Глава 2.8

За бамбуковой ширмой, разделявшей пространство, повисла густая, звенящая тишина. Плотное переплетение сухих стеблей не пропускало ни звука, но Мамору кожей чувствовал чужое присутствие. Если Нино и находилась в своей части комнаты, она замерла, слившись с тенями, не выдавая себя даже шелестом плотных страниц любимого глянца. В воздухе едва уловимо витал тонкий, прохладный аромат её дорогого цветочного парфюма — единственное доказательство того, что он не один. Мамору сидел на жестком футоне, механически перекатывая в ладонях остывший прямоугольник смартфона. Экран то вспыхивал, отбрасывая бледные блики на татами, то снова гас. Внутри него всё кипело. Вчерашнее озарение, которое он про себя окрестил «теорией осколков», пульсировало в висках, не давая покоя. Разрозненные куски головоломки, наконец, сложились в единый, пугающе логичный узор. Эта мысль была слишком объемной, слишком живой, чтобы позволить ей увянуть в тесноте черепной коробки. Ему нужно было действовать. Почувствовав, что еще минута этого вынужденного бездействия разорвет его изнутри, он поднялся. Спуск по деревянной лестнице отдался глухим эхом. В просторной гостиной царил полумрак, разбавляемый лишь полосами света сквозь приоткрытые жалюзи. До оговоренного времени прихода Уэсуги оставалось не меньше двадцати минут, но тишина этого огромного, стерильного дома давила на плечи. Мамору подошел к массивному стеклянному столу. Холодная, гладкая поверхность под пальцами немного отрезвила его. Он начал методично выкладывать из рюкзака рабочие инструменты: стопки разноцветных тетрадей легли ровными краями друг к другу, запасные ручки с сухим щелчком опустились рядом. Затем он шагнул к белой маркерной доске, стоявшей в углу, как чистый холст, ожидающий первых мазков. Тяжелый металлический лязг замка входной двери распорол тишину первого этажа. В прихожую, тяжело ступая, словно к его ботинкам привязали свинцовые гири, вошел Футаро. Он стянул обувь и прошел в зал. Его взгляд, обычно скрытый за тусклым блеском линз, скользнул по разложенным на стекле тетрадям, затем переместился на застывшего у доски Мамору. Гений чуть заметно кивнул, привычным движением поправляя съезжающую лямку потрепанного портфеля. В этом скупом жесте читалось усталое признание их общей, неблагодарной участи. — Уэсуги, хорошо, что ты пришел раньше, — голос Мамору прозвучал чуть громче, чем он планировал, выдавая сдерживаемый адреналин. Он перехватил синий маркер, с легким хлопком снимая колпачок. Резкий химический запах растворителя ударил в нос. — У меня есть план. Большой палец скользнул по экрану смартфона, разблокируя его. На дисплее высветились фотографии тестов — испещренные красной пастой листы. Мамору повернулся к гладкой белой поверхности доски. Маркер пронзительно заскрипел, выводя три имени и заключая каждое в идеальный круг. — Смотри сюда, — он постучал кончиком фломастера по доске. — Я всю ночь анализировал результаты моей тройки. Они не тупые, Футаро. Они просто критически однобокие. Он провел жирную черту под первым именем. — Мику. Эксперт в истории. Если копнуть глубже дат и имен, её понимание эпохи Сэнгоку тянет на уровень университетской программы. Линия ко второму кругу. — Нино. У неё интуитивное, почти пугающее чутье на химические формулы и железобетонная хватка в английской грамматике. Третий круг. — Ичика. Если продраться сквозь её небрежность и присмотреться к черновикам, там кроется совершенно четкая, математическая предрасположенность к алгебре. Она видит структуры. Маркер замелькал по доске быстрее. Мамору проводил изогнутые стрелки от одного имени к другому, связывая разрозненные круги в единую, замкнутую нейронную сеть. — Мы не сможем вдолбить им весь курс в две головы, — его дыхание участилось, глаза горели от предвкушения. — Но что, если мы заставим их учить друг друга? Мику подтянет Нино по истории, вплетая факты в понятные ей схемы. Нино поможет Ичике с химией, а Ичика разложит для них алгебру. Понимаешь? Они доверяют друг другу. Мы для них — чужаки, вторгшиеся на их территорию. Но эта система взаимопомощи... Футаро молчал. Он медленно подошел ближе, остановившись в полуметре от исписанной доски. В звенящей тишине гостиной было слышно лишь