Глава 3.7

Ветер на колоссальной высоте пентхауса не просто дул — он тяжело, с протяжным, тоскливым гулом бился о стеклянные ограждения террасы, словно живое существо, требующее впустить его внутрь. Воздух был пропитан колючим холодом и едва уловимым запахом грозового озона, смешанного с городским смогом. Плотная черная ткань огромной, явно с чужого плеча ветровки с резким хлопком трепетала на хрупких плечах Нино, но она словно не замечала ледяных порывов. Отчаянные, обнаженные слова, только что сорвавшиеся с её побелевших губ, казалось, мгновенно заледенели, физически повиснув в вибрирующей пустоте ночи. «А я несу ответственность за всё. Даже если я не старшая сестра...» Мамору медленно, почти гипнотически повернул голову. Свист ветра на мгновение отошел на второй план. Он безотрывно смотрел на её напряженный профиль, выхваченный из темноты отблесками неоновых огней мегаполиса: на упрямо сжатые челюсти, на дрожащие ресницы, на то, как судорожно вздымалась её грудь под тяжелой тканью. И именно в эту секунду разрозненный, хаотичный пазл её поступков сложился воедино. Ядовитые насмешки, призванные бить в самые уязвимые места; методичный саботаж каждого урока; горьковатый привкус снотворного в стакане с соком; её звериная, отчаянная агрессия — всё это перестало быть просто злобой избалованной девчонки. Картина прояснилась с пугающей, кристальной резкостью. — Страх перемен, — произнес он. Его голос прозвучал тихо, но удивительно плотно, легко прорезая шум ветра. Нино вздрогнула, словно от хлесткого физического удара. Её пальцы мгновенно побелели от напряжения, еще сильнее, до глухого хруста в суставах, вцепившись в длинные рукава куртки. Сердце под ребрами забилось так тяжело, что отдавало тупой пульсацией в висках. — Что? — процедила она сквозь зубы. Она не повернулась. Мышцы шеи окаменели, отказываясь повиноваться, а на языке вдруг появился отчетливый металлический привкус подступающей паники. — Вся твоя агрессия. Твои колючки и яд, — Мамору сделал медленный шаг ближе. Подошвы его обуви едва слышно скрипнули по бетонному покрытию. В его интонации не было ни капли превосходства, ни тени осуждения — только мягкая, обволакивающая констатация факта. — Это не из-за того, что ты нас ненавидишь. Это из-за того, что ты до тошноты, до животной паники боишься потерять свое гнездо. Он выдержал короткую паузу, позволяя словам осесть и просочиться сквозь её защиту. — Пять сестер. Вы всегда были вместе, как единый организм, спрятанный от всего остального мира. Но мы с Уэсуги бесцеремонно вторглись в вашу экосистему. Экзамены, неизбежное взросление, выбор разных путей — всё это угрожает вашей связи. И ты не нашла ничего лучше, чем самой стать щитом. Взять на себя неблагодарную роль цепного пса, бросающегося на любого чужака, чтобы защитить сестер от любых, даже малейших изменений. Нино замерла. Её дыхание, до этого прерывистое, перехватило вовсе. Воздух словно превратился в битое стекло, царапая горло при каждой попытке сделать вдох. Этот сутулый очкарик, которого она так старательно, с такой жестокой изобретательностью пыталась вышвырнуть из их жизни, сейчас стоял рядом и холодным скальпелем препарировал её душу. Он безошибочно, с одного удара вскрыл её самый глубокий, самый кровоточащий страх, в котором она боялась признаться даже самой себе. Внутри всё кричало. Она отчаянно хотела развернуться, сорваться на крик, ударить его словами. Хотела презрительно скривить губы, обозвать его жалким доморощенным психологом и заявить, что он несет несусветный бред. Но губы лишь беззвучно приоткрылись, а слова застряли в спазмированном горле. Потому что он был абсолютно, беспощадно, пугающе прав. — Знаешь, Нино... — Мамору чуть отстранился и тяжело оперся плечом о толстое стекло ограждения. Гладкая поверхность слегка заскрипела под его весом. — Это черта невероятно сильной сестры. Девушка едва заметно втянула голову в плечи. — Взвалить на себя такой колоссальный эмоциональный груз, — продолжил он, глядя вниз, на пульсирующие золотом и красным светом артерии ночного