Глава 3.6

Ночной Токио не спал. С высоты пентхауса мегаполис казался живым, пульсирующим организмом, чьи вены-артерии переливались ядовито-неоновым, карминовым и холодным белым светом. Глухой, низкочастотный гул миллионов двигателей и человеческих жизней сливался в единую, едва различимую симфонию, но сюда, на открытую террасу под самыми облаками, долетал лишь отголосок. Зато здесь безраздельно властвовал ветер. Порывистый, сырой весенний бриз, пришедший с залива, нес в себе запахи озона, мокрого бетона и едва уловимую, колкую соль. Он наотмашь бил по лицу, безжалостно выдувая с балкона последние крохи тепла. Нино стояла у высокого стеклянного ограждения, вцепившись пальцами в собственные предплечья с такой силой, что короткие ногти оставляли на бледной коже глубокие полумесяцы следов. Зубы выбивали мелкую, неконтролируемую дробь. Влажные после недавнего душа волосы утратили свою шелковистость; теперь они тяжелыми, ледяными плетьми липли к шее и щекам. Каждая капля воды на кончиках прядей казалась крошечным осколком льда, высасывающим температуру из её тела. Синтетическая ткань спортивной олимпийки — первой попавшейся вещи, которую она сорвала со спинки кресла в порыве слепой ярости, — совершенно не грела. Ветер беспрепятственно гулял под тонкой материей, заставляя мышцы спины судорожно сокращаться в тщетной попытке согреться. Жар, еще полчаса назад сжигавший её изнутри, пульсировавший в висках и застилавший глаза красной пеленой, теперь отступил. На месте расплавленной лавы гнева в груди образовалась зияющая, звенящая пустота, медленно заполняющаяся горьким пеплом одиночества. Перед глазами, словно заевшая кинопленка, раз за разом прокручивалась сцена в гостиной. Спина Ичики. Прямая, напряженная спина старшей сестры, которая впервые даже не попыталась её остановить, просто отвернувшись. Тяжелые, укоряющие взгляды остальных. В их глазах читалось не привычное снисхождение к её капризам, а нечто гораздо более страшное — разочарование. И ради чего? Из-за кого они воздвигли эту стену непонимания? Из-за этого придурка Ари. Одно лишь имя обожгло сознание, вызвав новый спазм в горле. Как он мог? Как они могли встать на его сторону? Ледяной порыв ветра швырнул ей в лицо мелкую водяную пыль. Нино судорожно втянула воздух, поморщившись: нос предательски заложило, а по верхней губе скользнула холодная капля. Романтика гордого изгнания стремительно разбивалась о банальную физиологию. Можно было сколько угодно упиваться собственной правотой, но перспектива слечь с двусторонней пневмонией ради того, чтобы кому-то что-то доказать, начала казаться верхом идиотизма. Решив, что с неё хватит, девушка развернулась на пятках и зашагала к массивной раздвижной двери, отделявшей её личный ледяной ад от залитого мягким, теплым светом рая. Свет в гостиной казался почти осязаемым, густым, как мед. Нино протянула руку. Окоченевшие пальцы с трудом сомкнулись на толстой металлической рукоятке. Металл обжег кожу холодом, словно кусок сухого льда. Она с силой потянула створку на себя. Ничего не произошло. Нино нахмурилась, её густые брови сошлись на переносице. Перехватив ручку обеими руками, она уперлась ногой в раму и рванула с такой силой, что в плечевом суставе болезненно щелкнуло. Клац. Глухой, тошнотворный лязг металла о металл эхом отдался в тишине террасы. В памяти тут же всплыл звук, с которым она захлопнула эту самую дверь полчаса назад — с размаху, вложив в удар всю свою неконтролируемую ярость, так, что мелко задрожали толстые стекла. Теперь этот удар вернулся бумерангом: механизм, не выдержав издевательства, соскочил с направляющих и намертво заклинил в пазах. Нино приникла лицом к холодному стеклу, оставляя на нем мутное пятно дыхания. По ту сторону, в недосягаемой близости, раскинулась пустая гостиная. На журнальном столике стояла оставленная кем-то кружка — над ней все еще вился едва заметный, дразнящий пар. Ни Ицуки, любившей читать по вечерам на диване, ни вечно снующей Ёцубы. Абсолютная, стерильная пустота. Двойной