Глава 3.1

Глухой, налитый свинцом узел стягивал поясницу, отзываясь раскаленными искрами на каждый, даже самый размеренный удар сердца. Мамору сидел на жестком, промерзшем за ночь пластике скамейки запасных, вытянув затянутые в гетры ноги, и сквозь стиснутые зубы втягивал прохладный воздух. Каждое малейшее движение — попытка поправить сползшую манишку или повернуть голову — простреливало позвоночник жгучим током. Вчерашняя экспедиция в недра авгиевых конюшен, по недоразумению называемых спальней Ичики, взымала свой физический долг. В памяти еще живо стоял запах сладкого парфюма, въевшегося в буквально тонны журнального глянца и ворохи одежды, которые ему пришлось перетаскивать на собственных плечах до глубокой ночи. Перед ним пульсировал красками и звуками зеленый прямоугольник поля. Школьный отборочный турнир уже набирал обороты, выплескиваясь в ритмичном стуке шиповок о синтетический газон, в резких трелях судейского свистка и гортанных криках игроков. Запах свежескошенной травы смешивался с едким ароматом разогретой резиновой крошки и пота. Однако Мамору, облаченный в черно-белую форму «Ювентуса», поверх которой небрежно болталась неоновая тренировочная манишка, оставался лишь призраком на краю этой битвы, задвинутым в самый глубокий резерв. Его взгляд скользнул по линии разминающихся защитников и уперся в пустую раму ворот. Сетка сиротливо покачивалась на ветру. Такеды не было. Мамору до сих пор физически ощущал утреннюю вибрацию телефона на тумбочке и тот липкий холодок в животе, когда он прочитал короткое сообщение: «Температура 39. Прости, я труп на сегодня. Держитесь там». Зияющая дыра на позиции главного голкипера и его собственная, превратившаяся в хрупкое стекло спина делали этот матч катастрофически безнадежным. Но истинный масштаб катастрофы разворачивался сейчас не на растоптанном газоне. Настоящая линия фронта сузилась до шести с половиной дюймов стеклянного экрана в его руках. С сухим треском отлепив липучку, Мамору стянул с правой руки спортивную перчатку. Пальцы, слегка онемевшие от утренней сырости, коснулись сканера отпечатков. Ослепительно-белый интерфейс Инстаграма резанул по глазам. В директе, пульсируя красным маркером непрочитанного, висело уже пятое подряд сообщение от Мику. Текст рваным каскадом выстраивался на экране, и в опечатках, в обилии восклицательных знаков почти физически ощущалась ее паника. Мику: «Но почему именно я?! Я же даже воду кипятить нормально не умею! Она меня уничтожит!» Мамору тяжело, с хрипом выдохнул, зажмурившись и с силой потирая переносицу большим и указательным пальцами. Пульс гулко отдавал в висках. Как Нино вообще смогла нащупать это слабое звено? Как она своим хищным, безошибочным инстинктом поняла, что именно тихая, вечно прячущаяся за наушниками Мику стала для него единственным хрупким якорем в хаосе этого дома? Ответ отдавал горечью и имел вполне конкретное имя. Ёцуба. Мамору почти наяву услышал ее звонкий, не знающий полутонов голос, разносящийся над утренними тостами и чашками с кофе. Эта девчонка с вечно трепещущей зеленой лентой в волосах, чье неумение держать рот на замке было поистине феноменальным, наверняка с восторгом ляпнула за завтраком что-нибудь про их «свидание» среди пыльных книжных стеллажей библиотеки. И Нино, всегда готовая к атаке, мгновенно перехватила инициативу, нанеся хирургически точный удар. Сглотнув вставший в горле сухой ком, Мамору завис над клавиатурой. Пальцы на мгновение замерли в нерешительности, прежде чем быстро застучать по стеклу: «Не бойся. Я что-нибудь придумаю. Просто сделай то, что сможешь. Я на твоей стороне». Он нажал «Отправить», наблюдая, как облачко текста улетает вверх, хотя внутри всё стягивало тугим, холодным жгутом тревоги. Эти напечатанные буквы казались ничтожно маленькими против надвигающейся бури. Ставки взлетели до невыносимой отметки. Нино