Глава 3

Чернила на тонком металлическом шарике ручки давно превратились в сухую, бесполезную корку. Мамору с механическим, почти гипнотическим упорством перекатывал гладкий пластиковый корпус между костяшками пальцев: туда-сюда, туда-сюда. Еле слышный шорох трения был единственным, что нарушало густую, вязкую тишину комнаты. За тонкой бамбуковой ширмой — хрупкой, иллюзорной границей, отделявшей его микроскопическое убежище от чужих владений, — скрывалась Нино. Её присутствие не нуждалось в звуках. Воздух казался тяжелым, перенасыщенным её фирменным ванильным парфюмом. Этот сладкий, почти приторный аромат оседал на корне языка, проникал в легкие с каждым вдохом и раздражал нервные окончания своей удушливой, повсеместной неотвратимостью. Под светом настольной лампы, слепящим глаза резким желтоватым гало, лежал растерзанный учебник по алгебре. Ровные ряды интегралов и ощетинившиеся тригонометрические функции извивались на безупречно белой бумаге. Для Мамору они выглядели не как инструменты познания, а как издевательские иероглифы древней, безжалостной цивилизации, чья единственная цель — продемонстрировать его ничтожность. Его мозг, чётко откалиброванный под строгую логику программного кода и нерушимые конструкции английской грамматики, бился о математические формулы, как ослепшая птица о стекло. Абстрактный хаос наотрез отказывался складываться в систему. Виски пульсировали тупой, нарастающей болью. На краю стола, маняще поблескивая черным стеклом, лежал смартфон. Одно движение. Одна фотография. Камера захватит этот кошмар, алгоритмы обработают данные, и через секунду на экране появится подробное, пошаговое решение. Мышцы предплечья непроизвольно напряглись, пальцы сами собой потянулись к холодной глади экрана. Искушение было почти физически осязаемым — оно тянуло к себе, обещая мгновенное избавление от этой изматывающей пытки. «Нет». Пальцы замерли в миллиметре от стекла. Внутренний взор отчетливо нарисовал колючий, тяжелый взгляд Уэсуги. «Он поймет. Он всегда чувствует, когда я иду по легкому пути, словно чует запах лжи». Челюсти сжались так сильно, что скрипнули зубы. Гордость, смешанная с горьким осадком собственного бессилия, заставила Мамору резко одернуть руку. Он не доставит репетитору такого удовольствия. Взгляд скользнул в сторону, зацепившись за матовую пластиковую папку с результатами последних тестов. На верхнем листе небрежным, летящим почерком значилось: «Теория осколков». Ичика. Мамору вспомнил её черновики, случайно попавшиеся ему на глаза несколькими днями ранее. Хаотичные, размашистые вычисления, обрывающиеся на середине, но неизменно ведущие к безошибочному ответу. Эти небрежные каракули кричали о том, что её мозг способен щелкать многоуровневые уравнения как высохшие орехи. Если бы она только соизволила вынырнуть из своей вечной полудремы и включить его. Осознание этой впустую растраченной гениальности на фоне его собственных мучений оставляло на губах привкус желчи. Сдавшись перед очередной формулой, Мамору всё-таки разблокировал телефон, но открыл не поисковик, а диалог с Мику. Большой палец быстро застучал по виртуальной клавиатуре: «Спишь? У меня тут интегралы отказываются интегрироваться. Не поможешь?» Зеленый пузырек сообщения улетел в цифровую пустоту сети. Мамору откинулся на спинку скрипнувшего стула и уставился на мерцающий дисплей. Прошла минута. Затем вторая. Цифры на электронных часах в верхнем углу неумолимо сменяли друг друга, отмеряя пять долгих минут. Спасительного статуса «печатает...» так и не появилось. Под ребрами кольнуло — короткий, острый спазм пустоты и разочарования, заставивший дыхание на долю секунды сбиться. Он тут же мысленно возвел глухую стену, с профессиональной безжалостностью загоняя эту эмоцию на самое дно сознания. Глупо было надеяться. У Мику наверное и так хватало проблем с собственными заданиями, чтобы тратить драгоценное время на его академические катастрофы. Со свистом выдохнув воздух сквозь сжатые губы, Мамору резким движением захлопнул тетрадь. Хлопок картона о бумагу прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Он машинально сунул ручку за ухо — холодный пластик привычно коснулся кожи — и, отодвинув стул, вышел вон из этой ванильной духоты. В коридоре было прохладнее; тени здесь лежали гуще, скрадывая углы. Едва сделав пару шагов по скрипучим половицам, он чуть не налетел на Ицуки. Она бесшумно двигалась в сторону кухни, обеими руками вцепившись в пустую керамическую кружку, словно та была её единственным щитом от внешнего мира. Заметив его, она вздрогнула. Её плечи инстинктивно подобрались, пальцы побелели на ручке кружки, а в глазах мелькнула тень загнанной настороженности. Мамору не проронил ни слова. Он лишь скупо, тяжело кивнул, признавая её присутствие, и, обогнув девушку, направился дальше. Его шаги ритмичным эхом отдавались в полумраке коридора, уводя его к массивной закрытой двери в самом конце. Мамору занес руку. Костяшки пальцев коснулись прохладного, чуть шершавого дерева. Три коротких, сухих стука эхом разнеслись по полумраку коридора. Тишина, повисшая в воздухе, продлилась недолго. Пространство за глухой створкой внезапно разорвалось какофонией звуков: сначала раздался глухой, отдавшийся слабой вибрацией в половицах грохот — словно рухнуло что-то