Глава 3.2

Резкий, ритмичный скрип маркера безжалостно разрезал тягучую послеполуденную тишину. Футаро Уэсуги, с методичностью заведенного часового механизма, выстукивал по глянцевой поверхности белой доски многоэтажные дроби. В просторной гостиной пентхауса царила сонная истома. Густой солнечный свет, беспрепятственно льющийся сквозь панорамные окна, рассекал пространство золотистыми лезвиями, выхватывая из полумрака танцующие пылинки и ложась на холодную поверхность массивного стеклянного стола теплыми, слепящими полосами. От этого контраста — строгого, сухого академического труда и обволакивающей роскоши помещения — по коже пробегал легкий, едва уловимый холодок. Мамору сидел, тяжело оперев подбородок на сцепленные в замок пальцы, и неотрывно следил за черным следом маркера. Раньше одно лишь упоминание уравнений с двумя неизвестными вызывало у него тупую, давящую пульсацию в висках, но сейчас, к его собственному, почти пугающему удивлению, хаотичное нагромождение иксов и игреков перестало казаться враждебной клинописью инопланетян. В сознании, словно медленно проявляющиеся полароидные снимки, всплывали вчерашние каракули Ичики. Он буквально видел перед глазами эти неровные, поспешные стрелочки, забавные смайлики, нарисованные на полях тетради, и, казалось, физически ощущал ее бархатный, с легкой хрипотцой голос. Она не читала лекций — она плела ассоциации из простых, осязаемых бытовых вещей, распутывая математические узлы с изяществом фокусника. Под этот фантомный шепот в памяти уравнение на доске медленно, словно сложный механизм со снятой крышкой, обнажило перед Мамору свою стройную, безупречную логику. Пальцы сами потянулись к ручке. Шариковый стержень мягко, с легким шорохом заскользил по бумаге черновика. Он вывел итоговую цифру ровно за секунду до того, как Футаро с глухим стуком подчеркнул точно такой же ответ на доске. Мамору едва заметно выдохнул, почувствовав странное, щекочущее удовлетворение где-то глубоко под ребрами. Воздух в гостиной, обычно плотный, наэлектризованный от постоянного ожидания подвоха и скрытой вражды, сегодня казался кристально чистым. Причина этой аномальной безмятежности кричала своим отсутствием: кожаный стул Нино пустовал, его поверхность даже не смялась. Вчерашнее кулинарное фиаско, вдребезги разрушившее её тщательно выверенные планы по изгнанию ненавистных репетиторов, оставило после себя выжженную землю — и полномасштабный, демонстративный бойкот. Нино забаррикадировалась в своей комнате, унеся с собой привычное напряжение. Густой, удушливо-сладкий аромат ее ванильного парфюма, который обычно агрессивно доминировал в пространстве, окончательно выветрился. Ему на смену пришел успокаивающий, строгий запах свежей типографской бумаги, графитовой пыли и тонкий, терпкий шлейф свежезаваренного зеленого чая, медленно остывающего в фарфоровых чашках. Но вовсе не пустующий стул Нино был главным источником того глубокого, ровного спокойствия, что сейчас наполняло легкие Мамору. Он осторожно, лишь движением зрачков, стараясь не разрушить хрупкий момент, скосил глаза. Мику сидела всего через один стул от него. Привычная картина — сгорбленная фигура, спрятанное за тяжелой челкой лицо, бессмысленное, нервное рисование самураев в блокноте или пустой, отстраненный взгляд в окно — исчезла, словно сброшенная старая кожа. Сейчас её спина была прямой, а тонкие, бледные пальцы с неожиданной силой сжимали грани ручки, костяшки даже слегка побелели. Она методично, строка за строкой, переносила формулы с доски в свою тетрадь. Звук ее торопливо скользящего по бумаге пера вплетался в ритм шагов Футаро. Но по-настоящему дыхание перехватывало от другого: на лице Мику, всегда укрытом за глухой маской меланхоличного равнодушия, дрожала едва уловимая, светлая улыбка. Уголки губ были расслаблены, а во взгляде, устремленном на доску, не было ни привычного страха перед ошибкой, ни