стеклопакет надежно отсекал любые звуки, превращая комнату в немую, насмешливую диораму. Дыхание участилось. Под ребрами, там, где только что была пустота, мгновенно сжался колючий ком паники. Кислорода вдруг стало отчаянно не хватать. Что делать? Заколотить кулаками по бронированному стеклу? Кричать, срывая голос в надежде, что кто-то из сестер спустится со второго этажа и увидит её — жалкую, посиневшую от холода, с потекшим макияжем и прилипшими ко лбу волосами? Увидит, как она униженно молит о спасении после того, как так пафосно и громко ушла? Девушка резко отшатнулась от стекла, словно оно ударило её током. — Ни за что, — сорвалось с её посиневших, дрожащих губ. Слова мгновенно растворились в вое ветра, не оставив и следа. — Лучше… лучше я замерзну здесь насмерть. Пусть им потом будет стыдно до конца жизни. Она медленно сползла по стеклянной панели вниз, прижимаясь к ней спиной, инстинктивно ища хоть какую-то защиту от ветра. Непослушные, негнущиеся пальцы попытались отжать влагу из тяжелых прядей, но лишь беспомощно скользнули по ним. Холод перестал быть просто ощущением — он превратился в живое существо, безжалостно пробирающееся под кожу, сковывающее суставы и замедляющее стук сердца. И в этой пронизывающей ледяной темноте горел лишь один крошечный, разрушительный огонек — её непомерная гордость. Глухой, приглушенный двойным стеклопакетом звук прорезался сквозь монотонный, завывающий гул ветра. Тук-тук. Осторожный, почти извиняющийся ритм, лишенный всякой агрессии. Нино вздрогнула, и этот внезапный импульс прошел по её онемевшим от холода мышцам болезненной волной, заставив сжаться еще сильнее. Она резко обернулась, едва не потеряв равновесие на задеревеневших ногах. Сквозь мутную пленку конденсата и собственного прерывистого дыхания на стекле проступал мужской силуэт. По ту сторону невидимого барьера, отделяющего её промерзший личный ад от мягкого света и уюта гостиной, стоял Мамору. Она всмотрелась в его лицо, подсознательно ища подвох. Но в его чертах, освещенных теплым светом торшера, не было ни тени недавнего напряжения, ни снисходительной насмешки, ни ядовитого злорадства, к которому она внутренне готовилась, ощетинившись шипами. Его взгляд оставался спокойным, внимательно-изучающим. В левой руке он крепко сжимал пушистое, очевидно теплое банное полотенце, а через правое предплечье была небрежно перекинута неизменная, безразмерная черная ветровка из плотной непродуваемой ткани. Мышцы шеи свело судорогой, когда Нино резким, дерганым движением вздернула острый подбородок. Она заставила себя отвернуться, устремив остекленевший взгляд на море токийских огней, которые из-за влаги в глазах сливались в сплошные, размытые неоновые полосы. Каждая линия её напряженной, ссутуленной спины, каждый миллиметр плотно сжатых челюстей кричали: «Уйди. Оставь меня. Я не нуждаюсь в твоих подачках и фальшивой жалости». Внутри же все сжималось в тугой, дрожащий комок; посиневшая кожа отчаянно молила о спасительном тепле чужой куртки, но гордость возвела вокруг её разума непробиваемую стену. Периферийным зрением она уловила движение. Мамору шагнул ближе, его длинные пальцы обхватили хромированную ручку с той стороны. Металл жалобно лязгнул, когда парень потянул створку. В вибрации толстого стекла Нино физически ощутила его усилие. Не поддается. Тяжелый вздох Мамору угадывался скорее по тому, как безнадежно опустились его плечи. Парень замер на секунду. Очевидно, его мозг выстроил логичную цепочку: она задвинула внутренний фиксатор из чистой, детской вредности. Сердце Нино пропустило удар, а затем тоскливо ухнуло куда-то в ледяную пустоту желудка. Сейчас он развернется. Сейчас он бросит её здесь наедине с пронизывающим ветром и её собственным раздутым эго. Но тень по ту сторону не исчезла в глубине коридора. Мамору сместился вправо, к соседней секции панорамного окна, где располагалась широкая створка для проветривания. Раздался протяжный, режущий слух скрежет пластика и металла — рама со скрипом поползла в сторону, впуская