массивное, — затем последовал шорох осыпающихся предметов и сдавленное, сквозь зубы процеженное чертыхание, в котором смешались боль и досада. Щелкнул металлический язычок замка. Дверь приоткрылась, выпустив в прохладный коридор волну спертого, теплого воздуха, густо приправленного ароматом цветочного кондиционера для белья и сладковатой пудры. Ичика выскользнула в узкую щель, двигаясь с гибкостью проснувшейся кошки, и попыталась ловким движением бедра захлопнуть створку у себя за спиной. Но она опоздала. Доли секунды оказалось достаточно, чтобы сетчатка Мамору зафиксировала эпическую картину катастрофы. Внутри царил абсолютный, первозданный хаос, словно в центре обустроенной гардеробной детонировал фугас. С позолоченного рожка люстры, меланхолично покачиваясь, свисала шелковая блузка; путь к едва пропускающему свет окну перекрывали угрожающе накренившиеся зиккураты из глянцевых журналов, а сам пол перестал существовать, скрывшись под плотным, многослойным ковром из скомканных вещей, чулок и разбросанной косметики. Однако осознание масштабов этого бедствия мгновенно стерлось, стоило его взгляду сфокусироваться на самой Ичике. На ней была надета лишь безразмерная, выцветшая мужская футболка из тонкого хлопка. Ткань на плечах висела мешком, а неровный подол едва достигал середины бедра, балансируя на грани приличий. Её ноги — длинные, безупречно стройные, с гладкой кожей, мягко мерцающей в тусклом свете коридорных бра, — были абсолютно, пугающе открыты. Дыхание Мамору на секунду застряло в горле. В груди стало тесно. Кадык дернулся — он судорожно, с громким щелчком сглотнул внезапно пересохшую слюну и резким движением задрал подбородок вверх. Его взгляд намертво вцепился в микроскопическую трещину на потолочном плинтусе. Мозг лихорадочно выстраивал защитные барьеры, отчаянно цепляясь за слабую надежду, что под этой растянутой тряпкой скрываются хотя бы самые короткие, невидимые глазу шорты. Жар медленно полз по шее к ушам. — О, Мамо-кун, — голос Ичики прозвучал хрипловато со сна, но с той тягучей, бархатистой интонацией, которую она умела включать по щелчку пальцев. Краем глаза он заметил, как она сладко зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и небрежно потерла кулаком полузакрытый глаз. — Какими судьбами? — в её тоне сквозила ленивая насмешка. — Решил заглянуть на огонек к старшей сестренке? — Математика, — слово вырвалось из горла Мамору глухо, словно он проталкивал его сквозь наждачную бумагу. Он заставил себя опустить голову, строго фиксируя зрительный контакт на уровне её лица. Ни миллиметром ниже ключиц. Внутренняя борьба отразилась в жесткой линии его сжатых челюстей. — Я в тупике. А твои последние тесты... — он запнулся, чувствуя вкус уязвленной гордости, но заставил себя продолжить: — Твои черновики показывают, что ты в этом разбираешься. Поможешь? Ичика медленно, словно наслаждаясь произведенным эффектом, прислонилась спиной к дверному косяку и скрестила руки под грудью. Хлопковая ткань футболки предательски натянулась, безжалостно очерчивая мягкие, тяжелые изгибы её фигуры. В полуприкрытых глазах девушки заплясали опасные, лукавые искорки — она прекрасно читала его напряжение, каждую скованную мышцу его тела. — Услуга за услугу, Капитан, — промурлыкала она, и это обращение прозвучало как вызов. Она склонила голову набок, отчего прядь волос соскользнула на плечо. — Я помогу тебе с этими скучными цифрами, а ты... — Ичика сделала многозначительную паузу и, не меняя позы, коротко кивнула себе за спину, на закрытую дверь. — Поможешь мне разобраться с этим маленьким творческим беспорядком. Холодная логика, на мгновение вытесненная смущением, сработала как спасательный круг. Мамору прерывисто выдохнул, фыркнул, и румянец начал сходить с его скул. Привычная маска собранности вернулась на место. — Твой «маленький творческий беспорядок», — он выделил последние слова ледяной иронией, — требует вызова бригады ликвидаторов с бульдозером и костюмами химзащиты. Уэсуги будет здесь через пятнадцать минут. Мы физически не успеем даже расчистить тропу к твоему столу. Ичика картинно надула губы. Тонкая морщинка пролегла между её бровями — она изображала глубокий мыслительный процесс, хотя в глазах всё еще плясали смешинки. — М-м-м... Логично, — протянула она, постукивая указательным пальцем по подбородку. Внезапно её лицо просияло хищным торжеством. — Тогда... ты просто останешься мне должен. Зайдешь убраться потом. Договорились? Капкан захлопнулся. Мамору взвесил на чашах весов свою ненависть к интегралам и перспективу разгребать горы её белья. Интегралы пугали больше. — По рукам, — обреченно вздохнул он, чувствуя, как расписывается в собственном бессилии. Услышав это, Ичика ослепительно, искренне улыбнулась. В одно плавное движение она отстранилась от косяка, распахнула дверь настежь и, словно эксцентричная хозяйка элитного, но обанкротившегося салона, сделала широкий приглашающий жест рукой: — Добро пожаловать в мою скромную обитель. Постарайся ни на что не наступить. Особенно на то, что может укусить. Воздух в спальне Ичики обладал почти осязаемой, вязкой плотностью. Это был совершенно иной микроклимат, пропитанный сложным, дезориентирующим коктейлем запахов: тяжелая, сладко-дурманящая база её любимого цветочного парфюма наслаивалась на