отчужденной скуки. Только живой, пульсирующий интерес. Она училась. И, что казалось совершенно немыслимым еще пару дней назад, этот процесс приносил ей искреннее удовольствие. Глядя на эту робкую, но настоящую эмоцию, Мамору почувствовал, как тот самый тяжелый, холодный узел, что долгие недели стягивал его грудную клетку, окончательно рассыпается в пыль, позволяя сделать полный вдох. Кулинарный поединок сработал. Они выстояли в этом пекле не просто ради того, чтобы спасти свои должности. Они пробили броню. Они дали ей то, чего не купишь за деньги — смысл и искреннюю мотивацию. Скрип резко оборвался. — На сегодня достаточно, — голос Футаро прозвучал глухо и хрипло, возвращая всех в реальность. Он с тяжелым вздохом опустил маркер на пластиковую полку доски — пластик звякнул в тишине — и с силой потер покрасневшие, уставшие глаза пальцами, прогоняя скопившееся за часы напряжение. — Домашнее задание на доске, — бросил он, собирая свои вещи. — Ари, я ухожу. После герметичной, почти искусственной безупречности пентхауса вечерний город обрушился на них плотной стеной звуков и запахов. Воздух осел на разгоряченной коже колкой, отрезвляющей прохладой, принося с собой горьковатый привкус автомобильных выхлопов и пыльную сырость остывающего асфальта. Непрерывное, вибрирующее гудение трафика на бетонной эстакаде над их головами сливалось в тяжелый, монотонный эмбиент, пульсирующий в такт с сердцебиением мегаполиса. Мамору шагал рядом с Футаро, подстраиваясь под его мерный, целеустремленный шаг. Ветер усилился, забираясь под тонкую ткань одежды. — Уэсуги, — Мамору поежился, нащупывая озябшими пальцами грубую ткань карманов ветровки и пряча в них руки. Слова давались с легким усилием — слишком долго он носил в себе эту тяжесть. — Я так и не сказал. Он сделал короткую паузу, собираясь с мыслями. Звук их шагов гулко отдавался от кирпичной стены здания. — Спасибо тебе за вчерашнее. За то, что проголосовал за Мику. Если бы не ты, этот показательный суд закончился бы не в нашу пользу. Я бы прямо сейчас паковал чемоданы. Футаро остановился так резко, словно натолкнулся на невидимую преграду. Они как раз оказались под фонарным столбом, и густой, болезненно-желтый свет натриевой лампы выхватил из полумрака его напряженную фигуру. Уэсуги привычным, почти автоматическим жестом поправил съехавшую лямку потертого портфеля, ткань которой тихо скрипнула под его пальцами. Он медленно повернул голову. Его взгляд — тяжелый, цепкий, лишенный всякого намека на дружескую снисходительность — буквально просвечивал Мамору насквозь. — Не стоит благодарности, Ари, — голос гения прозвучал сухо, с клинической ровностью, словно он зачитывал выдержку из учебника физики. При дыхании изо рта вырывались едва заметные облачка пара. — Мой голос, с математической точки зрения, мало что решил бы, не случись там ничьей. Но я думаю, ты должен знать правду. Система уравнения сошлась не так, как ты себе представляешь. Мамору непроизвольно свел брови к переносице. В груди шевельнулось странное, холодное предчувствие, заставившее дыхание на секунду сбиться. — Какую правду? — его голос прозвучал глуше, чем он ожидал. Пальцы в карманах сжались в кулаки. — Разве не ты дал второй голос? Ицуки и Ёцуба точно голосовали за пасту Нино, это читалось по их лицам. Расклад был очевиден. — Я дал первый голос, — Футаро чуть приподнял подбородок, поправляя очки. В их толстых линзах на долю секунды вспыхнули и погасли холодные белые блики от фар проезжающего мимо седана. — Второй голос, создавший ту самую ничью и спасший наши шеи... отдала Ичика. На мгновение городской шум просто исчез. Гудение эстакады, шелест шин, свист ветра — все это утонуло в гулком стуке крови в ушах Мамору. Он замер, физически ощущая, как почва уходит из-под ног. Глаза расширились, силясь найти на невозмутимом лице Уэсуги хоть тень насмешки, но там была лишь холодная констатация