Глава 3.4

Белая, безжалостная вспышка камеры разорвала полумрак коридора, ударив по глазам с такой физической силой, что Мамору едва не задохнулся. Он инстинктивно зажмурился, но было слишком поздно: ослепительный свет уже выжег на сетчатке гиперреалистичную, гротескную картину, которую он теперь отдал бы полжизни, чтобы стереть из памяти. Переплетенные на полу конечности, влажный блеск бледной кожи, комящаяся ткань белого полотенца и направленный на них объектив смартфона. В ушах тонко и мерзко зазвенело. Время словно увязло в густой смоле. На несколько бесконечно долгих секунд пространство коридора поглотила вакуумная, тяжелая тишина. Лишь сбитое, хриплое дыхание двоих, распластанных на гладком паркете, нарушало эту иллюзию остановившегося мира. Мамору чувствовал спиной обжигающий холод полированного дерева, пока на его груди судорожно, в рваном ритме вздымалась чужая грудная клетка. Воздух пропитался запахом влажного пара, горячей кожи и сладковатым ароматом ванильного геля для душа — запахом, который вдруг стал невыносимо удушливым. А затем заклятие спало. Нино отмерла. Из её горла вырвался сдавленный, почти животный писк. Она отшатнулась от него так резко, словно тело Мамору внезапно превратилось в оголенный высоковольтный провод. Её влажная, разгоряченная кожа с тихим шорохом скользнула по его предплечьям, оставив после себя фантомное жжение. Пальцы девушки с побелевшими от напряжения костяшками судорожно вцепились в края сползающего махрового полотенца, сминая ткань и натягивая её до самых ключиц, как единственный щит между ней и катастрофой. Её лицо, тонкая шея и обнаженные плечи полыхали таким густым, неестественно пунцовым цветом, что в прохладном сквозняке коридора, казалось, вот-вот задрожит марево пара. Нино вскочила на ноги. Босые влажные ступни предательски проскользнули по гладкому полу, она отчаянно взмахнула свободной рукой, ловя равновесие. На долю секунды она замерла, бросив на Мамору сверху вниз взгляд — расширенные зрачки поглотили радужку, отражая чистую, первобытную панику и разъедающий, парализующий стыд. Не издав больше ни единого звука, она пулей метнулась в сторону их спальни. Громкий, оглушительный хлопок тяжелой деревянной двери ударил по барабанным перепонкам, эхом прокатившись по всему второму этажу и заставив мелко завибрировать стекла. Секундой позже сухо и безжалостно щелкнул металл. Задвижка замка встала на место со звуком упавшей гильотины. Мамору остался лежать на спине, не в силах пошевелить даже кончиками пальцев. Гравитация вдруг стала невыносимо тяжелой, вдавливая его в пол. Он медленно, преодолевая сопротивление невидимой толщи воды, поднял дрожащие, онемевшие руки и накрыл ими лицо. Пальцы с силой надавили на закрытые веки, вызывая россыпь красных пятен в темноте. «Это конец», — билась о черепную коробку единственная, пульсирующая мысль в такт бешено колотящемуся сердцу. Тук-тук. Конец. Тук-тук. Конец. Рядом, буквально в полуметре от его головы, послышался едва уловимый шорох скользящей ткани. Воздух неуловимо изменился. Мягкий аромат ванили был безжалостно стерт тяжелым, густым запахом сладкого цветочного парфюма — изысканного, но сейчас отчего-то вызывающего первобытную тревогу. Температура в коридоре, казалось, упала на несколько градусов. Мамору сглотнул вставший поперек горла сухой ком и приоткрыл глаза сквозь решетку напряженных пальцев. Ичика плавно, почти бесшумно опустилась рядом с ним на корточки. В её привычно расслабленной позе сейчас таилась грация свернувшейся стальной пружины. Мамору посмотрел в её лицо и внутренне содрогнулся: в глазах девушки не было ни капли сочувствия, ни привычной лукавой игривости, ни даже открытого гнева. Только абсолютная, пустая арктическая стужа. Её губы медленно изогнулись в пугающей, безупречно симметричной полуулыбке, совершенно не затрагивающей мертвый взгляд. От этого выражения лица по позвоночнику парня прокатилась