его ровное дыхание. Его глаза, суженные и цепкие, скользили по синим стрелкам, а затем опустились к светящемуся экрану телефона в руке Мамору. За стеклами его очков мелькнул острый, холодный блеск — искра неподдельного интеллектуального интереса. — Идея логична, — голос Уэсуги прозвучал сухо, словно шелест пергамента. Он скрестил руки на груди. — С академической точки зрения, это исключительно грамотное распределение внутренних ресурсов группы. Мышцы на лице Мамору расслабились, губы дрогнули в торжествующей улыбке. Он почувствовал, как тепло победы разливается в груди. Но в следующее мгновение Футаро потянулся к полке. Его пальцы сомкнулись на фетровой губке. Одним широким, безжалостным движением он прошелся по глянцевой поверхности. Синие стрелки, круги и имена исчезли, осыпавшись на пол мелкой, невидимой пылью. Идеальная система была уничтожена за секунду, оставив после себя лишь размазанный синеватый след. — Эй! — Мамору дернулся вперед, чувствуя, как воздух разом покинул легкие, словно от удара под дых. — Твой план хорош, Ари. В теории, — Футаро разжал пальцы, бросив губку обратно на пластиковую подставку. Звук удара показался оглушительным. Он повернулся, его взгляд был тяжелым и непроницаемым. — Но он разобьется вдребезги при первом же столкновении с реальностью. Уэсуги сделал шаг к столу, опираясь на него костяшками пальцев. — Ты забываешь фундаментальный фактор. Они не хотят учиться. Вообще. И уж тем более они не станут тратить свои мизерные крохи терпения на то, чтобы учить друг друга. Зачем им это? Им не нужно бороться за выживание, не нужно выгрызать себе стипендии. У них за спиной бездонный кошелек Маруо-сана. Каждое слово Футаро падало, как свинцовая капля, пробивая брешь в энтузиазме Мамору. — Пока мы не завоюем их доверие, — продолжил Уэсуги, понизив голос до жесткого шепота, — пока не докажем свою компетентность и не заставим их уважать нас как репетиторов, они не сделают ни единого шага навстречу. Сначала — безоговорочный авторитет. И только потом — делегирование. Мамору открыл рот. Слова протеста уже вертелись на языке, готовые сорваться, но внезапно застряли в пересохшем горле. Холодная волна осознания прокатилась по спине. Прагматик внутри него, тот самый, что всегда опирался на сухие цифры и факты, понимал: Уэсуги чертовски, безжалостно прав. Мамору опустил взгляд. На подушечках его пальцев въелись остатки синих чернил. Он с силой потер их друг о друга, пытаясь стереть въевшуюся краску, и тяжело, прерывисто вздохнул. Напряжение покинуло его тело, уступив место тягучей усталости. Битва еще даже не началась, а его главная стратегия уже пала. Тягучие тридцать минут капали, словно густая смола, прежде чем огромное пространство гостиной неохотно приняло своих обитательниц. Воздух мгновенно потяжелел, пропитавшись сложным коктейлем из ароматов дорогих цветочных шампуней, закипающего раздражения и вязкой, почти осязаемой лени. Ичика, едва добравшись до своего места, издала театральный, полный мировой скорби вздох. Она скрестила руки на прохладной поверхности массивного стеклянного стола и с наслаждением опустила на них щеку. Её веки тут же смежились, отсекая от себя реальность, а дыхание выровнялось. Ицуки и Нино, словно подчиняясь невидимому магнитному полю, отталкивающему их от импровизированной «кафедры», заняли места на максимальном удалении. Нино брезгливо одернула подол юбки, всем своим видом демонстрируя, что ее присутствие здесь — не более чем нелепая случайность, в то время как Ицуки выстроила перед собой глухую баррикаду из пеналов и толстых учебников. Среди этого безмолвного саботажа Мамору уловил едва слышный шорох носков по татами. На пороге замерла Мику. Её пальцы нервно теребили провод от неизменных наушников, покоящихся на шее. Секунду она сканировала комнату из-под опущенной челки. Стул по правую руку от Мамору пустовал, приглашающе зияя в пространстве. Он инстинктивно подался вперед, но Мику, чьи плечи едва заметно напряглись, сделала резкий крюк. Она целенаправленно обогнула его, словно зараженную зону, и бесшумно опустилась на стул рядом с Нино. В этом избегающем маневре читался панический страх: она ни за что не собиралась давать спящей, казалось бы, Ичике ни малейшего