факта. Шестеренки в голове со скрежетом провернулись, пытаясь встроить эту новую, иррациональную переменную в уже сложившуюся картину мира. Ичика. Девушка с неизменной ленивой улыбкой, вечно дремлющая на занятиях. Та самая Ичика, чьи едкие, меткие замечания раз за разом доводили Мику до слез. Зачем ей было саботировать триумф Нино? Какой в этом смысл? А затем, словно вспышка магния во тьме, перед внутренним взором возникла вчерашняя комната. Захламленная, хаотичная, похожая на зону боевых действий, пахнущая смесью дорогого парфюма и пыли. Он вспомнил, как она рассказала о том самом белье, как она сидела рядом с ним, как дрогнул ее обычно уверенный голос когда он увидел её комнату. И он вспомнил её слова, брошенные тогда спокойно и без тени издевки: «Зайдешь убраться потом. Договорились?» Он сдержал слово. Он помог ей. Не задавал лишних вопросов, не читал моралей, не смотрел с осуждением. Горячая волна осознания хлынула по венам, разгоняя вечерний холод. Она не просто бросила спасательный круг Мику в кулинарном поединке. Это был акт эквивалентного обмена. Она отплатила ему за проявленное уважение, за убранную комнату, за ту невидимую границу доверия, которую он не стал переступать. — Ичика... — имя сорвалось с губ Мамору тихим, почти благоговейным выдохом. Напряжение, сковывавшее плечи последние сутки, внезапно лопнуло. Он недоверчиво покачал головой, и против воли уголки его губ поползли вверх, складываясь в теплую, искреннюю улыбку. — Вот же хитрая лиса. Я у нее в неоплатном долгу. — Разбирайтесь со своими долгами сами, — недовольно проворчал Футаро, отворачиваясь. Его совершенно не интересовала эта сентиментальная арифметика. Из темноты улицы вынырнул массивный силуэт автобуса, обдав их запахом жженого дизеля. Машина тяжело осела на пневматике у обочины, и широкие двери с резким, агрессивным шипением разъехались в стороны, открывая залитый люминесцентным светом салон. Футаро шагнул на подножку, но на секунду задержался, бросив взгляд через плечо. — Завтра твоя очередь вести гуманитарный блок, Ари, — его голос вновь обрел привычные командирские нотки, перекрывая шум работающего двигателя. — Не облажайся. Мягкий, почти бесшумный щелчок закрывшейся двери пентхауса прозвучал для Мамору как сигнал освобождения. Искусственный климат квартиры казался слишком стерильным, слишком тяжелым, чтобы дышать им дальше. Он быстро сбросил с себя домашнюю одежду, с облегчением избавляясь от жесткого воротника, который неприятно натирал влажную шею. Натянув свободные спортивные шорты и легкую, почти невесомую синтетическую футболку, он опустился на колено, чтобы зашнуровать потрепанные беговые кроссовки. Икры и бедра тут же отозвались тупой, тянущей болью. Тело, превратившееся в свинцовый монолит от бесконечных часов сидения за тесными партами и столами, отчаянно бунтовало. Последние недели, погребенные под проблемами пяти сестер, шифрами кибербезопасности клиники и унизительным нулем в собственных математических знаниях, вытеснили из его жизни самое важное — скорость. Футбол, его былая страсть и отдушина, растворился, превратившись в блеклый фоновый шум. Сейчас ему было жизненно необходимо физическое, первобытное движение, чтобы выжечь из головы накопившийся статичный мусор. А заодно — оставить квартиру пустой, давая густому, наэлектризованному от злости воздуху вокруг Нино время немного остыть. Переход из прохладного мрамора холла на вечернюю улицу обрушился на него волной звуков и запахов. Воздух был плотным, пропитанным горьковатым ароматом раскаленного за день асфальта и автомобильных выхлопов, но для Мамору он пах свободой. Он протолкнул в уши вакуумные наушники, одним касанием запуская тяжелый, ритмичный электронный бит. Басы ударили по барабанным перепонкам, синхронизируясь с пульсом. Мамору подался вперед и сорвался с места. Резиновые подошвы с упругим, влажным хлопком впечатывались в