химическую терпкость лака для волос, а где-то на периферии обоняния слабо пульсировал горьковатый аромат недавно сваренного, но уже остывающего кофе. Мамору замер на пороге, напряженно оценивая траекторию движения. Его носок завис в дюйме от жемчужно-белой шелковой блузки, небрежной лужей растекшейся по ворсу ковра. Одно неосторожное движение — и хрупкая ткань непоправимо помнется. — Может... пойдем на кухню? — слова вырвались с легкой, предательской хрипотцой. Его взгляд лихорадочно скользил по завалам одежды, отчаянно ища спасительную точку опоры. — Там хотя бы большой стол. И... светлее. Вместо ответа Ичика плавно, не отрывая от него пристального взгляда, толкнула створку двери. Щелк. Короткий, резкий лязг поворачиваемой металлической щеколды ударил по натянутым нервам Мамору, словно тревожный набат. Путь к отступлению был официально отрезан. — Ни за что, — её голос звучал расслабленно, контрастируя с его нарастающей внутренней паникой. — Стоит нам там устроиться, как Нино начнет с остервенением греметь своими кастрюлями, а Ицуки обязательно придет жевать что-нибудь хрустящее прямо над ухом. Нам будут мешать. Присаживайся. Единственным островком безопасности в этом море эстетического бедствия оставалась широкая, утопающая в смятых одеялах кровать. Чувствуя, как деревенеют мышцы спины — словно сапер, идущий по заминированному полю, — Мамору сделал несколько выверенных шагов и опустился на самый край. Матрас оказался катастрофически, пугающе мягким. Он мгновенно просел, грозя поглотить его целиком. Здесь, в эпицентре личного пространства Ичики, аромат её кожи и духов въелся в каждую нитку постельного белья. От этой ванильно-цветочной сладости начало слегка покалывать в висках. Пульс ускорился, отдаваясь глухими, ритмичными ударами в горле. Мамору до боли сжал кулаки, впиваясь короткими ногтями в ладони. «Она твоя ученица. И старшая сестра Мику. Соберись, гормональный идиот, или вылетишь отсюда с позором», — мысленная пощечина была безжалостной, но необходимой, чтобы разогнать дурман, застилающий рациональную часть мозга. — Дай мне буквально минутку, — внезапно бросила Ичика и, круто развернувшись, скрылась за матовой стеклянной дверью смежной ванной комнаты. Тотчас зашумела вода, разбивая тяжелую тишину спальни. По ту сторону тонкой перегородки Ичика склонилась над фаянсовой раковиной, судорожно плеская в лицо ледяную воду. Острые капли стекали по подбородку, впитываясь в выцветший ворот мужской футболки. Она подняла потемневший взгляд на свое отражение в зеркале, безжалостно подсвеченном резкой люминесцентной лампой. «Господи, я выгляжу как восставший труп после трехдневной съемочной смены», — с глухой досадой подумала она. Пальцы торопливо и жестко прошлись сквозь спутанные волосы, пытаясь усмирить непослушные пряди. Девушка, привыкшая беззаботно блистать перед десятками безжалостных фотообъективов, чья улыбка легко продавала глянцевые тиражи, вдруг ощутила холодный, колючий укол смущения. И перед кем? Перед этим вечно сутулящимся парнем, чьим главным оружием была лишь потрепанная тетрадка с формулами. Это внезапное, неконтролируемое чувство уязвимости злило её своей абсолютной нелогичностью. Спустя пару минут щеколда ванной сухо щелкнула. Ичика вернулась в полумрак комнаты. Холодная вода сотворила маленькое чудо — кожа на скулах приобрела свежий, розоватый оттенок, а во взгляде вернулась привычная, хищная искра. Не теряя ни секунды, она подошла к кровати и с размаху плюхнулась рядом с Мамору. Слишком рядом. Вплотную. Податливый матрас жалобно скрипнул пружинами и глубоко прогнулся под её весом, образуя опасную воронку. Законы физики сработали безотказно: Мамору, потеряв хрупкое равновесие, невольно соскользнул по наклонной плоскости прямо к ней. Плотная ткань его брюк на мгновение соприкоснулась с обнаженной, излучающей живое тепло кожей её бедра. Воздух в легких мгновенно закончился. — Знаешь, Мамо-кун... — Ичика чуть склонилась к нему. Её дыхание, пахнущее мятной зубной пастой, едва ощутимо скользнуло по его напряженной щеке, а бархатистый голос упал до низкого, вибрирующего шепота. — Моя дверь всегда для тебя открыта. Заходи... в любое время. Кончики ушей Мамору вспыхнули так, словно к ним приложили раскаленный докрасна металл. Жар мгновенно прилил к лицу, но природное упрямство и инстинкт самосохранения оказались сильнее биологии. Резким, почти агрессивным движением он раскрыл свой учебник и с глухим хлопком опустил его прямо на простыню между ними. Картонная обложка жестко врезалась в складки ткани, воздвигая непреодолимую, хотя и иллюзорную, границу. — Тетрадь, — его голос прозвучал сухо, по-учительски безапелляционно, разбивая повисшее напряжение вдребезги. — Где твоя тетрадь, Ичика? Нам нужен твой черновик, а не разговоры. — Ой, где-то здесь, — Ичика небрежно взмахнула рукой в воздухе, словно отгоняя назойливую муху, и лениво потянулась к бесформенному текстильному кургану, возвышающемуся в изножье кровати. — Помоги найти. Розовая обложка. Мамору шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Он подавил тяжелый выдох и с осторожностью минера принялся перебирать ткань. Его пальцы натыкались на плотный, грубый деним джинсов, скользили по прохладному, струящемуся шелку юбок, утопали в ворсе объемных свитеров. Каждая вещь