города. — Добровольно стать плохой в глазах отца, позволить репетиторам считать тебя монстром, терпеть постоянные упреки... и всё это лишь ради того, чтобы твоим сестрам было комфортно. Это заслуживает огромного уважения. Глаза Нино расширились, зрачки мелко дрогнули. Густой, обжигающе горячий румянец мгновенно залил её бледные, заледеневшие на ветру щеки, спустился на шею, заставив кожу пылать контрастным жаром. Это был абсолютный, парализующий шок. Она привыкла к порицанию. Привыкла к тому, что Футаро раздраженно называет её проблемной, а отец отчитывает ледяным тоном за проваленные тесты. Она давно смирилась с ролью злодейки. Но чтобы кто-то... искренне похвалил её за этот разрушительный, выматывающий саботаж? Чтобы кто-то сквозь толстую броню из высокомерия и грубости разглядел проявление извращенной, но глубокой, жертвенной любви к семье? Её сердце сделало странный, болезненный кульбит, ударившись о ребра так сильно, что на глазах выступили непрошеные, обжигающие слезы. Но атмосфера на террасе вдруг неуловимо изменилась. Мамору не закончил. Его расслабленная поза исчезла, тон стал строже, обретая непривычный вес и жесткость. — Но есть горькая правда, Накано. И от неё не спрятаться. Он повернул голову, впервые за разговор посмотрев ей прямо в глаза. — Ничто не вечно. Как бы сильно ты ни сжимала пальцы, нельзя удержать время в стеклянной банке. Нино резко повернула голову в его сторону. Влажный, растерянный блеск в её глазах мгновенно сменился колким, защитным огнем. Зрачки гневно сузились. — О чем ты? — голос сорвался, прозвучав резче и тоньше, чем она планировала. — Твоим сестрам необходимо выходить из зоны комфорта, чтобы расти. А ты своей гиперопекой, своим отчаянным контролем строишь вокруг них золотую клетку. В его памяти на секунду яркой вспышкой всплыла мягкая улыбка Мику, склонившейся над сложными формулами, и упрямый, решительный взгляд Ичики, пытающейся одолеть математические выкладки. Они уже менялись. Они хотели этого. — Ты искусственно тянешь их назад, в теплое, но душное прошлое, в то время как они уже готовы сделать шаг вперед, навстречу будущему. Если ты действительно их любишь так сильно, как пытаешься доказать, тебе придется позволить им измениться, — его голос стал тихим, но бил наотмашь, не оставляя пространства для маневра. — Иначе, пытаясь спасти свое гнездо, ты сама станешь той, кто его разрушит. Своими же руками. Эти слова не просто ударили — они пробили брешь в самом центре её существа. Но признать это означало полностью сдаться, лишиться почвы под ногами. И защитные механизмы Нино, только что давшие глубокую трещину и готовые осыпаться пылью, с оглушительным внутренним лязгом захлопнулись обратно, возводя еще более толстые, непроницаемые стены. Жгучая обида, едкая и колючая, как битое стекло, невыносимо обожгла пересохшее горло. — Хватит! — ядовито выплюнула она, резко отворачиваясь. Гордо, почти высокомерно вздернув подбородок, девушка физически сжалась, еще плотнее запахивая на себе чужую ветровку, словно пыталась отгородиться не только от пронизывающего ночного ветра, но и от этого невыносимого, видящего её насквозь человека. — Я не нуждаюсь в твоих дешевых лекциях. Разговор окончен. Она резко развернулась на пятках. Подошвы глухо, но отчетливо ударили по бетону. Быстрым, рваным шагом она направилась к стеклянной раздвижной двери, отделявшей ледяную реальность крыши от мягкого, искусственного света пентхауса, намереваясь оставить его одного на холоде. Оставить его наедине с тяжелой правдой, которую она пока была не в силах принять. Мамору проводил взглядом ее удаляющуюся спину. Острое напряжение последних минут начало спадать, и в образовавшуюся пустоту тут же ледяным потоком хлынула физическая реальность. Ветер, больше не встречая сопротивления, казалось, прошивал насквозь. Мамору тяжело, со свистом выдохнул; густое облачко пара мгновенно сорвалось с губ и растворилось во тьме. Тонкая хлопковая ткань футболки, еще недавно влажная от пота после пробежки, теперь ощущалась как ледяной компресс, намертво прилипший к