асфальт, отдавая кинетическую энергию в колени. Прохладный вечерний ветер ударил в лицо, высушивая первые капли пота на лбу и висках. Очень скоро размеренный ритм шагов сменился острым, металлическим жжением в легких. Это был прекрасный, очищающий огонь, с каждым рваным выдохом превращающий в пепел всю усталость прошедших дней. В это же самое время, пока мир Мамору расширялся до размеров городских проспектов, вселенная Нино сузилась до душных, клаустрофобных границ её половины комнаты. Пространство, безжалостно рассеченное бамбуковой ширмой, тонуло в сизом полумраке. Нино лежала, раскинувшись на своей огромной двуспальной кровати. Гладкий шелк наволочки сейчас казался невыносимо жестким, раздражающим разгоряченную кожу щеки. Ее пальцы до болезненной белизны костяшек впивались в холодные металлические грани смартфона. Экран отбрасывал на ее лицо мертвенно-бледный, синеватый свет, безжалостно высвечивая открытое окно чата. «Привет! Как насчет сходить куда-нибудь на выходных?» Сообщение, отправленное ею в момент утренней уязвимости, висело на экране как уродливое, несмываемое пятно. А прямо под ним, крошечным, издевательским серым шрифтом горел приговор: «Прочитано». И глухая, оглушительная тишина. Нино с такой силой прикусила нижнюю губу, что во рту разлился солоноватый, железистый привкус крови. Внутри, где-то под ребрами, закипал густой, едкий коктейль из обиды и унижения, обжигая горло. Она — Накано Нино. Девушка, чей шкафчик всегда ломился от признаний, та, чьего внимания одноклассники добивались как высшей награды. А этот самовлюбленный, пропахший травой футболист просто вытер об нее ноги. Для Такеши не существовало ничего, кроме идеальной геометрии футбольного поля, дешевого триумфа турниров и собственного, раздутого до небес эго. Но стоило ей попытаться отмахнуться от этой боли, как мозг услужливо подкинул другое воспоминание, еще более свежее. Вчерашний вызов. Омерзительный вкус ничьей, который был хуже любого поражения. И Ичика… ее родная сестра, которая хладнокровно, с легкой улыбочкой вонзила ей нож в спину ради спасения этого сутулого, высокомерного очкарика и Мику. Грудь Нино судорожно вздымалась. От бессилия и невозможности выплеснуть яд она издала тихий, гортанный рык, уткнувшись в подушку. Матрас жалобно скрипнул, когда она рывком села, с отвращением отшвырнув телефон на мягкий ворс ковра. Ее взгляд, потемневший и лихорадочно блестящий, впился в плетеную текстуру бамбуковой ширмы. Внезапный, первобытный импульс разрушения ударил в голову, как доза адреналина. Ступни коснулись прохладного паркета. Она подошла к перегородке и, вцепившись в нее пальцами с идеальным маникюром, с резким, агрессивным стуком откатила створку в сторону. Она была готова сравнять его половину с землей. Разбросать и порвать конспекты, растоптать этот дурацкий футон, смахнуть вечно гудящий ноутбук со стола, чтобы он разлетелся на куски пластика и искры. Но дыхание застряло у нее в горле. За ширмой не было хаоса, который мог бы оправдать ее ярость. Там царил пугающий, почти спартанский вакуум. Футон был не просто сложен — он представлял собой идеальный геометрический прямоугольник, задвинутый в угол. На поверхности письменного стола не было ни пылинки; учебники выстроились в безупречную ровную стопку рядом с закрытой, холодной крышкой ноутбука. Ни единого брошенного носка, ни единой крошки, ни липких следов от кружек на столешнице. Воздух здесь был другим. Тяжелая сладость ее ванильного парфюма сюда не проникала; пространство пахло чистым хлопком, едва уловимыми нотами дешевого, но свежего мужского одеколона и суховатым, техническим запахом озона. Этот мертвый, выверенный порядок ударил по ней сильнее пощечины. Он был безупречен. Он лишал ее даже малейшего повода для придирки, отнимая право на справедливый гнев. Громить идеально сложенные вещи — значило опуститься до уровня капризного, неконтролируемого