на кухне была не просто хозяйкой — она превращалась в безжалостного шеф-повара мишленовского ресторана, порхающего среди ножей и специй с убийственной грацией. Если она раздавит Мику своим кулинарным превосходством, карточный домик их договора рухнет. Репетиторов выставят из роскошного пентхауса с позором. Футаро лишится жизненно необходимой прибавки к жалованью, а сам Мамору… Мамору потеряет всё. Мозг услужливо подкинул воспоминание, от которого по коже поползли мурашки, а спина рефлекторно сжалась, вызвав новую вспышку боли: ледяной тамбур утренней электрички. Запах застоявшегося холода, мокрой шерсти чужих пальто и въевшегося в обивку сидений отчаяния. Лязг металлических буферов на стыках рельсов, отбивающий ритм нищеты. Он судорожно сжал телефон, так что побелели костяшки пальцев. Взгляд, устремленный на поле, внезапно потяжелел, сменив обреченность на холодную, мрачную решимость. Нет. Этому не бывать. Весенний ветер, еще не растерявший зябкой, колючей сырости, бесцеремонно трепал волосы школьников, высыпавших на улицу плотным, галдящим потоком. Послеполуденное солнце отражалось в стеклах Асахиямы, но тепло почти не грело. Мамору, успевший переодеться после изматывающей тренировки, стоял у массивных чугунных ворот, словно отлитый из того же темного металла часовой. Влага от недавнего душа холодила затылок, а в пояснице все еще тянула тупая, изматывающая струна вчерашней боли, напоминая о хрупкости его нынешнего положения. Сквозь пеструю толпу одинаковых мундиров его цепкий взгляд выхватил знакомую, вечно растрепанную макушку. Уэсуги двигался сквозь людской поток с механической отстраненностью человека, погруженного в собственные вычисления. Мамору беззвучно отделился от шершавой, прогретой кирпичной кладки стены, в два шага нагнал репетитора со спины и коротко, жестко ткнул его пальцем в напряженное плечо. Футаро резко дернулся, словно от разряда тока. Его пальцы рефлекторно сжались на ручке потертого портфеля, а брови сошлись на переносице в глубокую, раздраженную складку. Мамору не проронил ни слова. Он лишь едва заметно повел подбородком в сторону узкого, зажатого между глухими стенами зданий переулка, где гул школьного двора мгновенно тонул в сыроватой тени. Они шли по искрошенному, серому асфальту, под ботинками сухо похрустывал мелкий гравий. Пахло влажной пылью и застоявшейся в водостоках водой. Здесь, вдали от чужих ушей, Мамору заговорил. Его голос звучал ровно, почти монотонно, как зачитываемая сводка с линии фронта. Он рубил фразы коротко, выкладывая всю диспозицию без лишних эмоциональных примесей: тонкая диверсия Нино во время вчерашнего занятия, её ультиматум, пропитанный ядом превосходства, и надвигающийся кулинарный поединок, где в качестве жертвенного агнца выступала Мику. Шаги Футаро замедлились, а затем и вовсе стихли. Он остановился, поставил тяжелый портфель на асфальт и медленно стянул очки. Подушечками пальцев он с силой, до белых пятен, потер вмятины на переносице, словно пытаясь физически выдавить из головы абсурдность услышанного. Из его груди вырвался тяжелый, протяжный выдох, в котором смешались крайняя степень усталости и интеллектуальное презрение. — Детский сад, — процедил гений сквозь зубы. Звук его голоса эхом отскочил от кирпичных стен. Он резким, раздраженным движением вернул очки на нос, и стекла блеснули холодным светом. — Дешевый цирк с кастрюлями и сковородками. Пусть развлекаются, как хотят. Я в этом не участвую. Мое время стоит слишком дорого. Он потянулся к ручке портфеля, собираясь уйти, но воздух между ними внезапно уплотнился. — Участвуешь, Уэсуги, — голос Мамору упал на октаву ниже, утратив отстраненность. В нем зазвенела жесткая, почти пугающая сталь. Он сделал шаг вперед, преграждая путь, нависая над напарником. — Если Нино выиграет, она вышвырнет нас обоих еще до заката. И тогда ты лишишься своей