лопаткам. Он обхватил себя руками, остервенело растирая заледеневшие, покрывшиеся колючими мурашками плечи. Зубы выбивали мелкую, неконтролируемую дробь, отзываясь тупой болью в челюсти. — Раз разговор окончен... — его голос неприятно дрогнул, растеряв прежнюю уверенную глубину. Он сглотнул, безуспешно пытаясь унять дрожь. — Открой дверь. Я сейчас буквально... превращусь в сосульку. Нино остановилась. Её рука в широком рукаве чужой ветровки повисла в воздухе, так и не коснувшись массивной металлической рукояти. Пауза затянулась, повиснув над ними тяжелым, осязаемым грузом. Наконец, ее пальцы медленно сомкнулись на холодном металле. Она с силой дернула ручку вниз. Раз. Другой. Механизм, вместо того чтобы мягко щелкнуть, издал лишь глухой, болезненный скрежет трущихся друг о друга деталей — и остался непреклонно неподвижным. Девушка замерла, напоминая напряженную фарфоровую статуэтку. Линия ее плеч окаменела. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой воды, она повернула голову. Тот самый горячий румянец, который совсем недавно выдавал ее уязвимость, вновь густо залил бледные щеки, но на этот раз — от жгучей, парализующей неловкости. — Она... — Нино запнулась, судорожно сглотнув. Ее взгляд заметался, цепляясь за что угодно — за темное небо, за мерцающие огни внизу, — лишь бы не встречаться с его глазами. — Ее заклинило. Слова давались с трудом, царапая горло. — Еще... когда я выбегала сюда. Мамору застыл, часто моргая из-за бьющего в лицо ветра. Смысл сказанного не сразу пробился сквозь пелену холода в его замерзший мозг. — То есть... — он сделал шаг вперед, его брови поползли вверх, меняя выражение лица с измученного на откровенно ошеломленное. — То есть ты знала, что мы заперты на этом чертовом леднике, и всё равно разыгрывала эту шекспировскую сцену гордого ухода? Абсурдность ситуации была настолько колоссальной, что остатки мрачного драматизма лопнули, как мыльный пузырь. Мамору не выдержал. Из его груди вырвался короткий, хриплый смешок, больше похожий на кашель. Он покачал головой, приближаясь к непокорной створке. — Отойди, — скомандовал он, меняя тон на деловитый. — Минус на минус дает плюс. Сейчас я ее просто выбью. Он отступил на полшага назад, перенося вес на правую ногу. Его мышцы под тонкой тканью заметно подобрались, когда он подался вперед, готовясь обрушить на хрупкий, но упрямый механизм всю массу своего тела. — Ты с ума сошел?! — пронзительно взвизгнула Нино. Страх перед отцом в одно мгновение перечеркнул и гордость, и неловкость. Она рванулась вперед, и ее ладони с глухим стуком впечатались прямо в грудь Мамору, с неожиданной силой отталкивая его назад. Под ее пальцами бешено, неровно колотилось чужое сердце, а ткань футболки обжигала холодом, но сейчас это не имело значения. — Ты высадишь стекло! — ее глаза в панике расширились, отражая теплый свет из гостиной. — Это панорамный стеклопакет, идиот! Он стоит как хорошая машина! А если отец узнает?! Он нас обоих живьем закопает под этим самым балконом! Она тяжело, со свистом дышала, все еще удерживая руки на его груди, словно физический барьер между его безрассудством и отцовским гневом. Мамору опустил взгляд на ее тонкие пальцы, вцепившиеся в его футболку, затем перевел его на дверь, а после — на перепуганное, искаженное паникой лицо девушки. Пылу в нем явно поубавилось. — Ладно, — обреченно, с новым облачком пара, выдохнул он. Плечи его поникли, признавая поражение. — Есть еще один путь. Он развернулся, мягко высвобождаясь от ее рук, и направился к соседней секции остекления. Именно через эту узкую, приоткрытую на проветривание фрамугу он умудрился протиснуться сюда десятью минутами ранее. Но тогда им двигал адреналин. Сейчас же тело, скованное холодом и ноющей тупой болью в пояснице — эхом недавней уборки в захламленной комнате Ичики — отказывалось слушаться. Мамору ухватился покрасневшими от мороза пальцами за раму и неуклюже закинул ногу на высокий подоконник. Металл обжег кожу холодом даже через плотную ткань джинсов. Координация, и без того не бывшая его сильной