была пропитана её запахом — терпкой сладостью ванили и чем-то неуловимо пудровым. Он заставлял себя фокусировать взгляд исключительно на поиске неоново-розового картона, мысленно выстраивая вокруг себя глухую стену отчуждения. Но стена дала трещину, когда подушечки его пальцев зацепились за нечто совершенно невесомое. Рефлекторно, не успев осознать происходящее, он потянул вещь на себя, высвобождая её из плена плотной ткани. В следующее мгновение секундная стрелка замерла, увязнув в густом воздухе. Мамору обнаружил, что держит двумя пальцами, словно лабораторным пинцетом, нечто эфемерное. Это был клочок белоснежного, полупрозрачного кружева. Площадь ткани в этом анатомическом шедевре стремилась к абсолютному нулю, оставляя место лишь для тончайших шелковых тесемок, способных порваться от слишком резкого вдоха. Это был даже не минимализм одежды — это была материализованная, неприкрытая провокация, кричащая о своей истинной функции. Кровь мгновенно ударила в голову, отдаваясь глухим, ритмичным гулом в барабанных перепонках. Жар затопил шею, скулы и лоб, словно его окунули в чан с раскаленной лавой. Зрачки расширились до предела, судорожно пытаясь обработать визуальную информацию, которая никак не укладывалась в его привычную картину мира. Инстинкт самосохранения вопил о необходимости немедленно отбросить этот обжигающий кусок шелка, словно ядовитую сколопендру, но нейронные связи оборвались. Мышцы предплечья сковал глухой паралич. Краем глаза Ичика уловила его монументальный ступор. Она чуть склонила голову, прослеживая траекторию его остекленевшего взгляда. — О! — вырвалось у неё. Лицо девушки озарилось вспышкой искренней, совершенно обезоруживающей и бесстыдной радости. Одним кошачьим, неуловимо быстрым движением она подалась вперед и выхватила невесомое кружево из его онемевших пальцев. — Мамо-кун, да ты просто мой спаситель! Я перевернула всё вверх дном, искала их два дня! — Э-это... — голосовые связки Мамору отказались функционировать, выдав лишь сдавленный, жалкий сип. Кадык дернулся — он судорожно проглотил ком, царапающий пересохшее горло. Пальцы, лишенные своей опасной ноши, сжались в кулаки. — Ичика, это же... это вообще с точки зрения физики законно? Оно же... ну, как в этом вообще может быть удобно? Комната наполнилась её смехом — звонким, раскатистым, вибрирующим где-то глубоко в груди. Ни тени смущения, ни намека на неловкость. — Никогда не суди книгу по обложке, Капитан, — её губы изогнулись в лукавой, многообещающей полуулыбке. — Иногда то, что на первый взгляд кажется орудием пыток, в итоге сидит лучше всего, становясь твоей второй кожей. Не дав ему времени на осмысление этой двусмысленной фразы, Ичика беззаботно зашвырнула провокационный элемент гардероба в полуоткрытый ящик тумбочки. Оттуда же, словно по волшебству, она выудила ту самую розовую тетрадь. — Нашла! — она хлопнула узкой ладонью по обложке. — Ну, давай, показывай, что у тебя там устроило забастовку и не интегрируется. Мамору потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы заставить пульс замедлиться, насильно стереть с внутренней стороны век отпечатавшийся образ белого кружева и перенаправить кислород обратно в лобные доли мозга. Но стоило Ичике придвинуться ближе, касаясь плечом его напряженного плеча, и начать говорить, как мир вокруг изменился. В её объяснениях не было той академической сухости и заумной терминологии, которой так любил жонглировать Футаро. Она препарировала многоэтажные формулы с грацией хирурга, используя неожиданные, но пугающе точные бытовые ассоциации. Шариковая ручка в её длинных пальцах порхала над бумагой, вырисовывая забавные рожицы и хаотичные стрелочки на полях, которые чудесным образом связывали разрозненные переменные в единую систему. К своему абсолютному изумлению, Мамору осознал, что абстрактный хаос на бумаге начинает приобретать кристальную, железобетонную логику. «Теория осколков». Его догадка была не просто верна — она была неопровержима. Ичика скрывала за своей нарочитой ленью феноменальный, пластичный интеллект. Стук. Стук. Стук. Вибрация от трех резких, безжалостных ударов по дереву прокатилась по половицам, мгновенно стирая в пыль тот хрупкий, почти интимный вакуум понимания, что только что образовался между ними над исписанными страницами. Воздух в комнате, еще секунду назад казавшийся уютным и плотным от синхронизировавшихся мыслей, внезапно стал колючим. — Ичика! Живо вниз! — голос Уэсуги прозвучал приглушенно из-за толстой створки, но его тональность — резкая, вибрирующая от нетерпения и едва сдерживаемого педагогического раздражения — резанула по натянутым нервам не хуже хирургического скальпеля. Мамору дернулся, словно от удара током. Он судорожно, со свистом втянул в себя воздух, наполняя легкие до краев, точно ныряльщик, чудом вырвавшийся на поверхность из темной, удушливой глубины океана. Изношенные пружины матраса издали протяжный, протестующий скрежет, когда парень резко, теряя координацию, вскочил на ноги. Его пальцы с побелевшими костяшками мертвой хваткой вцепились в края розовой тетради, инстинктивно прижимая жесткий картон к груди — не как учебный материал, а как единственный доступный щит от парализующей, сладкой ауры этой спальни. — Спасибо, Ичика. Серьезно, — слова дались ему с трудом, царапая