ребенка. Ногти до боли вонзились в ладони. Грудь тяжело и прерывисто вздымалась, пытаясь протолкнуть кислород сквозь спазм. С силой, от которой бамбук жалобно треснул, она задвинула створку обратно. Кожа казалась грязной, покрытой липкой, невидимой пленкой от чужого равнодушия и собственного поражения. Ей нужно было смыть это немедленно. Смыть Такеши, смыть Уэсуги, смыть предательство сестры. Резкими, дергаными движениями Нино стянула с себя одежду, позволив ей бесформенной кучей упасть на пол. Схватив с кресла ослепительно белое, пушистое банное полотенце, она плотно обернула его вокруг дрожащего тела и решительно зашагала к двери, направляясь в ванную. Спустя час изматывающего, ритмичного бега городская симфония слилась для Мамору в единый гулкий пульс, стучащий в висках. Он тяжело опустился на прохладные, покрытые облупившейся краской деревянные рейки скамейки в небольшом сквере, всего в паре кварталов от башни пентхауса. Мышцы бедер мелко и болезненно подрагивали, влажная от пота синтетическая футболка намертво прилипла к лопаткам, а ночной бриз холодил разгоряченную кожу, вызывая легкую дрожь. Но эта физическая изможденность была спасительной. Кислород выжег из сознания липкую паутину чужих конфликтов, сложные многоэтажные дроби и давящее напряжение последних дней. В голове стало кристально, звеняще чисто. Мамору с хрустом открутил крышку пластиковой бутылки. Ледяная вода обожгла пересохшее горло, прокатилась по пищеводу отрезвляющей волной, возвращая обострившиеся чувства в реальность. Внезапно ткань шорт на правом бедре дернулась от короткой, настойчивой вибрации. Телефон. Мамору выудил аппарат из кармана. Яркий свет экрана заставил его на секунду сощуриться. На заблокированном дисплее висело одинокое уведомление. Мику: «Ты еще не вернулся? В доме слишком тихо.» Простое предложение, но за этими буквами Мамору почти физически ощутил ее неуверенность. Он представил, как она сидит в своей полутемной комнате, прислушиваясь к мертвой тишине огромной квартиры, и теребит край наушников на шее. Губы Мамору сами собой растянулись в мягкой, расслабленной улыбке. Пальцы быстро заскользили по стеклу, оставляя влажные следы. «Вышел на пробежку. Пытаюсь вспомнить, что у меня есть ноги, а не только мозг, перегруженный датами и формулами Уэсуги. Как уроки?» Он не успел даже заблокировать экран. Заветные три точки, индикатор набора текста, заплясали в левом нижнем углу практически мгновенно. Казалось, она ждала его ответа, гипнотизируя светящийся прямоугольник в ладонях. Мику: «Футаро задал слишком много. Я устала.» Секундная пауза. Индикатор набора пропал, затем появился вновь, словно она несколько раз стирала и переписывала фразу. Мику: «Слушай... я не знаю, кто именно отдал за меня второй голос вчера. Но... я рада. Спасибо, что верил в меня.» Мамору замер. Теплый, щекочущий ком подступил к горлу, заставляя забыть о ноющей боли в икрах. Эта угрюмая, прячущаяся за челкой девочка только что сделала огромный шаг навстречу. Она позволила себе быть уязвимой. «Твоя заслуга. Никто бы не спас блюдо, если бы ты сама не вложила в него столько сил», — он напечатал начало, на секунду завис над клавиатурой, а затем, поддавшись внезапному, легкому порыву азарта, добавил: «Кстати, этот квадратный омлет с кетчупом был не так уж плох. Слишком сладкий, но... я бы съел еще порцию.» Ответ не заставил себя ждать, но вместо текста на экране высветился забавный анимированный стикер: белый кот, в панике натягивающий на себя огромное одеяло, оставляя снаружи только смущенно прижатые уши. А следом пришло сообщение. Мику: «Я... я приготовлю его для тебя еще раз. Только для тебя. Обещаю.» Улыбка Мамору стала шире, превратившись в тихий смешок, растворившийся в шуме листвы. Он заблокировал телефон, чувствуя, как внутри разливается приятное, спокойное тепло. Оперевшись руками о колени, он с усилием поднялся со скамейки