на балкон секундный порыв живого, согревающего комнатного воздуха. Нино не удержалась и скосила глаза. Мамору, небрежно закинув свернутое полотенце и тяжелую куртку на одно плечо, ухватился руками за края рамы. Его фигура согнулась в три погибели, пытаясь протиснуться в проем, явно не предназначенный для человеческого роста. Он неуклюже перекинул длинную ногу в темных джинсах через высокий подоконник. Подошва его кроссовка чиркнула по гладкому, покрытому влажной ночной испариной металлическому карнизу. Раздался резкий скрип влажной резины. В ту же секунду гравитация взяла свое. Потеряв точку опоры, Мамору с размаху полетел вниз. Тяжелый, болезненный грохот удара плоти и костей о жесткий керамогранит пола разорвал ночную симфонию ветра, заставив пол под ногами Нино чуть заметно вздрогнуть. Вслед за этим до её слуха донеслось сдавленное, сквозь плотно сжатые зубы, яростное шипение, в котором отчетливо проступали не самые цензурные выражения. Трагичный пафос её добровольного изгнания дал трещину. Зрелище было настолько нелепым, настолько выбивающимся из драматичной картины её одиноких страданий, что Нино пришлось инстинктивно впиться зубами во внутреннюю сторону губы. Во рту разлился солоноватый металлический привкус крови, но только эта секундная боль помогла сдержать рвущийся наружу, совершенно неуместный нервный смешок. Идеальный раздражитель, хладнокровный разрушитель её душевного равновесия, теперь беспомощно валялся у её замерзших ног, смешно скрючившись и остервенело потирая ушибленное колено, пока ветер безжалостно трепал его растрепанные коричневые волосы. Мамору не проронил ни звука. Превозмогая боль в ушибленном колене, он медленно, с какой-то подчеркнутой, нарочитой неторопливостью поднялся на ноги. Ветер тут же попытался сбить его, трепля полы его одежды, но парень лишь молча отряхнул влажную пыль с темной ткани джинсов. Звук хлопающих по ногам ладоней прозвучал глухо, теряясь в вое сквозняка. Затем он сделал шаг в её сторону. Нино рефлекторно вжалась спиной в ледяное стекло ограждения, словно загнанный в угол зверек. Её окоченевшие пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти болезненно впились в ладони. Она внутренне подобралась, возводя вокруг себя привычный колючий панцирь. На языке уже горчил заготовленный яд — острые, безжалостные слова, призванные ранить, оттолкнуть, защитить её уязвимость. Она ждала его взгляда, ждала искры насмешки, чтобы вспыхнуть в ответ. Но Мамору лишил её этой возможности. Его глаза, скрытые в полумраке террасы, были опущены; он смотрел куда-то на уровень её плеч, намеренно избегая зрительного контакта, словно обезоруживая её одним этим жестом. Не останавливаясь ни на секунду, он плавно обошел её, встав так, что его широкая спина на мгновение заслонила Нино от безжалостного воздушного потока, тянущегося с залива. Воздух вокруг внезапно перестал жалить. В следующую секунду её макушки коснулось нечто невероятно мягкое. Сухая, пушистая махровая ткань полотенца тяжелым облаком опустилась на её голову, накрывая собой ледяные, тяжелые от воды пряди, прилипшие к лицу и шее. Нино замерла. Её легкие забыли, как делать вдох. Глаза распахнулись так широко, что в них отразились дрожащие огни далеких небоскребов. Весь её боевой настрой, вся ярость и готовность обороняться рассыпались в прах от одного этого простого действия. Большие мужские ладони легли поверх полотенца. Даже сквозь плотную ткань Нино почувствовала их плотное, живое тепло — разительный контраст с пронизывающим холодом ночи. Мамору начал растирать её голову. Его движения были уверенными, ритмичными и крепкими — ровно настолько, чтобы разогнать застоявшуюся кровь под замерзшей кожей, но при этом в них сквозила такая невероятная, трепетная бережность, что у девушки перехватило дыхание. Он методично промакивал кончики волос, массировал затылок, осторожно убирая ледяные пряди с её пульсирующих висков. В этом прикосновении не было ни капли двусмысленности, ни грамма снисхождения или попытки доказать