волна колючего холода. Она не стала кричать. Не стала бросаться обвинениями. Ичика просто плавно повернула голову, устремив тяжелый взгляд на три застывшие в дверном проеме фигуры. Ицуки, Ёцуба и Мику стояли там, словно высеченные из камня силуэты, затаив дыхание. Её голос прозвучал тихо. В нем не было ни металла, ни открытой угрозы, но именно эта обволакивающая, бархатная мягкость делала его пугающе непререкаемым. — Вниз, — произнесла она, и каждое слово падало в звенящую тишину, как тяжелая свинцовая капля. — В главный зал. Все. Нам нужно... — Ичика сделала микроскопическую паузу, позволив ледяной улыбке стать на миллиметр шире, — поговорить о случившемся. Мамору оторвал спину от гладкого, остывшего паркета, и это простое движение потребовало от него усилий, сопоставимых с подъемом штанги. Гравитация словно удвоилась. Мышцы бедер и икр, еще пару минут назад горевшие от бешеного спринта по коридорам, теперь налились густым, неподъемным свинцом. Внутри, где-то под солнечным сплетением, медленно стягивался тугой, пульсирующий ком, распространяя по венам парализующий холод. Во рту осел горьковатый, металлический привкус выброшенного в кровь адреналина. В это тягучее, застывшее мгновение он с радостью подписал бы договор с самим дьяволом. Мамору отдал бы всё: свой новенький ноутбук с незаконченными проектами, счастливую футболку Пауло Дибалы, свои сбережения — абсолютно всё, лишь бы реальность милосердно моргнула и перенесла его за тысячи километров отсюда. Он до физической боли захотел оказаться сейчас в прохладном осеннем Турине, сидеть на жестком пластиковом кресле трибуны «Альянц Стэдиум», вдыхать запах жареного теста и расплавленной моцареллы от горячей пиццы, вслушиваясь в многотысячный рев фанатов «Ювентуса». Лишь бы раствориться в безликой толпе. Лишь бы не дышать спертым воздухом этого роскошного пентхауса, стены которого теперь казались стенками захлопнувшейся мышеловки. Но телепортации не существовало. Ему предстояло шагнуть прямо в центр надвигающегося торнадо. Холодная влажная ткань собственной футболки мерзко липла к лопаткам и груди — гремучая смесь его собственного ледяного пота и влаги, оставшейся после того нелепого, катастрофического падения Нино. Этот фантомный контакт обжигал кожу. Мамору заставил себя сделать несколько деревянных шагов к двери своей комнаты. Ему нужно было просто сменить одежду, смыть с себя этот липкий слой паники. Его пальцы уже потянулись к ручке, когда по коридору хлестнул резкий, сухой звук. Щелк. Металлический язычок замка провернулся с отчетливостью взведенного курка. Дверь с силой рванула на себя, обдав лицо Мамору резким порывом сквозняка, пропитанного ароматом цветочного шампуня и сырости. Они замерли в жалких сантиметрах друг от друга, едва не столкнувшись лбами. Мамору судорожно втянул воздух. Нино стояла на пороге, и от прежней уязвимости не осталось и следа. Она успела заковаться в глухой, абсолютно черный спортивный костюм на молнии, застегнутой под самый подбородок. Эта мешковатая, темная ткань казалась непробиваемой броней, призванной скрыть любой намек на то, что произошло минутами ранее. Её розовые волосы потяжелели от влаги; ледяные капли медленно срывались с кончиков прядей, прочерчивая влажные дорожки по неестественно бледным скулам, и бесшумно впитывались в плотный воротник олимпийки. Их тела сработали синхронно — резкий, почти болезненный рывок назад, словно между ними проскочила высоковольтная дуга. Шею и щеки Мамору мгновенно обдало жаром, кровь прилила к ушам, заставив их пульсировать от новой волны удушающего стыда. Он попытался выдавить из себя хоть звук, хоть скомканное извинение, но, подняв взгляд, поперхнулся собственным вздохом. Ему стало по-настоящему, первобытно страшно. На её лице не было ни капли румянца. Смущение, паника и слезы выгорели дотла, оставив после себя лишь концентрированный, чистый гнев. Ярко-синие радужки её глаз