пересохшее горло, но уже на втором слоге его голос обрел привычную, суховатую твердость. Он остановился на крошечную долю секунды, бросив на нее взгляд сверху вниз. В неровном, теплом свете настольной лампы он уловил блеск её глаз и непослушную прядь волос, небрежно спадающую на лоб, за которой, как оказалось, скрывался пугающе острый, гибкий ум. — Ты — гений, — произнес он с почтительной, почти неохотной искренностью, признавая полное поражение своей гордости. И, не оставив ей ни миллисекунды на ответную реплику, Мамору развернулся. Он пулей вылетел в прохладный полумрак коридора, захлопнув за собой дверь с такой поспешностью, словно спасался от стремительно подступающего пожара. Сквозняк взметнул края брошенной на полу шелковой блузки. Он ни разу не обернулся. Ичика осталась сидеть на скомканных простынях, всё ещё хранивших неглубокую вмятину и остаточное тепло от его тела. Щелчок закрывшегося замка прозвучал как пистолетный выстрел, после чего на комнату обрушилась оглушительная, гудящая тишина, резонирующая в барабанных перепонках. Девушка медленно, со смаком выдохнула. На её губах всё ещё блуждала мягкая, теплая полуулыбка — сладкий след торжества от собственной интеллектуальной победы и забавной, смущенной реакции Мамору. Её взгляд, всё еще затуманенный остатками абстрактных математических формул, бесцельно и расслабленно скользил по матовой, безликой поверхности закрытой двери. Сладковатый, тяжелый аромат её собственного парфюма теперь смешивался с едва уловимым запахом чужого напряжения. Ичика издала тихий, довольный звук и сладко потянулась. Она закинула руки далеко за голову, прогибая спину, чувствуя, как с приятным хрустом расправляются затекшие позвонки и натягиваются мышцы плеч. Она неспешно собиралась с духом, чтобы наконец сползти с этой уютной кровати, пробраться сквозь эстетический хаос своей одежды и спуститься в гостиную к остальным. Но стоило ей опустить руки, как взгляд, повинуясь безжалостной физике, скользнул следом. Фокус автоматически сместился с вертикальной плоскости двери на её собственные колени. Воздух в комнате словно мгновенно кристаллизовался, превратившись в твердую субстанцию, царапающую легкие изнутри. Зрачки Ичики начали медленно, неотвратимо расширяться, пока не поглотили голубую радужку почти целиком, превращая глаза в два бездонных темных колодца абсолютной паники. Перед её застывшим взором предстали собственные, абсолютно обнаженные бедра. Гладкая кожа, едва прикрытая тенями комнаты, сиротливо и совершенно беззащитно выглядывала из-под безнадежно растянутого, несимметричного подола старой мужской футболки. Нервная система среагировала мгновенно и безжалостно. Температура тела совершила безумный скачок: сначала по рукам и ногам прокатилась волна ледяного, колючего холода, поднявшая на коже целый лес мурашек от внезапно осознанной наготы, а затем её накрыло цунами испепеляющего жара. Самодовольная улыбка, еще секунду назад казавшаяся приклеенной к губам, сползла с её лица жалко и уродливо, как плавящийся от прямого огня воск. Ей на смену пришел густой, пульсирующий, жгучий румянец. Кровь с глухим шумом прилила к голове, стремительно заливая багрянцем щеки, обжигая беззащитную шею и заставляя мучительно гореть кончики ушей. «Шорты...» — мысль ударила в черепную коробку тревожным набатом. — «Я ведь... так и не надела эти проклятые шорты перед тем, как открыть ему дверь». Пространство вокруг нее необратимо исказилось. Гравитация внезапно стала невыносимо тяжелой, вдавливая её в мягкий матрас. Мозг, только что блестяще и играючи препарировавший сложнейшие интегралы, теперь с мазохистской фотографической точностью воспроизводил хронику последних пятнадцати минут: то, как она, выгибаясь, прислонялась к дверному косяку в коридоре; как небрежно плюхнулась рядом с ним на кровать, заставив его по наклонной скатиться к ней вплотную; как сладко, с придыханием шептала ему на ухо и тянулась за злополучным кружевным бельем... Осознание масштабов собственной оплошности, понимание того, что именно Мамору видел всё это время и каким невыносимо пошлым, откровенным должен был казаться каждый её жест, ударило её под дых с сокрушительной силой стальной кувалды. Из легких вышибло остатки кислорода. Из перехваченного спазмом горла вырвался сдавленный, почти жалобный, совершенно не похожий на её обычный уверенный голос писк загнанного зверька. Потеряв точку опоры, Ичика рухнула лицом вперед, зарываясь прямо в скомканное, пропахшее цветочной пудрой одеяло. Она судорожно, до боли в побелевших суставах, вжала трясущиеся ладони в свои пылающие щеки. Под плотно зажмуренными веками плясали цветные круги, а в голове билась лишь одна отчаянная, болезненно-пульсирующая мысль — глухая мольба о том, чтобы половицы этой комнаты разверзлись и поглотили её целиком прямо сейчас. Главный зал необъятного пентхауса утопал в стерильном, мертвенно-бледном свете многоярусных хрустальных люстр. Пространство, лишенное привычного домашнего уюта, давило своей монументальностью. Воздух здесь казался вымороженным, пересушенным мощными кондиционерами, а длинный стол из толстого закаленного стекла походил на ледяную плиту, за которой вершилось правосудие. Атмосфера с пугающей точностью воспроизводила напряжение военного трибунала. Футаро Уэсуги, восседавший