стороной, предала его в самый критический момент. Подошва кроссовка предательски соскользнула с гладкого пластика, зацепившись за уплотнитель. Центр тяжести резко сместился. Мамору отчаянно взмахнул руками, ловя воздух и пытаясь удержать равновесие, но гравитация оказалась проворнее. С громким, совершенно не героическим грохотом и сдавленным ругательством он перевалился через раму, мешком рухнув на паркет гостиной и скрывшись из виду. Нино осталась одна на промозглом балконе. Ветер продолжал жестоко трепать ее волосы, но она словно оглохла. Она замерла, натянутая как струна, напряженно вслушиваясь в звуки, доносящиеся из теплого, залитого светом нутра квартиры. Оттуда послышалось отчетливое, полное неподдельного страдания кряхтение, звук отодвигаемого стула и тихое, раздраженное шипение. Он был жив, цел и, судя по всему, очень зол на собственную неуклюжесть. И внезапно, вопреки всей пульсирующей внутри обиде, вопреки пронизывающему до костей холоду и только что вывернутой наизнанку душе, губы Нино дрогнули. Она испуганно прикусила изнутри щеку, попыталась сжать рот в тонкую, презрительную линию, за которой так привыкла прятаться. Но мышцы лица ее не слушались. Толстая защитная маска дала глубокую трещину. Искренняя, теплая и совершенно неконтролируемая улыбка медленно расцвела на ее лице, стирая с него привычную надменность. Этот сутулый, раздражающий очкарик с его пугающе точными психологическими скальпелями на деле оказался до нелепости неуклюжим. Он мог разобрать ее самые темные страхи на атомы, но не мог совладать с собственными ногами. И почему-то именно это дурацкое падение разом лишило его пугающего ореола всезнающего судьи. Оно делало его просто человеком — уязвимым, живым и... парадоксально безопасным. Минута, проведенная наедине с безжалостным ночным ветром, показалась Нино изматывающей вечностью. Холод уже начал пробираться под чужую просторную куртку, кусая обнаженную кожу шеи, когда густую, тревожную темноту за стеклом внезапно прорезал мягкий, золотистый свет включенных ламп. Гостиная вспыхнула, как спасительный маяк. Спустя несколько мгновений в поле зрения появился Мамору. Он вынырнул из коридора, слегка прихрамывая и машинально, с болезненной гримасой растирая ушибленный при падении локоть. В пальцах его правой руки тускло блеснуло металлическое жало крестовой отвертки с потертой рукояткой. Подойдя вплотную к заклинившей двери, он прислонился лбом к холодному стеклу. — Инструменты были в кладовке у кухни! — его голос, искаженный и приглушенный толстым панорамным стеклопакетом, пробился сквозь непрекращающийся гул ветра. Он ободряюще потряс отверткой, словно демонстрируя трофей. Нино невольно задержала дыхание, наблюдая, как он склонился над замком. Его лицо утратило прежнюю насмешливость, сменившись холодной сосредоточенностью. Мамору уверенно вогнал жало отвертки в пазы первого винта. Раздался неприятный, скрежещущий звук металла по металлу. Мальчишка напряг запястье, на шее проступила венка. Один за другим винты со звоном падали на паркет. Наконец, механизм издал жалобный, предсмертный хруст и неохотно поддался. Мамору выудил искореженную деталь из паза и, уперевшись ладонью в стекло, с глухим мычанием потянул тяжелую, сопротивляющуюся створку на себя. Резиновый уплотнитель с влажным чавканьем отлепился от рамы. В ту же секунду в лицо Нино ударил восхитительный, плотный поток комнатного тепла. Этот воздух, пахнущий нагретым деревом, старыми книгами и едва уловимым ароматом цитрусового чая, показался ей самым прекрасным, что она когда-либо чувствовала. Она торопливо переступила порог, словно боясь, что спасительная брешь сейчас захлопнется. Стоило ей оказаться в тепле, как ступни тут же пронзила россыпь тысяч крошечных, раскаленных игл — кровь возвращалась в замерзшие пальцы ног, вызывая болезненное, но радостное покалывание. Мамору стоял в полуметре от нее. Он не смотрел на девушку, полностью поглощенный изучением раскуроченного металлического цилиндра на своей ладони. Язычок замка, покрытый глубокими царапинами, был