свое превосходство. Лишь кристально чистая, концентрированная, почти первобытная забота. По телу Нино, пробиваясь сквозь слой гусиной кожи и дрожащие мышцы, медленно потекла волна забытого, парализующего тепла. Внезапно неоновые огни Токио перед её глазами поплыли и смазались. Запах чистого хлопка и мягкие прикосновения к волосам вытащили из самых глубоких уголков памяти фантомное воспоминание. На долю секунды ей показалось, что она снова маленькая, беззащитная девочка, сидящая на пушистом ковре, а позади неё — мама, которая ласково и терпеливо вытирает её непослушные волосы после долгого вечернего купания. Этот острый, безжалостный укол ностальгии ударил прямо под ребра. Горло мгновенно сдавило тугим, болезненным спазмом, а в уголках глаз защипало от непрошеных, горячих слез. Нино даже не шелохнулась. Вся её гордость испарилась, оставив лишь отчаянную, постыдную жажду продлить это мгновение безопасности. Она не попыталась отстраниться. Как только полотенце впитало основную влагу, став тяжелым и влажным, Мамору убрал руки. На секунду холод снова лизнул её открытую шею, но тут же исчез. Парень развернул свою огромную черную ветровку. Плотная, непродуваемая ткань с тихим шелестом опустилась на острые, все еще мелко вздрагивающие плечи Нино. Куртка была ей катастрофически, комично велика. Тяжелый подол мгновенно опустился почти до самых колен, скрывая короткую спортивную олимпийку, а длинные рукава полностью поглотили её руки, повиснув пустыми концами. Но главным было не это. Плотная подкладка ветровки всё ещё хранила густое, ровное тепло его тела. Словно повинуясь древнему инстинкту выживания, Нино рефлекторно запахнула широкие края куртки, скрестив руки на груди, и по самый нос зарылась лицом в высокий, жесткий воротник. Её тут же окутал запах — сложный, успокаивающий аромат. Он пах озоном, ночной свежестью и едва уловимым, терпким мужским одеколоном с нотками кедра. Этот запах создал вокруг неё невидимый, но абсолютно непроницаемый кокон. Сжатые до боли челюсти начали медленно расслабляться, а глубокий, выворачивающий наизнанку озноб, бивший её крупной дрожью, стал шаг за шагом отступать, сменяясь спасительным, обволакивающим умиротворением. Мамору медленно, словно давая ей время свыкнуться со своим присутствием, отступил на шаг. Подошвы его кроссовок едва слышно скрипнули по влажному керамограниту. Он отвернулся, тяжело оперевшись предплечьями о холодное стекло парапета, и устремил взгляд на раскинувшийся внизу мегаполис. Токио дышал тысячами огней, бросая на профиль юноши мерцающие карминовые и неоновые блики, но тот казался абсолютно отстраненным от этой суеты, предоставляя Нино столь необходимое ей личное пространство. Она осталась стоять у стены. В безразмерной, пахнущей озоном и терпким кедром мужской куртке, с прилипшими ко лбу и щекам мокрыми прядями, она выглядела до нелепости хрупкой. Подол ветровки спускался почти до колен, а рукава болтались пустыми концами, как у тряпичной куклы. Густое тепло чужого тела, все еще хранившееся в плотной ткани, безжалостно растапливало её гнев, превращая его в тягучую, предательскую слабость. Но многолетняя привычка защищаться оказалась сильнее физиологии. Нино судорожно втянула ледяной воздух, отчаянно пытаясь собрать из осколков свою разрушенную броню и возвести вокруг себя привычные колючие стены. — Уходи, — сорвалось с её посиневших губ. Звук получился жалким, надломленным, лишенным и капли привычного яда. Нино раздраженно шмыгнула покрасневшим носом, чувствуя, как от ветра начинает щипать глаза. Она сжала кулаки внутри длинных рукавов, до боли впиваясь ногтями в ладони, чтобы придать голосу хоть немного твердости. — Я не хочу тебя видеть. Мне не нужна твоя помощь... Я бы и сама справилась. Ветер подхватил её слова, грозя растворить их в ночном гуле, но Мамору услышал. Он плавно повернул голову. Тень легкой, почти невесомой улыбки тронула уголки его губ, однако в ореховых глазах не было ни грамма снисхождения — только тяжелая, осязаемая серьезность. Медленно