зарплаты. А я... Мамору судорожно сглотнул, желваки на его скулах ходили ходуном. Перед внутренним взором с пугающей ясностью вспыхнули картинки недавнего прошлого. Ледяной сквозняк в тамбуре первой утренней электрички. Четыре часа выматывающей тряски каждый день. Непрекращающийся звон в ушах от недосыпа, превращающий мозг в вязкую кашу, и кроваво-красные нули на бланках тестов, перечеркивающие любое будущее. — Я вернусь в этот ад, — слова вырывались вместе с горячим, прерывистым дыханием. — Я снова начну спать на ходу. Роскошный пентхаус, человеческий сон, шанс на нормальную жизнь — всё это исчезнет. Мы потеряем абсолютно всё из-за какого-то куска омлета. Слово «зарплата» повисло в прохладном воздухе, словно брошенная на стекло монета. Лицо Футаро дрогнуло. Неуловимая тень пробежала по его чертам. Презрительное безразличие мгновенно испарилось, смытое ледяной волной прагматизма. В его темных глазах вспыхнул холодный, расчетливый блеск человека, для которого цифры на банковском счете были вопросом выживания. Пальцы Уэсуги с побелевшими костяшками намертво впились в потрескавшуюся кожаную лямку портфеля. Тишина в переулке стала густой, осязаемой. — Что ты предлагаешь? — голос Футаро стал сухим, лишенным интонаций, как шелест пересчитываемых купюр. Мамору подался еще ближе. Расстояние между ними сократилось настолько, что он мог разглядеть мелкую пыль на стеклах очков Уэсуги. — Сегодня ты — судья, — Мамору чеканил каждое слово, вбивая их в сознание гения. — И что бы Мику ни приготовила... Даже если это будет выглядеть как кусок сгоревшего угля. Даже если на тарелке окажется дымящийся радиоактивный пепел. Ты берешь это в рот, глотаешь и голосуешь за неё. Ты меня понял? Футаро поднял голову. Несколько долгих, тягучих секунд он смотрел в потемневшие, отчаянные глаза Мамору, в которых горела готовность идти до конца. В голове гения с бешеной скоростью вращались шестеренки: на одной чаше невидимых весов лежали страдания его вкусовых рецепторов и потенциальное отравление, на другой — крах его финансовой стабильности и провал контракта. Выбор был математически безупречен и кристально ясен. Уэсуги не произнес ни звука. Он лишь медленно, тяжело и непреклонно кивнул. Механизм был запущен. Негласный, отчаянный союз ради выживания был заключен прямо здесь, на сыром асфальте безымянного переулка. Просторная, залитая мертвенно-белым светом галогеновых ламп кухня роскошного пентхауса окончательно утратила вид уютного домашнего очага. Сейчас это был эпицентр надвигающейся катастрофы, ничейная полоса перед решающим боем, где густой, сбивающий с ног аромат раскаленного оливкового масла и терпких специй смешивался с осязаемым, липким запахом животной паники. Две фигуры у мраморной столешницы казались живым воплощением абсолютного контраста. Нино, затянутая в безупречно сидящий черный фартук, походила на хладнокровного снайпера, вышедшего на позицию. Каждое её движение было хирургически выверенным, плавным и пугающе уверенным. Ритмичный, хищный стук широкого лезвия японского ножа о бамбуковую доску сливался в единую стальную дробь, разлетаясь по кухне эхом неотвратимого поражения. В полутора метрах от неё, отгородившись невидимой стеной отчаяния, застыла Мику. Безразмерный розовый фартук висел на её хрупких плечах, словно мешок на приговоренном к плахе. Пальцы с побелевшими костяшками до хруста сжимали силиконовую ручку кулинарной лопатки, будто это была рукоять фамильного самурайского меча, и она готовилась принять свой последний, безнадежный бой. Под челюстью нервно пульсировала жилка. Взгляд Мику, полный затравленного ужаса, метался по бесконечным рядам баночек, соусниц и стеклянных контейнеров, не в силах сфокусироваться ни на одной этикетке. — Правила до смешного просты, — голос Нино разрезал напряженную тишину, словно осколок льда. В её интонациях звенели нотки