повода для новой порции ядовитых подколов об ее уязвимой «влюбленности». Футаро начал урок без прелюдий. Его голос, лишенный любых эмоциональных обертонов, застучал по комнате с методичной, иссушающей неотвратимостью метронома. Синий маркер с мерзким скрипом вгрызался в белизну доски, выстраивая бесконечные, многоэтажные башни из цифр и символов. Пока Уэсуги методично выводил на глянцевой поверхности комплексные вычисления, наподобие int_{a}^{b} f(x) dx, Мамору честно пытался удержать фокус. Он хмурился, впиваясь взглядом в доску, но строгий математический порядок на глазах рассыпался, превращаясь в бессмысленную абстракцию. Виски начало ломить от напряжения. В горле засел горький ком ироничного осознания: если его гениальная «теория осколков» и план взаимопомощи когда-нибудь обретут плоть, ему, Мамору, придется проглотить собственную гордость. Ему придется сесть рядом с сопящей на столе Ичикой и, краснея от унижения, умолять ее разжевать ему базовые принципы алгебры. Короткий, резкий импульс в правом кармане джинсов вырвал его из этих мрачных перспектив. Мамору замер, скосив глаза на Уэсуги — тот был поглощен расчетами, стоя спиной к столу. Медленно, контролируя каждый миллиметр движения, Мамору опустил руку под столешницу и извлек потеплевший прямоугольник смартфона. В полумраке под стеклом ярко вспыхнул экран. > Уведомление от Instagram > Мику: «Сказал ему о своем плане?» Сердце пропустило удар. Мамору бросил быстрый, осторожный взгляд поверх телефона. Мику сидела, сгорбившись над тетрадью. Её голова была низко опущена, пряди волос полностью скрывали лицо, а рука с карандашом лихорадочно вычерчивала параболу, которую Футаро еще даже не начинал объяснять. Она делала вид, что полностью поглощена графиком, но напряженная линия ее шеи выдавала ее с головой. Вернув взгляд к экрану, он быстро заскользил большими пальцами по виртуальной клавиатуре. > «Сказал. Он всё стер. Говорит, что вы...» Внезапно воздух вокруг него стал ледяным. Запах дешевого стирального порошка, исходивший от поношенной рубашки, ударил в ноздри за долю секунды до того, как на светящийся экран легла глухая тень. Мамору даже не успел дернуться. Длинные, цепкие пальцы Уэсуги коршуном рухнули вниз, безжалостно выхватывая аппарат прямо из его ослабевшей хватки. — На уроке никаких средств связи, Ари, — голос Футаро резал пространство не хуже хирургического скальпеля. Ни грамма злости, лишь абсолютный, замораживающий контроль. Он сделал два шага к центру стола и с глухим пластиковым стуком опустил гаджет на стекло — экраном вниз. — Это правило, — добавил Уэсуги, поправляя съехавшие на переносицу очки, — в равной степени касается и репетиторов. Тяжелая, сонная тишина гостиной мгновенно разбилась вдребезги. Нино пренебрежительно фыркнула, не скрывая торжествующей ухмылки. Ичика, еще секунду назад казавшаяся погруженной в глубокий сон, приоткрыла один глаз. В ее зрачке плясали искры неприкрытого ехидства, когда она наблюдала за тем, как густой, позорный румянец заливает шею и щеки Мамору, заставляя его гореть. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки под столом. Единственное, за что цеплялось его колотящееся сердце — это характерный, едва слышный щелчок блокировки, раздавшийся за мгновение до того, как телефон коснулся стола. Уэсуги мог забрать устройство, мог унизить его перед сестрами, но он не увидел имени адресата, оставив их маленькую, хрупкую тайну нераскрытой. Урок математики высасывал силы по капле, растянувшись, казалось, на целую вечность. Воздух в гостиной стал тяжелым, почти вязким от концентрации Уэсуги и глухого, безмолвного сопротивления его учениц. Когда Футаро наконец со стуком опустил маркер на подставку, белая поверхность доски была испещрена плотной вязью формул, графиков и внушительным списком домашних заданий, больше похожим на приговор. — На сегодня всё, — Футаро бросил быстрый взгляд на свои потертые наручные часы, возвращая их под манжет рубашки. Его голос прозвучал сухо, но в нем угадывалась нотка усталого удовлетворения. — Завтра после уроков приходите в школьной библиотеке. Гуманитарный блок. Он повернулся к напарнику, и его взгляд сквозь стекла очков стал подчеркнуто деловым. — Ари, это твоя смена. Подготовь