отстранившись от перил, он повернулся к ней всем корпусом. Его плечи опустились. Без единого лишнего слова он склонился в глубоком, почти поясном поклоне, пряча лицо в тени и демонстрируя абсолютное смирение. — Прости меня, Нино, — его голос, низкий и ровный, прорезался сквозь завывание сквозняка. В этом звуке не было привычной иронии, лишь твердая, непреклонная искренность. Девушка замерла, так и не донеся запутавшуюся в рукаве руку до лица, чтобы смахнуть влагу с ресниц. Воздух в легких застрял колючим комом. — Я знаю, как сильно ты ненавидишь, когда я вмешиваюсь, — Мамору медленно выпрямился. Его взгляд остался прикованным к её лицу — он смотрел прямо, не моргая, словно безошибочно считывал каждую эмоцию, мелькавшую в её расширенных глазах. — Я полез через это чертово окно не для того, чтобы потешить свое эго или посмеяться над тобой в уязвимый момент. И уж точно не потому, что считаю тебя слабой. — Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть в морозном воздухе. — Я полез, потому что слишком хорошо знаю твою гордость. Ты бы скорее позволила себе превратиться в ледяную статую здесь, на этом проклятом балконе. Нино резко отвернулась, уставившись в глухую стену. Кровь с такой силой прилила к лицу, что холод перестал ощущаться. Щеки загорелись огнем, но на этот раз не от унижения или привычного гнева. Её обжигало пугающее осознание того, насколько точно он препарировал её мысли. Он не просто увидел её слабость — он понял её природу, принял её без осуждения и упрека. Сзади послышался тяжелый, протяжный выдох. — И насчет того, что произошло в коридоре... — голос Мамору чуть дрогнул, потеряв прежнюю монолитность. — Я клянусь тебе всем, что у меня есть. Я не хотел тебя пугать. — Он переступил с ноги на ногу, но не стал приближаться. — Я ловил тебя исключительно на инстинктах. Только для того, чтобы ты не проломила себе затылок о паркет, когда оступилась. Если мои действия, моя резкость или само мое присутствие причинили тебе боль... я искренне за это извиняюсь. В его интонациях не было двойного дна. Ни жалких попыток оправдаться, ни скрытых манипуляций — лишь кристально чистая констатация фактов и безоговорочное признание её права на злость. Нино судорожно сглотнула подступивший к горлу горький ком. Её пальцы мертвой хваткой впились в края массивной куртки, стягивая её на груди еще плотнее, словно этот слой ткани мог защитить её от внезапной, пугающей внутренней наготы. Острые шипы, которыми она так тщательно ощетинилась против него всего пару минут назад, окончательно лишились своей ядовитой основы. Один за другим они медленно, беззвучно осыпались на холодный пол балкона, оставляя её один на один с оглушающей, но такой спасительной сейчас теплотой. Повисла долгая, вязкая тишина. Ветер, еще недавно рвавший одежду и обжигавший кожу ледяным дыханием, внезапно стих, словно выдохся, устав от собственной ярости. На смену его агрессивному завыванию пришел низкий, утробный гул спящего мегаполиса, но здесь, на изолированном балконном островке, этот фоновый шум казался иллюзорным. Воздух оставался пронзительно сырым, однако теперь главным звуком стало тяжелое, прерывистое дыхание и гулко отдающийся в ушах, неровный стук двух сердец. — У тебя... — Нино нарушила это хрупкое равновесие первой. Слова дались с трудом, словно ей пришлось проталкивать их сквозь сжавшееся горло. Она всё еще не решалась поднять на него взгляд. Её окоченевшие пальцы с маниакальным упорством теребили край длинного пустого рукава ветровки, сминая плотную, хранившую чужое тепло ткань. В этом мелком, нервном движении сквозила отчаянная потребность зацепиться за что-то материальное, чтобы не сорваться в пропасть собственных эмоций. — У тебя есть братья или сестры? Мамору чуть заметно вздрогнул. Тень искреннего удивления скользнула по его лицу, приподняв темную бровь. Этот внезапный скачок от глухой, ощетинившейся обороны к почти интимному вопросу выбил его из колеи. Но лишь на долю секунды. Линия его напряженных плеч плавно опустилась, а жесткий