жестокого, предвкушающего триумфа. Она даже не повернула головы, продолжая кромсать зелень в изумрудную пыль. — Никто не вмешивается. Никто не смеет подсказывать. Дегустация слепая. — Уголок её губ дрогнул в надменной усмешке. — Хотя, давайте будем честны, и без повязок на глазах будет предельно ясно, где чьё творение. Готовы? Время пошло. В обеденной зоне, отделенной от кухонного острова массивной барной стойкой, царила атмосфера трибунала. Ицуки, Ичика и Ёцуба восседали за монументальным дубовым столом, напоминая римских патрициев в Колизее, ожидающих, когда на песок выпустят львов. Рядом с ними, вцепившись пальцами в предплечья скрещенных на груди рук, сидел Футаро. Его спина была неестественно прямой, а тяжелый, мрачный взгляд буравил полированную столешницу. Он помнил о ставках. Он знал, что этот фарс с кастрюлями — вопрос его выживания. Мамору же предпочел слиться с интерьером. Он отступил в самый дальний, неосвещенный угол необъятной гостиной, опустившись на низкий замшевый пуфик. Его тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть в любую секунду, но он заставил себя замереть, чтобы ни единым шорохом не привлечь внимание Нино и не спровоцировать её на новый виток агрессии. Внезапно сквозь плотную ткань розового фартука Мику почувствовала короткую, резкую вибрацию. Желудок нервно сжался. Прячась за широкой спиной Нино, она влажными от пота пальцами выудила смартфон из кармана. Экран вспыхнул, высветив единственную строчку. «Ты можешь. Я рядом». Дыхание, до этого застрявшее где-то в районе ключиц, со свистом вырвалось из легких. Мику резко, словно от удара током, вскинула голову, судорожно сканируя пространство гостиной. Её взгляд метнулся поверх голов сестер и безошибочно нашел дальний, погруженный в полумрак угол. Фигура Мамору почти растворилась в тенях, но в тот момент, когда их взгляды скрестились, он чуть подался вперед. И улыбнулся. Это не была дежурная ухмылка вежливости — это была открытая, теплая и обезоруживающе искренняя улыбка, предназначенная только для неё одной. Сердце Мику болезненно ударилось о ребра, пропуская такт, а затем забилось с удвоенной, оглушительной скоростью. Жаркая волна крови мгновенно хлынула к лицу, заливая щеки и уши густым, пульсирующим румянцем. Липкий, парализующий страх, еще секунду назад сковывавший её мышцы, внезапно отступил, растворился, уступив место совершенно иному чувству. Отчаянному, почти животному желанию не подвести его. Не разочаровать эти глаза, смотрящие на неё из темноты с такой безоговорочной верой. «Я не сдамся, — набатом пронеслось в её сознании. Пальцы крепче перехватили лопатку. — Только ради него». Она зажмурилась, отсекая от себя звуки шипения и звон посуды на половине Нино. Там уже зарождался кулинарный шедевр, сложный и многослойный. «Нет. Не пытаться прыгнуть выше головы. Что-то простое. То, что я не смогу превратить в пепел». Глаза распахнулись, сфокусировавшись на картонной ячейке. Яйца. Она приготовит японский омлет. Тамагояки. Кухня наполнилась яростным шипением раскаленного масла. Нино колдовала над тяжелой чугунной сковородой, взметая в воздух густые, одуряющие ароматы обжаренного до золотистой корочки чеснока, мяса и терпкого розмарина. На её фоне действия Мику казались неуклюжими попытками ребенка. Схватив глубокую стеклянную миску, она принялась лихорадочно, до боли в запястье, взбивать желтую массу. Венчик скрежетал по стеклу. Она вылила первую порцию на прямоугольную сковородку. Края омлета мгновенно схватились, запузырились. Закусив нижнюю губу с такой силой, что на языке появился солоноватый металлический привкус крови, Мику поддела край тяжелого, неподатливого яичного блина. Он сопротивлялся, норовил порваться. Она с трудом перевернула его. С одного края омлет предательски потемнел, покрывшись жесткой коричневой коркой, но он не сгорел дотла. Это была