сузились, превратившись в два острых осколка арктического льда, под которыми полыхало безжалостное синее пламя. Этот взгляд препарировал, сдирал кожу и не обещал ни малейшего снисхождения. Плечи Нино мелко дрожали — не от холода, а от сдерживаемой, рвущейся наружу ярости. Она с силой впилась ногтями в ладони; кулаки сжались так туго, что костяшки пальцев превратились в ряд белых, обескровленных мраморных бугров. Резко дернув плечом, она грубо протиснулась мимо него, намеренно задев его руку своей. Запах влажной ткани и цветочной отдушки на секунду перебил кислород. Уже сделав шаг к лестнице, Нино замерла. Она не стала оборачиваться. Её профиль, напряженный, как натянутая тетива, казался высеченным из камня. — Тебе конец, извращенец, — слова прозвучали не громче шепота. Она процедила их сквозь плотно сжатые челюсти, но в звенящей тишине коридора этот низкий, вибрирующий от ненависти голос ударил по Мамору тяжелее любого крика. Главный зал пентхауса, обычно поражавший своей просторной элегантностью, теперь ощущался тесной, душной бетонной коробкой. Воздух здесь сгустился, пропитавшись гнетущей атмосферой трибунала, не уступающей по тяжести минутам перед оглашением смертного приговора. Стерильный, безжалостно холодный свет многоярусных дизайнерских люстр бил сверху, преломляясь в толще массивного стеклянного стола и отбрасывая на дорогой паркет резкие, изломанные тени. Сестры сидели полукругом на глубоких диванах из черной кожи. Материал зловеще поскрипывал при каждом их микродвижении. Ицуки застыла с неестественно прямой спиной; её губы сжались в тонкую, бескровную линию, а взгляд, устремленный на Мамору, метал тяжелые, осуждающие искры. Рядом с ней Ёцуба, всегда излучавшая кинетическую радость, теперь казалась сжавшейся в комок. Её пальцы с механической, пугающей одержимостью скручивали, мяли и натягивали зеленую ленту, словно пытаясь разорвать ткань в клочья. В самом центре стеклянной столешницы, точно вещдок под светом прожекторов, лежал черный прямоугольник телефона. Ичика не села. Она возвышалась у изголовья стола, полностью растворившись в роли непреклонного, лишенного эмоций инквизитора. В её позе не осталось ничего от привычной расслабленной грации — лишь холодный расчет хищника. Плавным, но резким жестом она указала на одинокий стул, выставленный ровно по центру с противоположной стороны. — Садись, Ари-кун, — голос прозвучал ровно, без единой модуляции, и от этой мертвой вежливости по коже пробежал мороз. Мамору шагнул вперед на деревянных, негнущихся ногах. Он опустился на самый край сиденья. Твердое дерево больно впилось в бедра, но физический дискомфорт мерк перед ощущением того, что к его стулу уже подведены высоковольтные провода. Ичика плавно потянулась к телефону. Короткий щелчок разблокировки экрана прозвучал в мертвой тишине как взведенный курок. Не произнося ни слова, она положила аппарат на стекло и резким движением толкнула его вперед. Смартфон проскользил по гладкой поверхности с долгим, царапающим нервы сухим звуком и замер в нескольких сантиметрах от рук парня. Мамору заставил себя опустить глаза на светящийся дисплей. В ту же секунду его внутренности скрутило ледяной судорогой, а желудок, казалось, физически сорвался в бездонную пропасть. Фотография, выхваченная безжалостной вспышкой смартфона Ицуки, была задокументированной катастрофой. В коридоре искусственный свет вырезал лишь эпицентр падения — их переплетенные тела. Ракурс оказался дьявольски бескомпромиссным. Нино лежала сверху, её влажные, розовые пряди волос разметались, полностью скрывая лицо Мамору и его панику. Густая махровая ткань белого полотенца сбилась критически низко, обнажая бледные бедра, плотно прижатые к его ногам. Но хуже всего были его собственные руки. Подчиняясь слепому инстинкту поймать падающего человека, они сомкнулись в жесткий, собственнический захват на её голой талии. В статике цифрового кадра это