во главе этого прозрачного монолита, исполнял роль безжалостного, не знающего снисхождения верховного судьи. Единственным звуком, разрывавшим густую тишину, был мерзкий, царапающий скрип красного маркера. — Ицуки — в корне неверно. Базовая ошибка в понимании логарифмов, — голос Футаро звучал сухо, как треск рвущегося пергамента. Красная линия крест-накрест перечеркнула страницу, словно росчерк палача. — Мику. Формула для вычисления площади криволинейной трапеции выбрана правильно. Но… — он сделал паузу, от которой Мику инстинктивно вжала голову в плечи, — катастрофическая ошибка в финальных вычислениях. Минус на минус дает плюс, Мику. Неверно. Скрип повторился. Маркер методично, с садистской педантичностью уничтожал старания сестер, превращая исписанные листы в кровоточащие раны неоправдавшихся надежд. Наконец, Футаро отложил растерзанные работы и с тихим шорохом пододвинул к себе раскрытую тетрадь Мамору, куда тот аккуратно перенес хаотичные вычисления Ичики. Тишина в зале стала осязаемой, липкой. Мамору почувствовал, как пульс тяжелыми толчками отдается в висках. Он неотрывно следил за лицом репетитора. Футаро нахмурился. Глубокая складка пролегла между его бровями. Он склонился над страницей ниже, его зрачки лихорадочно бегали по строчкам, вчитываясь в нестандартные уравнения. Красный маркер замер в миллиметре от бумаги, готовый нанести смертельный удар, но так и не опустился. Секунды растянулись в минуты. Внезапно хмурое выражение на лице Уэсуги дрогнуло, уступая место искреннему, почти обезоруживающему удивлению. — Решение обрывается на самой середине, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнес он. Маркер с легким стуком опустился на стекло стола. — Но логика… она безупречна. Вы применили метод сокращения дробей, который не проходят в базовом курсе. Он громоздкий на первый взгляд, но здесь сработал идеально. — Футаро поднял глаза, встречаясь взглядом с парнем, а затем перевел его на старшую из сестер. — Ари, Ичика. Это наполовину правильный ответ. Хвалю. В груди Мамору тугой узел напряжения лопнул, окатив внутренности горячей волной облегчения. Он не смог сдержать легкой, победной улыбки — уголки его губ дрогнули, ломая привычную маску отстраненности. Он медленно повернул голову. Ичика сидела чуть поодаль. Подперев подбородок ладонью и лениво накручивая на палец розовую прядь, она смотрела прямо на него. В её полуприкрытых глазах плясали теплые, соучастные искры. Она ответила ему слабой, но удивительно искренней улыбкой, в которой читалось: «Я же говорила, Капитан». Этот мимолетный, почти интимный визуальный контакт, полный невысказанного взаимопонимания, пронзил пространство зала. И он не укрылся от внимательного, хищного взгляда Нино. Сидевшая напротив, она наблюдала за этой сценой с нарастающим чувством жгучей, кислотной ярости. Её изящные пальцы с идеальным маникюром сжались вокруг корпуса дорогой пластиковой ручки. Побелевшие костяшки выдавали колоссальное напряжение. Хрусь. Тонкий пластик жалобно скрипнул в абсолютной тишине, едва не треснув пополам. Внутри Нино бушевал ураган. Её идеальный план саботажа, тщательно выверенная стратегия по дискредитации этих самозванцев в глазах отца, трещал по всем швам. Эти двое — надменная старшая сестра и этот невыносимо упрямый парень — начали находить общий язык. Между ними протянулась невидимая, но прочная нить союза. Этот вирус подчинения нужно было выжечь каленым железом. Прямо сейчас. Нино глубоко вдохнула, наполняя легкие холодным воздухом, и её лицо мгновенно преобразилось. Гнев сменился маской искренней, неподдельной тревоги. Она резким, привлекающим внимание жестом отложила ручку, выхватила из кармана смартфон и, уставившись в темный экран, картинно, с придыханием ахнула. — Ёцуба! — её голос, усиленный акустикой огромного зала, прозвучал как выстрел стартового пистолета. Нино резко развернулась к сестре, её глаза были широко распахнуты в притворной панике. — Мне только что написала Эми из баскетбольного клуба! У них там катастрофа — кто-то из основного состава серьезно подвернул ногу на тренировке, а у них тренировочный матч! Они умоляют тебя срочно прийти на замену! Воздух вокруг Ёцубы мгновенно наэлектризовался. Рефлекс альтруизма, вшитый в её подкорку намертво, сработал быстрее, чем мозг успел проанализировать ситуацию. Её зрачки расширились. — Я должна им помочь! Уэсуги-сан, простите, это вопрос жизни и смерти! Ножки тяжелого стула с противным, режущим слух скрежетом проехались по дорогому паркету. Ёцуба вскочила, как ужаленная, оттолкнувшись от стола с такой силой, что хрусталь на люстрах тихо зазвенел. В следующее мгновение она пулей вылетела из зала, оставив после себя лишь завихрение воздуха, пахнущего цитрусовым шампунем. Футаро ошарашенно моргнул, его рот приоткрылся для возмущенной реплики, но слова застряли в горле. Он опоздал. Но Нино и не думала останавливаться. Её план перешел в фазу безжалостной зачистки. Плавным, почти змеиным движением она повернула голову в сторону Ицуки. Младшая сестра как раз занесла руку, собираясь откусить от массивного протеинового батончика в шуршащей фольге. — А, Ицуки, — голос Нино стал медовым, тягучим, проникающим прямо в центр удовольствий чужого мозга. — Совсем забыла тебе сказать. Сегодня в той самой пекарне на углу, о