еда. Настоящая, съедобная еда. Дрожащими руками она переложила свернутый рулет на белоснежную фарфоровую тарелку. Блюдо выглядело сиротливо. Бледно-желтый брусок с подпалинами на огромном белом фоне. Чего-то отчаянно не хватало. Взгляд упал на пузатую пластиковую бутылку с кетчупом. Мику схватила её двумя руками. Густой красный соус подступил к дозатору. «Для него», — билась в висках одна и та же пульсирующая мысль. Рука, мелкой дрожью выдающая колоссальное напряжение, зависла над омлетом. Тонкая красная линия плавно легла на желтую поверхность, вычерчивая идеальный, изящный полукруг. Левую половинку сердца. В этот момент её взгляд случайно скользнул поверх барной стойки. Хрустальная иллюзия момента разбилась вдребезги. Стол. За ним сидели сестры. Ёцуба, непонимающе хлопающая глазами. Ицуки, оценивающе смотрящая на тарелки. И Ичика. Ичика, чьи глаза уже сейчас хитро щурились в предвкушении. А рядом с ними сидел Футаро, который, скрипя зубами, будет обязан проглотить это. Они все увидят это блюдо. Если она сейчас завершит этот рисунок, Ичика сотрет её в порошок своими двусмысленными шутками, она разорвет её на части прямо здесь, на глазах у всех. Холодный пот мгновенно проступил вдоль линии роста волос. В глазах Мику плеснулся чистый, неприкрытый ужас. Она в панике метнула взгляд в дальний угол. Мамору сидел неподвижно, но, словно услышав её безмолвный крик о помощи, медленно и очень четко поднял руку, показав ей ободряющий палец вверх. «Всё нормально. Действуй». Мику судорожно сглотнула вставший в горле ком. Мышцы свело судорогой. Она резко, дерганым движением изменила траекторию пластикового носика. Плавная линия прервалась, свернув под неестественно острым углом вправо, затем вниз, и еще раз влево, соединяясь с началом. Она отшагнула от стола, тяжело, со свистом втягивая воздух носом. На бледном омлете алел странный, гротескный, кривоватый красный квадрат с одним округлым, почти анатомическим краем. Мику подняла руку, вытирая влажный от напряжения лоб тыльной стороной ладони, перепачканной в муке. Это было уродливо. Но это была её победа. Воздух в столовой пентхауса стал густым и неподвижным, словно перед грозой. Оглушающая тишина нарушалась лишь едва уловимым гудением холодильника и приглушенным звоном фарфора. Момент истины настал, сжав пространство до размеров полированной дубовой столешницы. На белоснежной скатерти, словно на дуэльном барьере, выстроились тарелки. С одной стороны царствовало кулинарное превосходство Нино: изящные завитки пасты, утопающие в густом, глянцевом томатном соусе с морепродуктами. Блюдо дышало жаром, источая головокружительный, сложный аромат базилика, белого вина и дорогого оливкового масла, превращая обычную кухню в зал элитного итальянского ресторана. С другой стороны сиротливо остывал плод отчаянных усилий Мику. Помятый, слегка осевший яичный брусок тамагояки пугал неоднородным желтовато-серым оттенком с подозрительно темными, пересушенными краями. В самом центре этой гастрономической катастрофы зиял абстрактный, кривоватый квадрат из кетчупа, напоминающий скорее свежую, кровоточащую рану, чем попытку украсить блюдо. — Приступаем, — голос Нино прозвучал хлестко, как выстрел стартового пистолета. Она двигалась с грацией победителя, раздавая Ицуки, Ёцубе, Ичике и Футаро маленькие, идеально ровные квадратные листочки плотной бумаги для тайного голосования. Ицуки, негласно носящая титул главного гастрономического критика семьи, с благоговейной осторожностью взяла серебряную вилку. Металл тихо звякнул о край тарелки Нино. Ицуки накрутила дымящуюся пасту на зубцы и отправила в рот. В ту же секунду её спина расслабилась. Глаза девушки широко распахнулись, зрачки расширились, а на лице расцвела маска абсолютного, почти религиозного блаженства. Идеальный баланс специй и текстур подчинил её рецепторы. Затем настала очередь омлета. Ицуки