материалы. Мамору лишь молча кивнул, чувствуя, как внутри зарождается неприятный холодок ответственности. Уэсуги методично сгреб свои записи, закинул на плечо портфель и, не прощаясь, покинул пентхаус. Как только щелчок дверного замка возвестил об уходе главного тирана, невидимая пружина, удерживавшая сестер на местах, лопнула. Полностью проигнорировав исписанную доску с заданиями, они начали разбегаться по своим комнатам с такой скоростью, словно прозвучала пожарная тревога. Ичика, потягиваясь на ходу, скрылась первой. Нино цокнула языком и удалилась, демонстративно закатив глаза. Лишь Ёцуба, чья энергия, казалось, никогда не иссякала, на мгновение задержалась в гостиной. С виноватой, но светлой улыбкой она аккуратно задвинула стулья под стеклянный стол, прежде чем упорхнуть вслед за остальными. Внезапно опустевшая гостиная показалась Мамору оглушительно тихой. Он подошел к столу и с облегчением сжал в руке свой «арестованный» телефон. Стекло аппарата неприятно холодило ладонь. Разблокировав экран, он навел камеру на доску и сделал снимок — единственное доказательство того, что этот урок вообще состоялся. В ту же секунду телефон в его руке коротко, требовательно завибрировал. Всплывающее окно уведомления перекрыло фотографию формул. > Мику: «Почему план провалился? Скинь домашку, пожалуйста». Мамору усмехнулся краешком губ. Даже сквозь сухой текст сообщения он явственно слышал ее тихий, чуть неуверенный голос и видел нахмуренные брови. Он открыл диалог, прикрепил свежую фотографию доски, где убористым почерком Уэсуги была расписана их математическая каторга на вечер, и быстро, пока решимость не покинула его, застучал по клавиатуре: > «Объясню всё завтра. Приходи в библиотеку пораньше». Нажав «Отправить», он засунул телефон глубоко в карман. План «А» с треском провалился, разбившись о суровую прагматичность Футаро. Значит, пришло время для плана «Б». И для его реализации ему нужен был союзник. Сладковато-пыльный, древесный аромат распадающейся целлюлозы, годами въедавшийся в корешки старых книг, действовал как медленное, обволакивающее успокоительное. Здесь, вдали от школьного гула, время текло иначе — густо и размеренно. На следующий день, едва пронзительная трель звонка с последнего урока растаяла в коридорах, Мамору уже сидел за их вчерашним, самым дальним столом, скрытым от посторонних глаз массивными дубовыми стеллажами. В косых лучах закатного солнца, пробивающихся сквозь высокие окна, неспешно танцевали золотистые пылинки. Тяжелая дверь приглушенно, протяжно скрипнула, нарушая библиотечную дремоту. Между ровными рядами книг, словно тень, скользящая по корешкам, показалась Мику. Она ступала почти бесшумно, перенося вес с пятки на носок, и привычно прятала лицо за плотной завесой спадающей на глаза челки. Её плечи были чуть сгорблены, выдавая внутреннее напряжение, а пальцы до побеления костяшек сжимали жестяную баночку. Мамору невольно прищурился, выхватывая взглядом детали. Глубокий, приглушенно-зеленый цвет металла. Холодная матча. В груди неприятно потянуло — фантомный укол совести за нелепый промах с кричаще-оранжевой, приторно-сладкой «Фантой» больно кольнул память. Он мысленно вбил в подкорку новое, железное правило: «Никакой газировки. Только спокойная, чуть терпкая матча. Запомнить и не перепутать». Мику подошла и почти беззвучно опустилась на стул напротив. Она поставила баночку на испещренную мелкими царапинами деревянную столешницу. Из-за разницы температур матовый металл мгновенно покрылся бисером ледяного конденсата; одна крупная капля сорвалась вниз, прочертив влажную дорожку, и впиталась в стол. — Так что сказал Уэсуги? — её голос прозвучал едва громче шелеста переворачиваемой страницы, но в этой тишине вопрос прозвучал отчетливо. Тонкие пальцы потянулись к алюминиевому ключу на крышке. Раздался резкий, короткий щелчок, выпустивший наружу облачко прохладного пара. — Сказал, что я бегу впереди паровоза, — Мамору тяжело выдохнул, словно вместе с воздухом выпускал накопившееся разочарование. Он откинулся на жесткую спинку стула; дерево протестующе скрипнуло. Его взгляд скользнул по лицу Мику, пытаясь уловить реакцию. — Он считает, что вы категорически не готовы учить друг друга. По одной