напрочь лишалось нелепости случайности. Это дышало сырой, запретной откровенностью — словно вырванный кадр из дешевого, снятого на скрытую камеру фильма для взрослых. — Красиво, не правда ли? — голос Ичики скользнул над стеклом, обволакивая обманчивой, бархатистой мягкостью. — Знаешь, Ари-кун... Ицуки уже скинула это фото... Ичика замолчала. Искусственно созданная пауза повисла в воздухе тяжелым свинцовым облаком. Секунды растянулись в часы, загустели, как смола. Мозг Мамору захлестнула слепая, животная паника. «Она скинула это отцу», — мысль ударила по вискам кувалдой. Перед мысленным взором мгновенно возник ледяной, проницательный взгляд Маруо Накано из-под стекол очков. Осознание того, что один из самых влиятельных людей города увидел свою дочь в таком виде, выбило из легких весь кислород. Горло свело спазмом. В ушах нарастал гул, а перед глазами заплясали черные точки. Он почти физически услышал визг тормозов черных тонированных джипов у входа — отряд якудза, присланный, чтобы стереть его в порошок. — ...скинула его в наш общий чат сестер, — наконец опустила лезвие Ичика. Мамору издал жалкий, хриплый звук, напоминающий всхлип, и с шумом вытолкнул из себя застрявший воздух. Его плечи обмякли, и он едва не съехал по гладкому дереву стула на пол. Сердце, остановившееся на целую вечность, ударилось о ребра и пустилось в сумасшедший, рваный галоп, разгоняя застоявшуюся кровь. Но чувство облегчения оказалось смертельной иллюзией. Ичика еще не закончила свой танец. Она пришла в движение. Её мягкие, абсолютно бесшумные шаги по ворсу ковра невозможно было услышать, но Мамору спиной чувствовал, как перемещается эпицентр давления. Она неспешно обошла стол по широкой дуге, исчезая из его поля зрения, и замерла прямо за его спиной. Её ладони легли на его напряженные до предела плечи. Пальцы казались неестественно холодными, а длинные ногти ощутимо впились сквозь влажную от пота ткань футболки, посылая под кожу предупреждающие импульсы боли. Ичика медленно наклонилась. Густой, сладкий аромат её цветочного парфюма полностью перекрыл кислород, а горячее дыхание обожгло раковину уха, заставив волоски на затылке встать дыбом. — А теперь, — прошептала она. От бархатной мягкости не осталось и следа. Каждая гласная звенела обнаженной, бритвенно-острой сталью. — Ты расскажешь нам свою версию. В мельчайших подробностях. И если ты солжешь хоть в одном слове... Она оборвала фразу, не трудясь ее заканчивать. В этой недосказанности, повисшей над его затылком, таилась угроза куда более страшная, чем любой отряд якудза. Мамору медленно, преодолевая сопротивление налитых свинцом мышц шеи, поднял взгляд на импровизированное жюри. Атмосфера в комнате сгустилась до консистенции сырой резины; казалось, каждый вдох требовал осознанного физического усилия. Ицуки сидела неестественно прямо, выстроив глухую, непробиваемую оборону из туго скрещенных на груди рук. Её взгляд, тяжелый и колючий, препарировал его, выискивая малейшие микроскопические признаки лжи в каждом жесте. Рядом Ёцуба мелко, прерывисто дышала. Её обычно сияющее лицо приобрело пепельный оттенок, а пальцы с такой пугающей одержимостью комкали и растягивали зеленую ленту, что плотная ткань жалобно трещала. Она напоминала натянутую до предела струну, готовую в любую секунду лопнуть от невыносимого диссонанса происходящего. Нино же даже не смотрела на него. Её фокус сузился до черного прямоугольника телефона на столе. Тонкая ткань её глухой олимпийки вибрировала — крупная, ритмичная дрожь ярости прокатывалась по её плечам, выдавая бушующий внутри, готовый вырваться наружу пожар. А затем его взгляд скользнул дальше. К краю дивана. К Мику. Время в просторном зале словно завязло в густой, холодной патоке. Она сидела, сжавшись в комок, отгородившись от этого токсичного мира массивными чашами наушников, которые сейчас казались не просто привычным аксессуаром, а последним рубежом глухой