сглотнула, аккуратно отделила краем вилки небольшой, плотный кусок творения Мику. Как только он оказался на её языке, движения челюстей замедлились. Она жевала долго, механически, словно пытаясь найти в этой резиновой, суховатой массе хоть каплю влаги. Блаженство на её лице стерлось, оставив после себя лишь вежливую, пропитанную горьким сочувствием пустоту. Над столом повис сухой, царапающий нервы скрежет шариковых ручек о бумагу. Нино, скрестив руки на груди так, что черный фартук натянулся, самодовольно ухмылялась. Её подбородок был вздернут, она уже упивалась вкусом триумфа. В полуметре от неё стояла Мику. Она казалась вдвое меньше своего обычного роста. Девушка опустила голову так низко, что густые пряди волос плотной завесой скрыли её лицо, отгородив от жестокого света ламп. Её острые плечи, обтянутые розовой тканью безразмерного фартука, мелко, бесконтрольно дрожали в такт сбивчивому дыханию. Футаро, сохраняя ледяную отстраненность, собрал сложенные вдвое листки в аккуратную стопку. Его лицо превратилось в непроницаемую гипсовую маску. Ни один мускул не дрогнул, выдавая то колоссальное внутреннее напряжение, которое сейчас испытывал гений, чья финансовая стабильность зависела от исхода этого фарса. — Начинаем подсчет, — произнес Уэсуги ровным, механическим голосом, лишенным каких-либо обертонов. Его длинные пальцы развернули первый квадрат бумаги. — Нино. Ицуки виновато вжала голову в плечи и бросила из-под ресниц затравленный взгляд на замершую сестру. «Прости, Мику, но это был абсолютный шедевр, я не могла иначе», — кричали её глаза. Шуршание бумаги. Футаро вскрыл второй голос. — Нино. Ёцуба не выдержала. Она подскочила на стуле, открыто и болезненно замахав руками, словно пытаясь развеять невидимый дым. Её зеленая лента поникла. «Мику, прости меня! Пожалуйста! Но этот омлет… он был такой сухой, что царапал горло!» Счет стал 2-0. В дальнем, неосвещенном углу гостиной желудок Мамору скрутило ледяным спазмом. Желчный холод сковал внутренности, оседая тяжелым камнем в солнечном сплетении. Нино уже праздновала победу — её глаза сияли тем опасным, хищным превосходством, которое не оставляло пленным шанса на пощаду. Футаро невозмутимо развернул третий лист. Свой собственный. — Мику, — бросил гений в звенящую тишину. Он произнес это без единой эмоции, не моргнув и глазом, глядя прямо в лицо торжествующей Нино. Это была наглая, железобетонная, прагматичная ложь во имя спасения зарплаты. Нино поперхнулась воздухом, её идеальная бровь удивленно поползла вверх, но она стиснула зубы и промолчала. Счет 2-1. Преимущество всё еще было на её стороне. На столе лежал последний, четвертый сложенный квадрат. Лист Ичики. Она еще не написала имя. Ичика сидела неподвижно, зажав ручку между изящными пальцами. Её взгляд, обычно скрывающийся за ширмой игривой легкомысленности, сейчас был пронзительно острым. Она смотрела на Мику. Видела эту сгорбленную спину, побелевшие от напряжения костяшки пальцев, вцепившихся в край фартука, и ауру абсолютного, беспросветного отчаяния. Затем Ичика чуть повернула голову. Её глаза скользнули сквозь яркий свет кухни в густые тени гостиной. Там, на низком пуфике, сидел Мамору. Он подался вперед так сильно, словно готовился к прыжку. Его пальцы были сцеплены в замок на коленях с такой сокрушительной силой, что суставы побелели, напоминая мрамор. Но поразило Ичику не это. В его темных, расширенных от тревоги ореховых глазах читалось такое обнаженное, неподдельное и глубокое волнение за Мику, какого она никогда, ни при каких обстоятельствах не видела у парней их возраста. В этом взгляде не было ни расчета, ни похоти, ни эгоизма. Только чистый страх за другого человека. В памяти Ичики внезапно, с кристальной ясностью, вспыхнули картины вчерашнего вечера. Запах пыли и сладкого парфюма. Мамору, который сдержал свое нелепое обещание. Он пришел