намертво, безнадежно перекошен и вдавлен внутрь корпуса. Нино сглотнула вставший в горле ком. Тишина в гостиной, нарушаемая лишь их сбившимся дыханием, казалась оглушительной после воя ветра. Ей нужно было сказать это. Ей придется это сказать. — Слушай... — голос Нино прозвучал непривычно тонко и неуверенно. Она переступила с ноги на ногу, пряча взгляд. Смотреть в глаза этому неуклюжему, но пугающе проницательному парню было физически тяжело. Ее озябшие пальцы, сами того не осознавая, нервно вцепились в плотный край его ветровки, сминая черную ткань. Гордость внутри отчаянно билась, умоляя замолчать, но страх перед отцовским гневом был сильнее. — Ты можешь... — она запнулась, заставляя себя выталкивать слова сквозь сжатые зубы. — Ну, не говорить об этом отцу? О том, что я её сломала. Он и так... он зол на меня за последние тесты. Если он узнает про дверь... Слова повисли в воздухе. Это было признание собственной слабости, обнажение уязвимости, которую она так тщательно прятала за агрессией и идеальным маникюром. Мамору медленно оторвал взгляд от сломанной детали и посмотрел на нее. В его глазах под стеклами очков не было ни торжества победителя, ни снисходительности. Он перевел взгляд обратно на искореженный кусок железа, взвесил его в руке, словно оценивая масштаб катастрофы. — Я не инженер, Нино, — наконец произнес он, и уголок его губ дрогнул в легкой, кривоватой усмешке, лишенной всякого яда. — Но, думаю, чудеса китайской промышленности еще никто не отменял. Смогу подобрать похожую деталь в строительном магазине и заменить её. В крайнем случае, YouTube мне в помощь. Он сделал паузу, позволяя ей выдохнуть, и добавил уже серьезнее, глядя прямо на ее напряженные плечи: — Маруо-сан ничего не узнает. Договорились. Нино замерла. В груди что-то неуловимо сжалось и тут же отпустило, оставляя после себя странную легкость. Она не стала бросаться словами благодарности — это было бы слишком для них обоих. Вместо этого она лишь едва заметно, но твердо кивнула. Это был их первый настоящий договор. Не вынужденный ультиматум, выбитый шантажом, не холодная сделка с репетитором, а тихая, почти интимная взаимовыручка двух людей, случайно оказавшихся по одну сторону баррикад. Больше не проронив ни слова, Нино развернулась. Ткань ветровки скользнула по ее бедрам. Она направилась к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, оставляя Мамору стоять посреди залитой светом гостиной с куском бесполезного железа в руках и легким недоумением на лице. Густая, бархатистая темнота их общей комнаты на втором этаже казалась почти оглушительной после неистового, завывающего ветра на террасе. Тишина давила на барабанные перепонки, нарушаемая лишь приглушенным, неровным дыханием Нино. Девушка нащупала выключатель бра на стене. Мягкий, теплый свет выхватил из мрака её половину комнаты, очертив контуры кровати и туалетного столика. Она протянула руку к бамбуковой ширме и резким, смазанным движением задвинула её. Сухой треск сталкивающихся планок прозвучал как выстрел. Территория Мамору была отсечена, словно этот хлипкий барьер мог защитить её от хаоса, который он только что посеял в её мыслях. Нино стянула с головы влажное, потяжелевшее полотенце. Мокрые пряди холодной змеей скользнули по шее, заставив её передернуть плечами. Полотенце с глухим стуком приземлилось на край матраса, а дрожащие, всё ещё непослушные после мороза пальцы легли на металлическую собачку огромной черной ветровки. Вжик. Звук расходящейся молнии показался слишком громким. Она медленно стянула плотную, шуршащую ткань с плеч, высвобождая руки. Оставшись в своей тонкой домашней олимпийке, Нино внезапно почувствовала себя беззащитной. Воздух в комнате был теплым, но по спине пробежал неприятный озноб. Она замерла посреди комнаты, глядя на тяжелую куртку, безвольно повисшую в её руках. Чужая вещь. Вещь человека, которого она всеми силами пыталась возненавидеть. В голове, прорезав зыбкую тишину, яркой, как вспышка смартфона, картинкой всплыло лицо Такеши. Его идеально уложенные волосы. Безупречная, отрепетированная