обороны. Её подбородок был опущен, тяжелая прядь каштановых волос упала на бледное лицо, но Мамору видел её глаза. И это было страшнее любой открытой истерики. В них не плескался обжигающий гнев Нино, не было холодного осуждения Ицуки или первобытной паники Ёцубы. Там была лишь оглушающая, абсолютная пустота. Стеклянный, мертвый взгляд был намертво приклеен к темному, не отражающему света экрану лежащего на коленях телефона. Она не просто отгородилась — она полностью катапультировалась из этой реальности. Мамору почти физически слышал хрустальный звон: это рушилась, рассыпаясь в мелкую пыль, та хрупкая, едва уловимая доверия, которую они по крупицам собирали в тишине библиотеки и под шелест листвы в парке. Теплые, робкие ростки взаимопонимания сейчас были безжалостно раздавлены грязной подошвой слепой случайности. От созерцания этой выжженной пустоты в груди Мамору с садистской медлительностью провернулся фантомный клинок. Под ребрами вспыхнуло острое, жгучее чувство вины, словно кто-то плеснул концентрированной кислотой на оголенные нервы. Дыхание перехватило, а в пересохшем горле застрял колючий ком. Это он привел к этому. Он причинил ей эту немую, парализующую боль. — Я... — его голос надломился, прозвучав как сухой шелест наждачной бумаги по дереву. Мамору с трудом сглотнул вязкую слюну, нечеловеческим усилием воли отрывая взгляд от поникших плеч Мику. Ему нужно было кислород. Ему нужно было говорить. — Я проводил Уэсуги. Слова падали в звенящую, стерильную тишину пентхауса тяжелыми, гулкими камнями. — Решил пробежаться, чтобы проветрить голову после занятий. Забыл, что ключи остались в кармане другой куртки, и просто захлопнул за собой входную дверь по дурной привычке. — Мамору оперся влажными ладонями о колени; его пальцы предательски подрагивали, выдавая выброс адреналина. — Когда вернулся, поднялся на второй этаж. В коридоре было темно. И в этот самый момент... щелкнул металл замка. Дверь ванной открылась. Он инстинктивно перевел взгляд на Нино, подсознательно ища хоть каплю рационального понимания, но та лишь сильнее сжала челюсти, до хруста стиснув зубы, и демонстративно отвернула лицо в сторону. Её профиль казался высеченным из куска ледяного мрамора. — Она вышла прямо в коридор, — продолжил Мамору, и перед его мысленным взором снова ослепительно вспыхнула эта сцена, обдавая кожу фантомным жаром пара и густым запахом сладкой ванили. — Я стоял всего в метре от нее, слившись с тенью. Поймите же... если бы я сделал хоть один шаг назад или в сторону, этот старый паркет под ногами предательски бы скрипнул в тишине. Если бы я попытался открыть дверь своей спальни — лязгнула бы ручка, она бы резко обернулась и испугалась до полусмерти. Мой мозг просто отключился, сработал первобытный инстинкт: я замер. Врос в пол. Я искренне хотел дождаться, пока она пройдет мимо, скроется за своей дверью, и только тогда бесшумно проскользнуть к себе. Это был вопрос нескольких долгих секунд. Но... Он болезненно поморщился, зажмурившись, словно заново переживая этот резкий, разрушивший всё звук. — Мне пришло уведомление на телефон. Громкий звук и вибрация в абсолютной тишине. — Ложь! — Это единственное слово прозвучало как хлесткий удар кожаного хлыста. Нино подскочила с глубокого дивана так резко, что тяжелая мебель глухо скрипнула кожей, отдав вибрацией по полу. Она стояла, тяжело и рвано дыша, словно дикая кошка, загнанная в угол, но готовая к смертельному прыжку. Радужки её глаз потемнели, превратившись в два полыхающих синим пламенем сапфира; на бледных от напряжения скулах выступили яркие, лихорадочные пунцовые пятна. — Ты стоял там специально! — Её голос сорвался на пронзительный, вибрирующий от чистой ненависти крик, который болезненным эхом отразился от стеклянной столешницы. — Ты караулил меня, больной извращенец! Ты затаился в темноте и пялился! — Я не хотел тебя пугать! — Мамору резко подался вперед, его