Они были осколками одного разбитого вдребезги зеркала. Каждая из них, если рассматривать её в отдельности, была фатально искажена, неполноценна и слаба. Но каждая из них обладала одним безупречно острым, сверкающим краем. История для Мику. Языки и химия для Нино. Математика для Ичики. «Если собрать эти осколки вместе… если заставить их учить друг друга, замкнув эту цепь… они составят идеальную, цельную картину», — мысль взорвалась в его черепе подобно вспышке сверхновой, озаряя всё вокруг безжалостным светом истины. Пальцы Мамору дрогнули, сжимая края стола. Ему жизненно необходимо было поделиться этой теорией. Но в голове тут же возникли лица. Футаро упрямо скрестит руки на груди и отвергнет эту идею в ту же секунду, назвав её антинаучной, нерациональной ересью, нарушающей его педантичный план. Нино даже не обернется на его голос, отмахнувшись, как от назойливой мухи. Ичика скользнет взглядом, рассмеется и переведет разговор в русло легкомысленных шуток. Оставалась лишь одна. Та, кому он доверял свои секреты. Та, которая, несмотря на свой возведенный вокруг сердца бастион, начала доверять ему. Мамору аккуратно, словно обращаясь с древними манускриптами, собрал листы и вложил их обратно в прохладное пластиковое нутро папки. Он стянул с себя повседневную одежду, бросив её на стул. Щелчок выключателя погрузил половину комнаты в густую, успокаивающую тьму. Он опустился на свой тонкий футон, расстеленный прямо на татами. Удивительно, но сегодня этот жесткий матрас, всегда отзывающийся болью в пояснице, показался ему невероятно мягким. Он натянул одеяло, чувствуя, как расслабляются натянутые струной мышцы шеи и спины. Влажный шум воды за стеной наконец стих. В наступившей звенящей тишине комнаты Мамору закрыл глаза. Губы сами собой сложились в мягкую полуулыбку, и, прежде чем сознание окончательно провалилось в спасительную глубину сна, он выдохнул в темноту, еле слышно, так, чтобы слова достались только ему: — Сладких снов, Мику. Пронзительный, дребезжащий звонок, возвещающий о начале большой перемены, еще вибрировал в воздухе, смешиваясь с мгновенно взорвавшимся гулом сотен голосов и топотом ног по линолеуму коридоров. Но Мамору не обращал внимания на хаос. Его шаг был быстрым, ритмичным и целеустремленным. Сердце билось чуть чаще обычного, отдаваясь глухой пульсацией в горле, но в голове царила кристальная ясность. У него не было ни малейших сомнений в том, где именно следует искать Мику. Тяжелая двустворчатая дверь школьной библиотеки поддалась с мягким, тягучим скрипом, отсекая шумную суету коридора. Густой, почти осязаемый аромат пересушенной целлюлозы, типографской краски и чего-то неуловимо сладковатого — запаха дремлющего времени — мгновенно заполнил легкие. Воздух здесь был прохладным и неподвижным. В лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие окна, лениво танцевали золотистые пылинки. Мамору бесшумно, словно хищник на охоте, заскользил мимо длинных рядов дубовых стеллажей. Он заметил её в самом дальнем углу, в сумрачной секции исторической литературы. Мику стояла к нему спиной, высоко поднявшись на цыпочках. Тонкая ткань её юбки чуть приподнялась, открывая напряженные икры, когда она, вытянув руку до предела, пыталась зацепить пальцами массивный фолиант на самой верхней полке. Тусклый свет выхватил золотое тиснение на корешке — «Эпоха Даймё». Книга, оказавшаяся слишком тяжелой для её хрупких пальцев, предательски качнулась, выскользнула и, разрезая воздух, полетела вниз. Мамору оказался рядом быстрее, чем успел осознать собственное движение. Он выбросил руку вперед, и тяжелый том с глухим, болезненным для ладони хлопком приземлился в его раскрытую кисть всего в паре сантиметров от пола. Мику резко, всем телом, обернулась. Её наушники съехали набок. Синие глаза распахнулись так широко, что стала видна белка, а губы приоткрылись, ловя воздух для немого вздоха. — Ари-кун… — выдохнула она, и в этом тихом звуке смешались испуг и внезапное облегчение. — Держи, — его губы дрогнули в мягкой, успокаивающей улыбке, когда он выпрямился, передавая ей неповоротливый том. Шершавый переплет на секунду стал мостиком между их руками. — Давай присядем? Есть важный разговор. Они устроились за самым дальним столом у окна, надежно скрытые от посторонних глаз и случайных свидетелей лабиринтом высоких стеллажей. Солнечный свет падал на столешницу, расчерчивая её геометрическими тенями. Мику сидела неестественно прямо. Её побелевшие от напряжения пальцы с такой силой впились в кожаный переплет книги, словно это был щит. Она не смотрела на Мамору, опустив взгляд на древесный узор стола, напряженно ожидая, что сейчас он достанет конспекты, начнет отчитывать её за нули в тестах или жестко планировать новый, изматывающий график уроков. Но Мамору не спешил тянуться к молнии своего рюкзака. Он молча смотрел на неё. На то, как солнечный луч путается в её каштановых волосах, как мелко подрагивают длинные ресницы, выдавая внутреннюю панику. Во рту пересохло. Он сглотнул вязкую слюну, сделал глубокий, наполняющий легкие до краев вдох, собирая всю свою волю в кулак, и, подавшись немного вперед, прямо посмотрел в её испуганные глаза. — Вчерашний вечер… — его голос прозвучал чуть ниже обычного, почти бархатно. — Вчера было потрясающе. Если честно… я чувствовал себя так, словно побывал на настоящем свидании. Слова повисли