простой причине: у вас нет мотивации. Вы не хотите учиться, а мы… мы еще не доказали вам, что нас вообще стоит слушать. Уэсуги уверен, что сначала нужен безоговорочный авторитет. Что доверие — это ресурс, который нужно заслужить. Мику замерла, так и не сделав глотка. Отражение флуоресцентной лампы блестело на влажной поверхности стола. Слово «доверие» эхом прокатилось в её сознании, резонируя с чем-то глубоко внутри. Она медленно подняла голову и посмотрела на него из-под челки. В этот момент душный воздух библиотеки исчез. Кожа внезапно вспомнила пронизывающий холод ветра в парке, жесткие деревянные рейки скамейки и то, как этот холод мгновенно отступил, стоило тяжелой, пахнущей мужским парфюмом и улицей ветровке лечь на её дрожащие плечи. На языке фантомно вспыхнул острый, кисло-сладкий вкус барбарисовой конфеты — маленькой, но такой важной награды за её первый настоящий хотя немой правильный ответ. А затем память подкинула самую яркую, обжигающую деталь: его опущенный взгляд. То, как осторожно, почти благоговейно, он снял с её туфли, намеренно отвернувшись, чтобы не смущать её, не позволив себе ни единого лишнего, оценивающего взгляда. Это был не поступок нанятого надзирателя. Это был поступок человека, который видел в ней не проблему, а живую девушку. В груди Мику стало горячо и тесно. Воздух застрял в горле. Ей безумно захотелось разрушить эту возведенную Уэсуги стену прагматизма. Она хотела податься вперед, накрыть его руку своей и сказать: «Но я тебе верю». Хотела произнести вслух, чтобы он услышал: «Ты уже доказал, что можешь нас учить. Ты доказал это». Её губы чуть дрогнули, приоткрываясь. Она сделала короткий, судорожный вдох, собирая по крупицам свою смелость. Первое слово уже трепетало на кончике языка, готовое сорваться в тишину и изменить всё... И в этот самый миг хрупкая, звенящая от напряжения атмосфера разлетелась вдребезги. Тишину старой библиотеки разорвал оглушительный, почти пушечный грохот с размаху распахнувшейся двери, с силой ударившейся об ограничитель. — Так точно, капитан Ари! — звонкий, пульсирующий бьющей через край энергией голос разрезал сонную библиотечную тишину, словно солнечный луч, внезапно пробивший тяжелую бархатную портьеру. Из-за массивного дубового стеллажа, от которого густо пахло старой мастикой и книжной пылью, стремительно вынырнула Ёцуба. Воздух вокруг неё, казалось, завибрировал. Её неизменная изумрудно-зеленая лента, повязанная на манер кроличьих ушек, задорно подпрыгивала в такт каждому её пружинистому шагу, ловя золотистые пылинки в косых лучах заходящего солнца. Спустя мгновение она уже стояла у их стола, вытянувшись по струнке до такой степени, что ткань школьной формы угрожающе натянулась на плечах. Резким, утрированно-четким движением она приложила ладонь к виску, отдавая идеальный шуточный воинский салют. — По прямым приказам безжалостного генерала Футаро прибыла исполнить свой священный долг! К немедленному штурму исторического бастиона готова! Мамору вздрогнул, на долю секунды опешив от этой внезапной звуковой волны. Спина рефлекторно напряглась, пальцы вцепились в шероховатый край столешницы. Но едва его мозг обработал абсурдность ситуации и искрящийся смехом взгляд голубых глаз Ёцубы, напряжение лопнуло, как перетянутая гитарная струна. Его лицо, до этого хранившее печать усталой, взрослой серьезности, расплылось в широкой, совершенно безоружной улыбке. Он резко поднялся на ноги. Деревянный стул с громким скрипом отъехал назад. Мамору намеренно выпрямил свою вечно сутулую, сгорбленную над бесконечными тетрадями спину, расправил плечи и, до боли прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не расхохотаться в голос, ответил ей таким же подчеркнуто строгим, уставным салютом. — Вольно, рядовая Ёцуба! — скомандовал он, придав голосу комичную, басистую хрипотцу заправского сержанта. — Немедленно занять боевую позицию за партой! Ёцуба не выдержала первой. Её заливистый, раскатистый смех рассыпался по читальному залу, отскакивая от плотных рядов книг. Она с размаху плюхнулась на свободный стул по левую руку от Мику. Мамору, уже не сдерживаясь, рассмеялся в ответ, тяжело опускаясь на свое место. За какие-то жалкие секунды густая, пропитанная