собственный голос набрал силу и плотность, преодолевая слабость и дрожь. Липкий внутренний страх сменился отчаянным, жгучим желанием пробить брешь в стене её слепой истерики. — Просто включи логику, Нино! Если бы я действительно был тем ублюдком, которым ты меня считаешь, если бы я планировал подглядывать из темноты, разве я бы не перевел свой телефон в беззвучный режим заранее?! Это была чистая, идиотская случайность! Ты вздрогнула от резкого звука. Твоя босая нога поскользнулась на гладком, влажном от пара паркете! Мамору выставил дрожащие руки вперед ладонями вверх, словно заново ловя пустоту, воспроизводя в воздухе траекторию того катастрофического падения. — Я видел, как ты летишь спиной назад. Черт возьми, если бы я не вмешался, ты бы рухнула затылком прямо на жесткое дерево! Ты могла пробить себе череп! Я бросился вперед на голом автомате. Я ловил тебя, пытался смягчить удар о пол, а не... — Он запнулся, чувствуя, как новая волна удушающего жара заливает шею при воспоминании о том, куда именно вцепились его пальцы в то мгновение. — ...не то, что ваш накрученный разум там себе нафантазировал! — Хватит! Этот звонкий, сорвавшийся на истеричный фальцет крик разорвал плотную, удушливую тишину зала, как лезвие вспарывает натянутый шелк. Нино резко подалась вперед, и её указательный палец, направленный точно в грудь Мамору, мелко и хаотично дрожал. В её расширенных глазах плескалась гремучая смесь уязвленной гордости и абсолютной, непробиваемой уверенности в своей правоте. — Ты можешь скармливать эту жалкую ложь им, но только не мне! — Её голос вибрировал, отражаясь от стеклянных поверхностей мебели. Грудь под плотной тканью олимпийки тяжело вздымалась. — Я слышала этот звук, когда ты затаился в темноте! Не смей делать из меня дуру! Это было никакое не уведомление. Это был резкий, механический щелчок затвора камеры! По просторному помещению пронесся коллективный, почти синхронный вздох. Воздух мгновенно стал разреженным, словно кислород выкачали мощным насосом. Ёцуба издала сдавленный писк, судорожно прижав обе ладони к губам; её глаза округлились от ужаса, а плечи сжались, будто она пыталась стать невидимой. Ицуки резко втянула воздух сквозь сжатые зубы, её брови сошлись на переносице в суровую, осуждающую складку, а спина выпрямилась еще сильнее. Даже Ичика, возвышавшаяся за спиной Мамору, ощутимо напряглась — её длинные ногти, до этого лишь слегка касавшиеся его плеч, теперь с пугающей силой впились сквозь ткань футболки в ключицы, причиняя тупую, ноющую боль. И лишь Мику не шелохнулась. На периферии своего зрения Мамору видел её застывший силуэт. Она не подняла головы, не вздрогнула от крика сестры. Она продолжала сверлить мертвым взглядом потухший экран смартфона, словно её сознание покинуло это помещение, оставив на диване лишь пустую, безучастную оболочку. — Он сфотографировал меня... там... в одном полотенце! — голос Нино внезапно надломился, потеряв агрессивный напор. Броня гнева дала трещину, обнажив пульсирующую, кровоточащую уязвимость. По её неестественно бледной щеке, прочертив влажную, блестящую в свете люстр дорожку, медленно скатилась одинокая слеза. Это была не слеза грусти — это была горячая, обжигающая капля чистого, концентрированного унижения. Нино яростно смахнула её тыльной стороной ладони, но её губы уже предательски дрожали. — А потом... потом он специально бросился на меня и повалил на пол! Мамору почувствовал, как центробежная сила выбивает почву из-под ног. Края комнаты начали опасно крениться, стеклянный стол поплыл перед глазами. В висках застучал бешеный, оглушающий пульс. — Ты совсем с ума сошла?! — слова вырвались из его горла хриплым рыком. Мышцы ног сработали инстинктивно: стул с противным скрежетом отлетел назад, когда Мамору резко вскочил, нависая над столом. Его кулаки сжались с такой силой, что ногти впились в ладони. — Это было сообщение от Ми... Он подавился