контур челюсти расслабился. — Да, — он кивнул, и в этом коротком жесте было столько будничного спокойствия, что оно невольно передалось и ей. — Старший брат, Кенджи. И старшая сестра, Аяка. Его губы тронула легкая полуулыбка, внезапно обнажившая совершенно иную, мальчишескую сторону его натуры — ту, которую он редко показывал посторонним. — Та еще заноза, если честно. Вечно подкалывает меня, стоит только на секунду потерять бдительность или оставить телефон разблокированным. Пустой рукав выскользнул из ослабевших пальцев Нино. Она медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление толщи воды, повернула к нему голову. Её синие глаза, обычно метавшие молнии и полные колючего, снисходительного превосходства, сейчас потемнели. В тусклом свете ночных огней они казались бездонными. Она смотрела прямо на него, не моргая — так пристально, словно пыталась пробиться сквозь его телесную оболочку, нащупать там, на самом дне чужой души, ответ на свой собственный, мучительный вопрос. — А бывает ли у тебя чувство... — она запнулась, судорожно втягивая носом холодный воздух. Острые грани слов царапали пересохшие связки. — Чувство, что ты... несешь за них ответственность? Даже несмотря на то, что ты младший? Мамору тихо усмехнулся. В этом звуке не было ни капли привычной иронии или горечи — лишь глубокая, обволакивающая теплота воспоминаний о шумном, хаотичном, но неизменно безопасном доме. Он снова перенес вес на руки, тяжело опираясь предплечьями о холодный парапет и устремляя взгляд поверх карминовых артерий Токио. — В нашей семье всё устроено немного иначе, — его голос зазвучал мягче, сливаясь с далеким гулом машин. — У нас обязанности разделены по умолчанию, без лишних драм и расписаний на холодильнике. Аяка отвечает за то, чтобы никто не умер от голода в этом дурдоме. Она готовит как богиня, превращая каждый вечер в ритуал. Кенджи... он отвечает за то, чтобы я не закисал. Не давал себе слабину на футбольном поле, не жалел себя и не уступал соперникам. Мой личный, невыносимый тренер. Он плавно повернул голову. Свет далеких рекламных щитов отразился в его темных глазах, когда он посмотрел на девушку, утонувшую в его куртке. — А моя роль... моя роль до смешного проста. Я просто собираю их всех вместе за одним столом ужинать. Становлюсь буфером, чтобы мы не переубивали друг друга после тяжелого, паршивого дня. Мамору выдержал паузу. Тишина между ними перестала быть гнетущей; теперь она казалась пропитанной доверием. — У каждого свой груз, Нино. Своя критически важная роль в этом механизме. Мы делим эту тяжесть на троих, и именно поэтому она не ломает нам спины. Слова эхом растаяли в стылом воздухе, но их вибрация продолжила резонировать где-то глубоко под её ребрами. Мамору внимательно, без малейшего давления изучал её бледный, застывший профиль. — А ты? — вопрос прозвучал почти неразличимым шепотом, но ударил по её нервам с силой хлесткой пощечины. Нино опустила взгляд на свои руки. Они безнадежно потерялись в складках черной, пропахшей кедром и озоном ткани — такие маленькие, беспомощно сжатые в кулаки. Внутри неё что-то с глухим, физически ощутимым хрустом надломилось. Многолетняя, кропотливо выстраиваемая броня из ядовитых насмешек, агрессии и тотального, удушающего контроля над всем вокруг пошла глубокими трещинами. Металлические пластины её гордости отваливались одна за другой, обнажая израненную, до смерти напуганную суть, которую она так отчаянно прятала от сестер, от мира и, самое главное, от самой себя. Нижняя губа предательски задрожала. Нино прикусила её с такой силой, что на языке мгновенно расцвел солоноватый привкус крови, но даже эта боль не помогла сдержать рвущуюся наружу правду. — А я... — Звук сломался на первой же гласной, превратившись в сиплый, рваный выдох. Она судорожно сглотнула подступивший к горлу колючий ком из невыплаканных слез и застарелой, разъедающей кости усталости. — А я несу ответственность за всё. За каждую из них. Даже если я... даже если я не старшая сестра, как Ичика.