невысказанными словами и напряжением атмосфера за столом кардинально изменилась, наполнившись невероятной легкостью и теплом. Мику неподвижно наблюдала за этой сценой. Её пальцы побелели, сжимая жестяную банку с матчей так сильно, что тонкий металл чуть заметно прогнулся под подушечками. Конденсат ледяными иглами впивался в кожу, но она этого почти не чувствовала. Где-то глубоко, под солнечным сплетением, зародился неприятный, колючий холодок, быстро расползающийся по ребрам. Это было похоже на крошечный осколок льда, застрявший прямо в легких. Он так легко смеялся с её сестрой. Так открыто. Так абсолютно беззаботно. Без неловких пауз, без осторожных взглядов, без той густой, сковывающей язык немоты, которая вечно висела между ним и самой Мику. Ёцубе потребовалось ровно три секунды, чтобы разрушить его броню и заставить глаза светиться. Мику судорожно сглотнула, чувствуя, как горло сводит спазм. Она заставила себя сделать медленный, контролируемый вдох, втягивая носом сухой бумажный воздух, чтобы протолкнуть этот внезапный, жалкий укол ревности как можно глубже, туда, где он не сможет её выдать. «Прекрати. Это же Ёцуба, — мысленно хлестнула она себя, опуская потяжелевший взгляд на запотевшую банку. — С ней всем и всегда легко. Она — солнце. А ты просто прячешься в тени». Пока Мику боролась с собственными мыслями, Мамору деловито закатал рукава рубашки. Его взгляд скользнул по внушительной стопке тяжелых академических справочников, которые он принес с собой. Вместо того чтобы открыть верхний, он вдруг уперся в них ладонью и с глухим, протяжным шорохом, прозвучавшим как вызов самой системе Уэсуги, отодвинул всю стопку на самый край стола. Он даже не стал расстегивать молнию своего пенала. Мамору подался вперед, опираясь локтями о столешницу. Расстояние между ним и девушками сократилось. Он перевел взгляд с сияющей Ёцубы на притихшую Мику, задерживаясь на последней чуть дольше, словно пытался заглянуть за плотную завесу её челки. — Никаких конспектов сегодня, — произнес он. Его голос утратил шутливые нотки, став обволакивающим, мягким, но в нем зазвенели глубокие интонации, свойственные людям, собирающимся открыть тайну. — Забудьте про сухие параграфы и скучные тесты. Выбросьте их из головы на ближайшие полчаса. Представьте себе Японию шестнадцатого века. Он сделал крошечную, выверенную паузу, позволяя тишине библиотеки сгуститься вокруг них. — Страна не просто разделена — она разорвана на кровоточащие куски, — Мамору плавно жестикулировал, словно рисуя в воздухе невидимую, охваченную огнем карту. — Каждый даймё сидит за неприступными стенами своего замка, окруженный рвами и тысячами самураев, и абсолютно уверен, что именно он — центр мироздания. Везде паранойя. Брат идет на брата, вассалы с улыбкой всаживают ножи в спины своим господам. И вот, посреди этого бесконечного, кровавого хаоса, на арену выходит один человек. Ода Нобунага... Слова полились из него рекой. Мамору не диктовал факты — он ткал саму реальность. Без единого принуждения к зубрежке, без занудных перечислений дат, он рисовал картину ночных засад, когда доспехи лязгают в густом утреннем тумане. Он рассказывал о коварных предательствах, рождающихся в полумраке чайных комнат, и о тактических многоходовках, от которых перехватывало дыхание. Его глаза горели, голос то падал до напряженного, зловещего шепота, то набирал силу, словно он пересказывал сюжет первоклассного триллера, финал которого зависел от его слушательниц. Ёцуба замерла. Она сидела, приоткрыв рот, полностью забыв про свою показную гиперактивность; в её расширенных глазах отражалось пламя горящих замков эпохи Сэнгоку. А Мику... Мику медленно разжала онемевшие пальцы, выпуская ледяную банку с матчей. Ревность, смущение, внутренние барьеры — всё это рассыпалось в мелкую пыль под магнетизмом его голоса. Она сама не заметила, как подалась вперед, ловя каждое слово, каждое движение его рук, боясь моргнуть и пропустить хоть деталь. В этот момент крошечная аудитория из двух человек была заворожена окончательно и бесповоротно. Процесс обучения — настоящий, живой процесс, а вместе с ним и закладка первого камня в фундамент того самого хрупкого, отчаянно необходимого доверия, официально начался.