собственным криком, едва не откусив себе язык. Холодный пот мгновенно прошиб спину. Еще доля секунды, еще один слог — и он бы выдал их тайную переписку с Мику, похоронив даже те призрачные остатки доверия, что сейчас умирали в её молчании. Мамору судорожно сглотнул, заставляя свой голос звучать тверже, хотя внутри всё дрожало: — Это было обычное, черт возьми, уведомление Инстаграма! Глупый системный звук! Я никого не фотографировал, и тем более не бросался на тебя специально! — Телефон. На стол. Живо. Голос Ичики упал на его разгоряченную кожу, как пригоршня колотого льда. В нем не осталось ни насмешки, ни угрозы — лишь абсолютный, стерильный ноль. Мамору медленно обернулся. Старшая сестра стояла с протянутой рукой. Её ладонь была раскрыта в жесте, не терпящем ни малейшего неповиновения. Внутри Мамору всё оборвалось. Ловушка захлопнулась. Спорить, сопротивляться или требовать неприкосновенности личного пространства сейчас было равносильно чистосердечному признанию. Одно лишнее слово — и клеймо извращенца прирастет к нему намертво. Медленно, чувствуя себя так, словно он добровольно кладет голову на плаху, Мамору опустил руку в карман спортивных штанов. Металлический корпус смартфона обжег вспотевшие пальцы. Он достал аппарат, приложил палец к сканеру, чтобы разблокировать экран, и с глухим стуком вложил его в раскрытую ладонь Ичики. Она не удостоила его даже взглядом. Плавно обогнув стеклянную столешницу, Ичика встала ровно посередине, чтобы экран был в зоне видимости Ицуки и всё еще всхлипывающей Нино. Её изящный палец уверенно тапнул по иконке галереи. Тишина в зале стала физически осязаемой. Её нарушал лишь мягкий, ритмичный шорох подушечки пальца Ичики, скользящего по защитному стеклу экрана. Свайп. Еще свайп. Бледные блики дисплея отражались в её сосредоточенных, сузившихся глазах. — Фотографии с футбольных тренировок, — начала комментировать Ичика ровным, протокольным тоном, словно судмедэксперт на вскрытии. — Скриншоты расписания. Скачанные обои с каким-то футболистом. Пара невероятно скучных пейзажей парка. Размытое селфи с каким-то долговязым парнем на футбольных воротах... Никаких новых фотографий за сегодня. Последний снимок сделан три дня назад. Она подняла взгляд на сестер, пожав плечом. — Он удалил его! — голос Нино сорвался на визг. Она впилась ногтями в свои предплечья, её глаза лихорадочно блестели. — Я не сумасшедшая! Я знаю, что слышала! Проверь корзину! Он просто нажал на удаление, пока шел сюда! Ичика молча опустила глаза. Её палец скользнул в нижнюю часть меню и без колебаний тапнул по системной папке «Недавно удаленные». Экран смартфона коротко моргнул, подгружая скрытые файлы. Ичика замерла. Её палец так и остался висеть в миллиметре от стекла. Слова, готовые сорваться с языка для очередного сухого отчета, застряли где-то в гортани. Идеально прямая спина старшей сестры дрогнула. Её глаза медленно, неверяще расширились, а губы приоткрылись в немом изумлении. В системной папке действительно сиротливо лежал единственный удаленный файл. Фотография, сделанная буквально пару дней назад. Но на ней не было ни Нино, ни темного коридора, ни белого банного полотенца. С яркого экрана прямо на Ичику смотрел сам Мамору. Это было классическое, откровенное селфи, сделанное в зеркале ванной после тяжелой тренировки. На нем не было футболки. Влажные, потемневшие от пота и воды волосы небрежно спадали на лоб и скулы, блестя в ярком искусственном свете. Но фокус камеры был направлен ниже. Там, на животе, резкие, графичные тени подчеркивали идеальный рельеф — глубокие, высеченные словно из камня кубики пресса и косые мышцы, ставшие результатом многих лет изнуряющей пахоты на футбольном газоне. Кадр, рожденный в мимолетном порыве глупого, нарциссического подросткового самолюбования, и почти мгновенно, в приступе жгучего стыда, отправленный в корзину. Ичика стояла, слегка наклонив голову. Её дыхание на