в воздухе, меняя саму плотность пространства. Тяжелый фолиант «Эпохи Даймё» с гулким стуком выскользнул из ослабевших рук Мику и рухнул на столешницу. Её лицо, шею и даже кончики ушей в долю секунды затопило обжигающим, карминовым румянцем. Она казалась объятой пламенем. Синие глаза, в которых еще секунду назад плескался страх перед учебой, теперь отражали сумасшедший коктейль из абсолютной паники, сокрушительного смущения и такой ослепительно искренней, чистой, почти детской радости, что у Мамору на мгновение перехватило дыхание. — Т-ты… правда так думаешь? — её голос задрожал, срываясь на высоких нотах, словно перетянутая гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть. — Правда, — он не отвел взгляда, не позволил себе спрятаться за шуткой или усмешкой. Его глаза смотрели твердо и тепло. — И я бы очень хотел как-нибудь это повторить. Если, конечно, ты не против. Мику судорожно кивнула, не в силах выдавить из сжатого спазмом горла ни единого звука. Под тонкой тканью её блузки можно было заметить, как неистово, словно птица в клетке, бьется её сердце. — Тогда… — Мамору полез в карман брюк, извлекая свой смартфон. Он положил его на стол, и пластик тихо стукнул по дереву. Только сейчас Мику могла заметить, что пальцы парня, всегда такие уверенные, предательски подрагивают. — Дашь мне свой номер? Или Инстаграм? Чтобы мы могли договориться о времени. И чтобы больше не приходилось общаться через Нино или Ичику, играя в сломанный телефон. Мику, чьи руки дрожали ничуть не меньше, торопливо выудила свой телефон. Экран вспыхнул. Спустя несколько секунд тихого постукивания ногтями по стеклу, их цифровые миры соединились взаимной подпиской. Телефон в руке девушки коротко завибрировал. Мамору отправил ей эмодзи самурая с обнаженной катаной — дань её увлечениям. Губы Мику дрогнули в робкой улыбке, и в ответ на экран Мамору тут же прилетел смайлик белого котика, пугливо прячущего мордочку за лапками. Невидимая стена между ними рухнула, осыпавшись пеплом. Атмосфера за столом стала невероятно легкой, наполненной искрящимся, вибрирующим электричеством, понятным лишь им двоим. — А теперь, — Мамору слегка откашлялся, переключаясь на деловой тон, хотя в уголках его губ всё еще пряталась теплая улыбка, — позволь показать тебе кое-что действительно важное. Он смахнул экран блокировки, открыл галерею и вывел на дисплей яркие, беспощадные фотографии вчерашних тестов. Сначала катастрофа Нино. Затем бланк Ичики. И, наконец, её собственный. — Посмотри на цифры, Мику, абстрагируйся от красных крестов Футаро, — Мамору придвинул телефон ближе к ней, начиная объяснять свою теорию "осколков". Его палец скользил по экрану, указывая на сильные стороны каждой из сестер. — Уэсуги заставляет вас всех бежать один и тот же марафон, в одном и том же темпе. Но у каждой из вас совершенно разная физиология восприятия. Вы проваливаетесь не потому, что глупы. Вы ломаетесь, потому что пытаетесь быть идеально усредненными во всём. Он наклонился еще ближе, так близко, что Мику могла почувствовать запах озона от его рубашки. — Но что, если вы перестанете полагаться исключительно на нас с Уэсуги? Что, если ты возьмешь на себя историю и будешь объяснять её сестрам? На вашем, понятном только вам языке, проводя аналогии, которые я никогда не смогу подобрать. Нино возьмет на себя химию и языки. Ичика — если мы найдем способ заставить её сфокусироваться — вытянет алгебру. Если вы начнете закрывать слепые зоны друг друга своими профильными предметами… вы играючи наберете эти двести баллов в сумме. Вы спасете себя от пересдач. Мику замерла, вслушиваясь в каждое слово. Её взгляд скользил от светящегося экрана к сосредоточенному лицу Мамору. Её аналитический ум, годами оттачиваемый на сложных тактических видеоиграх и исторических стратегиях, мгновенно уловил изящную гениальность этой схемы. Это была идеальная расстановка сил. Взаимопомощь, синергия классов, перекрытие слабостей союзников вместо обреченного одиночного сопротивления превосходящим силам противника. Она медленно, осознанно кивнула. В её синих глазах, еще недавно полных смущения, вспыхнул холодный, сфокусированный огонек настоящей боевой решимости. — Это… это сработает, Мамору, — произнесла она. Её голос прозвучал на удивление твердо, без единой запинки. И только спустя удар сердца до Мамору дошло: она впервые назвала его по имени. Без дистанцирующих суффиксов, без стен. Просто «Мамору». От этого звука по позвоночнику скользнула приятная, горячая волна. Резкий, дребезжащий звонок, безжалостно разрезавший тишину библиотеки и возвещающий об окончании перемены, заставил их вздрогнуть. Время вышло. Они поднялись одновременно, словно по невидимой команде. Мамору привычным жестом закинул тяжелый рюкзак на правое плечо. Мику обеими руками бережно прижала к груди массивный фолиант по истории, теперь уже не казавшийся ей таким неподъемным. Они пошли к выходу из библиотеки бок о бок. Пространства между стеллажами было достаточно, но они шли так близко, что при каждом шаге их плечи почти соприкасались, передавая друг другу живое тепло. В этот момент, под мерный скрип половиц в тишине книжных рядов, зародился не просто смелый тактический план по спасению пятерняшек от академического краха. Здесь родилось нечто гораздо большее, глубокое и настоящее — чувство, готовое навсегда изменить траектории их жизней.