и, слегка прихрамывая, неспешно побрел в сторону мерцающих огней высотки. Контраст ударил по нервам сразу, как только тяжелые, бронированные двери пентхауса с глухим вакуумным вздохом закрылись за его спиной, отсекая живой шум ночного города. Мамору оказался в стерильной, пугающей пустоте. Пространство первого этажа было мертво. Система кондиционирования бесшумно перегоняла охлажденный, лишенный запахов воздух. Огромная плазменная панель на стене гостиной работала без звука, транслируя какое-то бессмысленное вечернее ток-шоу. Мертвенно-синие, рваные отблески экрана скользили по глянцу стеклянных столов и дорогой коже диванов, делая комнату похожей на декорацию к фильму об апокалипсисе. Мамору стянул кроссовки, морщась от звука липучек, который в этой неестественной тишине прозвучал как выстрел. Он повесил связку ключей на хромированный крючок — металл звякнул, и эхо растворилось в высоких потолках. Он стоял босиком на холодном, безупречно отполированном паркете. Взгляд скользил по дизайнерской мебели, идеальным линиям лестницы, закрытым дверям на втором этаже. Ни единого звука. Пять живых девушек прятались в своих комнатах-капсулах, отгородившись друг от друга и от всего мира толстыми стенами и затаенными обидами. Внезапно дыхание перехватило. Грудь сдавило от острой, химически чистой, щемящей тоски. Она накатила как приливная волна, выбивая воздух из легких. Мамору закрыл глаза. В памяти, яркая и шумная, вспыхнула его собственная тесная квартира на окраине города. Он почти физически ощутил едкий, но такой родной запах подгоревших тостов, вечно смешивающийся с густым ароматом дешевого маминого кофе. Он услышал, как надрывается динамик старого пузатого телевизора — комментатор захлебывается криком, транслируя очередной матч «Ювентуса». Он почувствовал грубый, дружеский тычок в плечо от старшего брата Кенджи, требующего передать чипсы. И над всем этим гвалтом — звонкий, невыносимо язвительный смех его сестры Аяки, когда Мамору, чертыхаясь, в очередной раз спотыкался о её дурацкие лакированные туфли, брошенные посреди узкого коридора. Там был абсолютный хаос. Там было тесно так, что не разминуться, шумно до звона в ушах и откровенно бедно. Обои местами отходили от стен, а кран на кухне вечно капал. Но там пульсировала жизнь. Горячая, искренняя, пульсирующая жизнь. А здесь... Мамору медленно открыл глаза, глядя на пугающее совершенство пентхауса. Здесь он был не жильцом. Он был высокооплачиваемым смотрителем элитного музея, где экспонаты никогда не покидают своих витрин. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в огрубевшую кожу ладоней. «В это воскресенье поеду домой», — мысль оформилась четко и непререкаемо, оседая в сознании тяжелым камнем. «Обниму маму. Наору на Аяку за ее разбросанную обувь. Поборюсь с Кенджи за пульт от телевизора». Мамору глубоко вдохнул стерильный воздух гостиной и направился к лестнице. «Я слишком скучаю по этому дурдому». Носок ног мягко коснулся края деревянной ступени. Мамору переносил вес медленно, выверяя каждое движение, ступая по самому краю лестничного пролета, где дорогое дерево было наименее склонно выдать его присутствие предательским скрипом. Икроножные мышцы и бедра, еще не остывшие после изматывающего ритма бега, гудели приятной, тягучей болью. В голове пульсировала лишь одна спасительная, простая мысль: добраться до комнаты, скинуть пропитанную потом синтетику, встать под тугие, обжигающие струи душа, а затем рухнуть на свой спартанский, жесткий футон, позволив темноте поглотить остатки этого безумного дня. Второй этаж встретил его плотным, осязаемым полумраком. Настенные бра, стилизованные под матовое стекло, отбрасывали на стены тусклые, размытые пятна цвета старого янтаря, которые тонули в глубоком ворсе коридорного ковра. Мамору бесшумно приблизился к своей двери. Его пальцы, еще хранившие уличную прохладу, потянулись к матовой