мгновение сбилось. Взгляд завороженно, почти неприлично медленно скользил по рельефным линиям на экране, словно изучая анатомический атлас. Мамору, наблюдавший за её реакцией сбоку, внезапно всё понял. Осознание того, какой именно файл она сейчас рассматривает, обрушилось на него бетонной плитой. Ему показалось, что его душа просто отделилась от тела, оставив на земле лишь пылающую оболочку. Кровь с оглушительным ревом бросилась в голову. Лицо, шея и даже уши мгновенно залились таким густым, болезненно-пунцовым цветом, что кожа начала гореть, как от пощечины. — Отдай! — взвыл он не своим, сорванным голосом. Мамору бросился вперед. Его бедро больно ударилось о край стеклянного стола, но он даже не заметил этого. Перегнувшись через столешницу, он буквально вырвал несчастный смартфон из ослабевших пальцев Ичики. Его трясущиеся руки с такой силой вжали кнопку блокировки, что она едва не хрустнула. Экран погас. Мамору судорожно прижал аппарат к груди, сгорбившись, словно пытаясь спрятаться от всего мира, сгорая заживо в эпицентре собственного стыда. Ичика медленно моргнула, словно выныривая из глубокого транса. На её бледных щеках предательски проступил едва заметный, розоватый румянец. Она тряхнула головой, мгновенно мобилизуя свои актерские навыки, и попыталась натянуть обратно бесстрастную маску следователя. Но в её глазах уже нельзя было скрыть откровенно хулиганские, пляшущие искры неподдельного интереса. — Кхм. Что ж, — она деликатно прочистила горло, сжав ладонь в кулак и прикрыв им губы, чтобы спрятать рвущуюся наружу улыбку. — Я подтверждаю. Фотографии Нино там нет. И в недавно удаленных... тоже. Абсолютно точно нет. Нино, тебе действительно показался этот звук. Инцидент исчерпан. — Это ничего не доказывает! — Нино топнула ногой, наотрез отказываясь сдавать позиции. Она скрестила руки на груди так туго, что пальцы впились в предплечья. Её гордость, уже растоптанная ситуацией в коридоре, не могла вынести еще и признания собственной паранойи. — Он мог использовать скрытое приложение! Он мог настроить телефон так, чтобы фото удалялось безвозвратно! Он повалил меня специально, я чувствовала его руки! Ему нельзя доверять, он всё спланировал! Мамору медленно выпрямился. Сердце всё еще колотилось о ребра, как птица в клетке, но паника начала отступать, уступая место глухой, выматывающей усталости. — Я спасал твою чертову голову от тяжелого сотрясения мозга, неблагодарная ты... — его голос зазвучал низко, с вибрирующей ноткой надвигающегося срыва. Он сделал глубокий, рваный вдох, силой воли заставляя себя остановиться и не переходить черту. — Я не извращенец, Нино. И я не собираюсь больше перед тобой оправдываться. Верь во что хочешь. Твоя ненависть — это теперь твоя личная проблема. В главном зале пентхауса повисло тяжелое, тупиковое, осязаемое напряжение. Воздух стал густым, как кисель. Мамору тяжело, со свистом втягивал кислород, глядя в полыхающие яростью глаза Нино, которая не отводила взгляд, отказываясь капитулировать. Но хуже этого зрительного поединка было другое. Боковым зрением Мамору видел Мику. Она так и не пошевелилась. Она продолжала безучастно смотреть в черную глянцевую пустоту своего телефона, и это холодное, глухое отчуждение било по нему сильнее, больнее и точнее любых криков и обвинений. Ичика медленно опустила плечи, окончательно сбрасывая с себя роль непреклонного инквизитора. Она подняла руку и устало потерла переносицу двумя пальцами. Её взгляд скользнул с упрямо сжатых, побелевших губ Нино на измученное, отчаявшееся лицо Мамору, а затем задержался на поникшей фигуре Мику. Механизм сломался. Стороны не просто не собирались договариваться — они окопались в своих траншеях. Истина уже не имела никакого значения; она безвозвратно потонула в ядовитой кислоте эмоций. Ичика опустила руку и тяжело, протяжно вздохнула. Звук её выдоха эхом прокатился по застывшей комнате. — Это будет долгая ночь.