которой ты мечтала всю неделю, выставили ограниченную серию клубничных эклеров с заварным кремом. И на них сейчас скидка… пятьдесят процентов. Действует еще, — Нино изящным жестом откинула ткань рукава, бросив мимолетный взгляд на золотые часики, — ровно пятнадцать минут. Время для Ицуки остановилось. Её глаза округлились до комичных размеров, зрачки сфокусировались на невидимой, но невероятно желанной цели. Пальцы разжались. Протеиновый батончик с глухим стуком упал на стеклянную столешницу. — Ограниченная серия? — прошептала она пересохшими губами, словно в трансе. — Скидка… пятьдесят процентов?! Она не смотрела ни на Футаро, ни на свои конспекты. Никаких извинений. Инстинкт гурмана подавил все академические обязательства. В ту же секунду её стул опустел, а еще через мгновение со стороны прихожей донесся тяжелый, окончательный хлопок тяжелой входной двери. Зал погрузился в звенящую, оглушительную пустоту. Нино медленно, наслаждаясь каждым мгновением своего триумфа, поднялась со своего места. Её движения были наполнены грацией сытого хищника, только что растерзавшего добычу. В воздухе отчетливо запахло её тяжелым, сладковатым парфюмом, который сейчас казался удушливым ядом. Она с высоты своего роста окинула надменным, ледяным взглядом оставшихся: клюющую носом Ичику, съежившуюся Мику, побагровевшего от бессильной ярости Футаро и застывшего, словно изваяние, Мамору. — Ну вот, — её голос, мягкий и переполненный ядовитым сарказмом, бархатом прошелся по стеклу стола. — Учеников почти не осталось. Групповая динамика разрушена. Думаю, на сегодня этот бессмысленный урок окончен. Ичика, Мику, собирайте вещи, расходимся. Нам здесь больше делать нечего. Мику судорожно сглотнула. Её тонкие пальцы до побеления в костяшках вцепились в мягкие шерстяные лямки синего кардигана. Дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. Она, словно загнанный зверек, перевела испуганный, ищущий защиты взгляд на Мамору. Мамору сидел неподвижно, но внутри него бушевало пламя. Его скулы заострились, челюсти сжались так сильно, что желваки заходили ходуном. Глаза потемнели, излучая концентрированный, тяжелый гнев, направленный прямо на Нино. Однако, перехватив полный паники взгляд Мику, он сделал невероятное усилие над собой. Глубоко вдохнув, он подавил рвущуюся наружу ярость и едва заметно, но твердо и успокаивающе кивнул ей. «Держись. Мы еще не закончили», — гласил этот микроскопический, но полный непоколебимой уверенности жест. Футаро Уэсуги сгребал со стеклянной столешницы растерзанные конспекты. Каждое его отрывистое движение было пропитано ядовитым, глухим раздражением. Картонные обложки хлопали с резким, сухим звуком, а сквозь плотно сжатые зубы репетитора методично цедились тихие, но многоэтажные проклятия, адресованные вселенной, женской логике и этому ледяному пентхаусу. Воздух в зале сгустился до состояния грозового фронта. Мику, еще сильнее закутавшись в свой синий кардиган, словно в защитный кокон, и окончательно проснувшаяся Ичика не стали испытывать судьбу. Обменявшись тревожными взглядами, они поспешили скрыться. Их торопливые, приглушенные ковром шаги быстро растворились на лестнице, ведущей на второй этаж. Огромный, залитый стерильным светом люстр зал опустел. Остались только двое. Нино, упиваясь своим идеальным, разрушительным триумфом, плавно развернулась на каблуках. Её спина была неестественно прямой, подбородок — гордо вздернут, а в каждом движении сквозила грация неприкасаемой принцессы. Она уже сделала первый шаг к выходу, предвкушая, как закроется в своей комнате победителем, когда пространство разорвал голос. — Стоять. Это не было криком. Слово прозвучало негромко, но в нем была такая свинцовая, абсолютная власть, что оно ударило Нино в спину, словно физический толчок. Она замерла. Подошва её туфли так и не опустилась на паркет. Секундное замешательство сменилось вспышкой высокомерия. Нино медленно, театрально повернулась через плечо. Её идеальная, выщипанная в ниточку бровь изящно изогнулась вверх. Губы скривились в снисходительной, колючей усмешке. — Ты что-то сказал, сутулый? — её голос сочился ядом, призванным скрыть крошечную, едва зародившуюся дрожь внутри. Мамору медленно поднялся из-за стола. Что-то в его пластике неуловимо изменилось. Привычная сутулость исчезла, плечи расправились, делая его визуально шире, крупнее, опаснее. В нем больше не было ни капли той угловатой неловкости студента, забредшего на чужую элитную территорию. — Какого черта ты творишь? — он сделал первый шаг к ней. Звук его шагов эхом отлетел от стеклянных стен. — Ты сорвала урок. Ты хладнокровно манипулируешь собственными сестрами, бьешь по их слабостям только для того, чтобы потешить свое раздутое эго. Румянец гнева, яркий и горячий, мгновенно залил щеки Нино. Защитный механизм сработал безотказно: она скрестила руки на груди, воздвигая между ними барьер, и вскинула голову. — Я защищаю свое гнездо! — вспыхнула она, и в её голосе прорезались истеричные, звенящие нотки. — Ваши дурацкие уроки здесь никому не нужны! Вы только вносите хаос! Вы разрушаете наш ритм! Мои сестры прекрасно жили и без ваших нотаций, пока вы не приперлись сюда со своими правилами! Терпение Мамору, и без того натянутое как гитарная струна до предела, лопнуло с оглушительным, неслышимым