поверхности металлической дверной ручки. И в эту секунду вакуумную тишину этажа безжалостно вспорол звук. Щелк. Резкий, металлический скрежет открывающегося замка прозвучал всего в паре метров левее, оглушив Мамору, словно выстрел стартового пистолета. Из-под щели двери ванной комнаты на паркет вырвалась ослепительно-белая, резкая полоса света, безжалостно разрезавшая полумрак коридора. Следом за светом в прохладный воздух выплеснулось густое, влажное облако пара. Температура вокруг Мамору мгновенно подскочила. Его обоняние тут же затопила тяжелая, удушливо-сладкая волна ванили, переплетенная с терпкими, химически-идеальными нотами дорогого цветочного шампуня и влажного кафеля. Сквозь шум вытяжки донеслось мягкое, вибрирующее мычание — расслабленный, ленивый мотив какой-то навязчивой поп-песни. Дверь плавно, с легким шелестом петель, распахнулась настежь. Для Мамору время потеряло свои физические свойства. Оно загустело, превратившись в вязкую смолу. Он не успел ни отшатнуться в спасительную тень, ни отвести взгляд. Рефлексы, обычно безотказные на футбольном поле, сейчас просто перестали существовать. Из клубящегося молочного тумана в коридор шагнула Нино. Она стояла спиной к нему, совершенно не подозревая о присутствии свидетеля. Ее тонкие, бледные руки были высоко подняты, пальцы с идеальным маникюром привычным жестом собирали на затылке тяжелые, потемневшие от влаги пряди розовых волос. На ней не было абсолютно ничего, кроме белоснежного, с густым пушистым ворсом банного полотенца, наскоро обернутого вокруг тела. Одно неловкое движение рук заставило край полотенца приподняться недопустимо, катастрофически высоко. В тусклом свете коридора блеснула влажная, распаренная горячей водой кожа. Идеально ровные линии стройных ног, изящный изгиб бедра, незащищенная, трогательная линия шеи. Одинокая, крупная капля воды сорвалась с мокрых кончиков волос и медленно, собирая на себе тусклые блики настенных ламп, покатилась вниз по ложбинке позвоночника, скрывшись за белой махровой тканью. На корне языка Мамору мгновенно расцвел резкий, железистый вкус адреналина. Кровь с оглушительным ревом хлынула к ушам, заглушая все внешние звуки тяжелым, ритмичным набатом собственного пульса. Лицо обдало таким жаром, словно его швырнули в жерло печи; кожа под прилипшей футболкой, напротив, покрылась ледяной, колючей испариной. Он смотрел на нее широко распахнутыми глазами, не в силах моргнуть, не в силах отвернуться. Это не было вуайеризмом. Это был первобытный, парализующий животный ужас, который сковал его мышцы стальным панцирем, превратив тело в неподвижный монолит. Его вытянутая рука так и замерла в воздухе, всего в жалком полуметре от дверной ручки. В голове со скоростью центрифуги закрутились обрывки мыслей, выстраивая цепочку неминуемой катастрофы. Если он сейчас попытается убрать руку — сустав может хрустнуть. Если он перенесет вес хотя бы на миллиметр назад — ворс ковра не спасет от скрипа старых досок под ним. Если он, поддавшись панике, нажмет на ручку — механизм двери издаст предательский щелчок. Мелодия на ее губах оборвется. Нино резко обернется. Ее глаза в ужасе и отвращении расширятся. «Извращенец! Маньяк! Сталкер!» Этот крик не просто разрежет тишину пентхауса. Он разрушит всё. Маруо Накано узнает об инциденте еще до того, как Мамору успеет добежать до лестницы. Контракт, его с таким трудом выстроенная репутация, спасенные должности — всё это сгорит дотла в очищающем, беспощадном пламени ее ярости. Мамору физически запретил легким расширяться. Он запер дыхание в груди, слившись с тенями коридора, превратившись в безжизненную деталь интерьера. С расширенными до предела зрачками, он неотрывно смотрел на влажную, мерно вздымающуюся спину Нино, мысленно отправляя во Вселенную единственную, отчаянную мольбу: чтобы она сделала шаг вперед. Чтобы просто ушла в ванную комнату. Не поворачивая головы.