в её личный, постыдный хаос и молча, без единого вздоха упрека, перетаскивал тонны журналов и одежды. Он не бросал на неё оценивающих взглядов, не пытался воспользоваться моментом, когда она предстала перед ним без шорт, не отпускал сальных шуток при виде разбросанного белья. Он смотрел сквозь эту мишуру, общаясь с ней как с равной, с уважением, которого она давно ни от кого не чувствовала. Ей искренне, до зуда на кончиках пальцев, захотелось, чтобы этот сутулый, хмурый парень с хроническим недосыпом стал её настоящим другом. И сейчас, переводя взгляд с напряженного лица Мамору на дрожащие плечи Мику, Ичика с пронзительной ясностью осознала скрытую механику происходящего. Она увидела ту тонкую, невидимую, но невероятно прочную нить, которая начала зарождаться между этим упрямым очкариком и её тихой, застенчивой сестрой, вечно прячущейся в мире японских военачальников. Губы Ичики дрогнули, складываясь в мягкую, лукавую, но бесконечно теплую улыбку. Она опустила глаза к пустому квадрату бумаги. Ручка плавно коснулась поверхности. Ичика аккуратно, с нажимом, вывела своим красивым, летящим почерком четыре буквы. Она сложила листок пополам, запечатывая внутри судьбу этого вечера, и, не переставая улыбаться, вложила его в протянутую руку Футаро. — Последний голос, — Футаро произнес эти слова с механической отстраненностью, но в плотном воздухе столовой они прозвучали как лязг взводимого курка. Он медленно, намеренно растягивая секунды, развернул сложенный вдвое квадрат бумаги. Сухой шелест плотного листа эхом отскочил от мраморных поверхностей, казавшись неестественно громким. В зале повисла мертвая, звенящая тишина — такая тяжелая, что, казалось, ее можно было резать тем самым ножом, которым Нино недавно шинковала зелень. Воздух застыл, пропитанный остывающим ароматом розмарина, чеснока и сладковатым запахом жженого сахара из тамагояки. Уэсуги поднял тяжелый взгляд. Его темные глаза, скрывающие лихорадочную работу прагматичного ума, впились прямо в лицо Нино, уже предвкушающей сладкий вкус победы. — Мику. Имя упало на полированную столешницу, словно свинцовая гиря. Оно ударило как раскат грома посреди безоблачного неба, разрубая напряжение в комнате хирургически точным надрезом. — Итоговый счет — два-два, — голос Футаро оставался ледяным, лишенным малейших вибраций. — Ничья. — Что?! Короткий, сдавленный вскрик вырвался из горла Нино, словно от физической боли. Она отшатнулась, физически отреагировав так, будто ей наотмашь влепили хлесткую пощечину. Безупречная фарфоровая маска превосходства треснула и осыпалась. Лицо девушки залило гневным, пятнистым румянцем. Резко оттолкнувшись от столешницы, она бросилась к Уэсуги, ткань её черного стильного фартука хищно взметнулась. Её пальцы с идеальным маникюром впились в стопку бумаги, грубо выхватывая листки из рук опешившего репетитора. Нино судорожно перебирала квадраты, сминая края. Её зрачки бешено, загнанно метались по строчкам, отказываясь воспринимать реальность. Синие чернила. Четыре имени. Два голоса за Нино. И два, выведенных абсолютно разными почерками, — за Мику. Дыхание Нино сбилось, превратившись в прерывистый, свистящий шепот. Она медленно, словно шея затекла, подняла взгляд на сестер, сидящих за столом. Ёцуба испуганно вжала голову в плечи. Ицуки отвела глаза. А Ичика... Ичика сидела, изящно подперев подбородок ладонью, и на её губах играла безмятежная, почти ласковая улыбка человека, который только что дернул за нужную ниточку и с наслаждением наблюдает за результатом. — Это... это просто невозможно, — прошептала Нино, делая неверный шаг назад. Её лопатки ударились о край кухонного острова. Горький, желчный привкус поражения затопил её рецепторы, стирая аромат дорогого итальянского ресторана. Её монументальное кулинарное эго только что было растоптано в пыль сухим, кривым омлетом, а гениальный, выверенный