звоном. В два широких, хищных шага он преодолел разделявшее их расстояние. Нино даже не успела моргнуть, не успела отшатнуться или произнести очередную колкость. Пространство вокруг нее схлопнулось. Большие, обжигающе горячие ладони Мамору тяжело и властно легли на её хрупкие плечи. Короткий, сдавленный писк сорвался с её губ. Глаза Нино расширились до немыслимых размеров, зрачки судорожно заметались. Никто. Никогда. Тем более какой-то пришлый парень — не смел нарушать её личные границы с такой первобытной бесцеремонностью. Он не причинял ей физической боли, его пальцы не сжимались синяками на её коже, но сама хватка была монолитной, железной. Сопротивляться ей было так же бессмысленно, как спорить с гравитацией. Одним плавным, но непреодолимым движением Мамору развернул её спиной к себе — лицом к длинному стеклянному столу и тому самому пустому, брошенному стулу, за которым она сидела пару минут назад. — Смотри туда, — его голос упал до пугающе спокойного, вибрирующего в груди шепота. Звук проникал прямо под кожу. — Смотри на этот пустой стул, Нино. Смотри на него внимательно. Он чуть наклонился вперед. Жар его тела ощущался сквозь тонкую ткань её одежды. Его дыхание — ритмичное, тяжелое — обдало её висок, разметав несколько выбившихся из прически прядей. Мелкая, предательская дрожь прошила позвоночник Нино сверху вниз. Она дрожала от первобытного страха перед превосходящей силой, от испепеляющего возмущения и от чего-то еще, совершенно чужеродного, сбивающего с толку пульсирующего чувства, которое она отказывалась называть. — Твои сестры не жили прекрасно, — безжалостно, словно забивая гвозди, продолжил Мамору. Каждое слово было выверено. — Они тонули. Медленно шли ко дну в своем невежестве. И ты тонешь вместе с ними. Вы завалите итоговые экзамены. Это математический факт. А когда это случится, вашего отца не остановит любовь. Вас переведут в разные школы. Раскидают по городу. Ваше уютное, теплое гнездо распадется на пять кусков, и всё потому, что одна маленькая, избалованная девочка слишком горда, чтобы признать очевидное: вам нужна помощь. Нино задыхалась. Воздух застрял в горле колючим комом. Его слова, безжалостные в своей хирургической точности, били прямо в открытую рану. Он вытащил на свет её самый глубокий, тайный ночной кошмар, о котором она не смела говорить даже с самой собой. — Я не позволю тебе тянуть их на дно, — шепот Мамору стал почти металлическим, — только из-за того, что мы с Уэсуги раздражаем твое эстетическое чувство. Загнанная в угол, придавленная к земле его физическим и абсолютным моральным превосходством, Нино почувствовала, как страх трансформируется в ослепительную, жгучую ненависть. Животный инстинкт выживания требовал ответа. Она ударила единственным оружием, которое у нее оставалось, перенося поле боя туда, где она была полноправной, непревзойденной королевой. Резко дернув плечами, она вырвалась из его ослабевшей хватки. Нино круто развернулась, едва не потеряв равновесие на каблуках. Её грудь тяжело вздымалась. Сапфировые глаза сверкали влажным блеском — смесью отчаяния, уязвленной гордости и чистой ярости. — Ах так?! — её голос сорвался на звенящий крик, эхом ударившийся о хрусталь люстр. — Ты думаешь, вы лучше нас?! Думаешь, раз решили пару уравнений, можете приходить в наш дом и контролировать нас?! Отлично! Она сделала шаг навстречу, нарушая дистанцию, яростно тыча тонким пальцем ему в грудь. — Я докажу тебе, что вы нам не нужны! Я вызываю Мику на кулинарный поединок! Завтра! На этой самой кухне! Мамору на секунду опешил. Яростный огонь в его глазах сменился искренним, глубоким недоумением. Брови сошлись на переносице. — Причем тут Мику и кулинария? — он мотнул головой, пытаясь вернуть разговор в рациональное русло. — Мы говорим об учебе и вашем буду... — Притом, что она твоя любимица! — перебила его Нино, задыхаясь от переполнявших её эмоций. Каждое слово она выплевывала как отравленный дротик. — Она первая легла под твои дурацкие правила! Если я выиграю... а я выиграю, потому что это моя территория... вы с Уэсуги молча собираете свои манатки, проваливаете из этого дома и навсегда прекращаете свои жалкие занятия! Мы будем жить как раньше! Тишина вновь затопила зал. Слышно было лишь сбитое, прерывистое дыхание Нино. Мамору смотрел на нее долгие несколько секунд. Адреналин, бурливший в крови, начал оседать, уступая место холодному, расчетливому анализу. Он увидел в этой истеричной выходке брешь в её броне. — А если выиграет Мику? — его глаза опасно прищурились. Голос обрел прежнюю ледяную твердость. Нино горько, надменно усмехнулась. Её губы изогнулись в гримасе абсолютного, непоколебимого превосходства. Мику, чьи кулинарные таланты ограничивались умением заварить зеленый чай, не могла пожарить яичницу без риска спалить половину пентхауса дотла. Победа была предрешена. — Если случится божественное чудо, и эта серая мышка меня обставит... — Нино выдержала паузу, наслаждаясь звуком собственного приговора, в нереальность которого свято верила. — Я сяду за этот чертов стул. И буду учиться вместе со всеми. До самого выпуска. Она резко, с вызовом вздернула подбородок. Её взгляд, не мигая, вонзился в глаза Мамору, бросая ему безмолвный, отчаянный вызов, который, как они оба понимали, должен был изменить всё.