план по изгнанию ненавистных репетиторов рухнул, оставив после себя лишь пепел. В густой тени коридора, куда не доставал свет галогеновых ламп, воздух со свистом вырвался из легких Мамору. Он резко вскинул правую руку, сжимая пальцы в стальной кулак, и победно, беззвучно рассек им пространство. Ослепительная, горячая волна животного облегчения хлынула по его венам, мгновенно смывая и тупую, пульсирующую боль в пояснице, и липкий, парализующий страх перед утренними электричками. Мышцы, до этого натянутые как корабельные канаты, разом обмякли. Пентхаус остается его. Он выжил. Мику же застыла соляным столбом у плиты. Её широко распахнутые глаза невидяще смотрели перед собой. Ничья? Сердце билось о ребра так сильно, что отдавало в ушах глухим набатом. Кто-то второй, кто-то помимо Мамору (чья воля, как она думала, направляла Уэсуги), в здравом уме проголосовал за её сухой, подгоревший омлет с уродливым пятном кетчупа? Она не понимала кто. Её разум отказывался решать это уравнение, но грудную клетку уже распирало от такой невероятной, слепящей, горячей благодарности, что на глаза навернулись непрошеные слезы. — При ничьей условия пари автоматически аннулируются. Статус-кво сохраняется, — холодно, с интонациями судьи, зачитывающего окончательный приговор, резюмировал Футаро. Он медленно поднялся из-за стола, скрипнув ножками стула по паркету. Привычным, успокаивающим жестом он поправил кожаную лямку своего портфеля. — Цирк окончен, дамы. Все марш в гостиную. Открываем тетради. У нас математика. И только попробуйте кто-нибудь сбежать — я сегодня не в настроении. Магия кулинарного поединка рассеялась, уступив место суровой академической реальности. Сестры, приглушенно перешептываясь и бросая осторожные взгляды на застывшую Нино, неохотно потянулись в сторону диванов. Футаро, чеканя шаг, прошел мимо темного угла. Мамору шагнул навстречу, выходя на границу света и тени. На секунду их взгляды пересеклись. В ореховых глазах Мамору читалось безграничное, тяжелое мужское уважение — признание того, что гений ради их выживания переступил через свои принципы и вкусовые рецепторы. Мамору едва заметно, коротко кивнул. Уэсуги не сбавил шага, лишь раздраженно, нервно дернул острым плечом в ответ, словно стряхивая с себя остатки этого фарса, но в уголках его губ мелькнула тень облегчения. Когда шелест юбок и скрип диванных подушек стихли, Мамору полностью вышел из укрытия. Он повернул голову, отыскивая взглядом ту, ради которой этот карточный домик едва не рухнул. Мику всё еще стояла у кухонного острова, опираясь руками о столешницу. Её безразмерный розовый фартук был испачкан в муке, на костяшках пальцев виднелись красные пятна от горячего масла. Её плечи мелко, судорожно вздрагивали, выдавая пережитый стресс. Но когда она услышала его шаги и медленно подняла на него взгляд из-под длинной, спутанной челки, её лицо преобразилось так, словно внутри зажгли теплый свет. Мику улыбалась. Широко, искренне, обнажая зубы и не пытаясь спрятаться за привычной стеной отчуждения. Это была невероятно хрупкая улыбка ребенка, который, шатаясь от страха, только что сделал свои самые первые, неуверенные шаги без страховки — и вдруг услышал оглушительные аплодисменты. Чистая, лишенная всяких защитных барьеров, язвительности или тени сомнения, эта улыбка предназначалась исключительно ему. Смотря на её разрумянившееся, счастливое лицо, на эти сияющие синие глаза, Мамору почувствовал, как в груди что-то болезненно, но приятно сжалось. Он с кристальной ясностью понял: сегодняшний кулинарный хаос, пахнущий жженой яичницей и отчаянием, не просто спас им крышу над головой. Этот день, эта ложь, этот нелепый красный квадрат из кетчупа связали его с Мику еще одной, совершенно новой, невидимой, но дьявольски прочной нитью. И разорвать этот узел теперь будет не под силу даже самому Маруо Накано.