улыбка, которая всегда заставляла её сердце биться чаще. И следом — холодное, безразличное, выжженное на сетчатке слово «Прочитано» под её утренним, полным надежды сообщением. В горле встал горький, колючий ком. Если бы она стояла там, на продуваемом всеми ветрами ледяном балконе, с Такеши... заметил бы он, как её плечи сводит от холода? Обратил бы внимание на побелевшие костяшки пальцев? Снял бы он свою стильную, дорогую куртку, чтобы накинуть ей на плечи, рискуя замерзнуть самому? Или он бы просто отшутился своей фирменной идеальной улыбкой, извинился и поспешил бы укрыться в тепле, оставив её одну разбираться со своими проблемами? Пальцы Нино сильнее сжали воротник черной ветровки. А этот придурок... Этот нелепый, сутулый очкарик, на которого она изо дня в день выливала концентрированный яд, чьи вещи она выбрасывала, чей авторитет втаптывала в грязь. Он полез за ней через окно, рискуя сломать шею. Он неумело, но бережно вытирал ей волосы. Он смотрел прямо на её тщательно скрываемых демонов, видел её насквозь, но в его голосе не было ни капли насмешки или осуждения. Только пугающее, спокойное понимание. Во рту пересохло. Нино с трудом сглотнула, чувствуя, как пульс тяжелыми толчками отдается в висках. Руки, удерживающие ткань, мелко дрогнули. Поддавшись внезапному, иррациональному и пугающему её саму импульсу, она медленно, словно во сне, поднесла воротник куртки к лицу. От ткани исходил отчетливый аромат. В нём смешались запах морозного озона, свежесть обычного, ничем не примечательного стирального порошка и густые, теплые нотки дешевого, но странно притягательного мужского одеколона с отчетливым шлейфом кедра. Нино прикрыла глаза. Грудная клетка расширилась, делая глубокий, жадный вдох. Этот запах был плотным, реальным, он странным образом успокаивал сбившееся дыхание и дарил иллюзию абсолютной, непробиваемой безопасности. Сердце под ребрами вдруг сорвалось в бешеный галоп, ударяясь о грудину так сильно, что стало больно. «Что ты делаешь? Прекрати!» — взвизгнул в голове панический голос её привычного, холодного разума. Нино резко, судорожно распахнула глаза. Она отдернула куртку от лица так стремительно, будто нейлон внезапно раскалился докрасна. Жгучая, обжигающая краска стыда мгновенно залила щеки, распространяясь вниз по шее. Кожа пылала. Она тяжело, со свистом выдохнула. Нужно просто избавиться от этого. Швырнуть эту тряпку за бамбуковую перегородку, скомкать и бросить прямо на его дурацкий футон. Сделать так, как она сделала бы еще вчера утром — с презрением, с вызовом. Она шагнула к ширме и резким движением сдвинула створку в сторону. Свет от её бра скользнул на чужую территорию. На половине Мамору царил педантичный, почти армейский порядок. Футон был идеально сложен в углу. На письменном столе ровными стопками возвышались учебники и конспекты, а к самому краю был ровно придвинут старый стул с жесткой деревянной спинкой. Никакого хаоса. Никакого места для её привычной ярости. Нино подошла к стулу, чувствуя, как мелко дрожат колени. Она занесла руку с зажатой в ней ветровкой, готовясь небрежно швырнуть её на сиденье... Но пальцы свело судорогой. Они просто отказались разжиматься. Она стояла в полумраке, слушая собственное участившееся дыхание. Внутренняя борьба отразилась на её лице короткой болезненной гримасой, которая тут же растаяла. Медленно опустив руку, Нино перехватила куртку за плечики. Плавным, почти нежным движением, словно боясь повредить невидимую ткань момента, она перекинула черную ветровку через деревянную спинку стула. Её ладонь с идеальным маникюром скользнула по плотному материалу, бережно и тщательно разглаживая несуществующие складки, чтобы вещь не помялась за ночь. Несколько долгих секунд она просто стояла, глядя на плоды своих рук. Черная ткань мягко ловила отблески света. Затем Нино сделала шаг назад, бесшумно вернулась на свою половину комнаты и медленно, без единого звука, задвинула за собой бамбуковую преграду. Толстый, многолетний лед, плотным панцирем сковывавший её сердце и диктовавший отношение к сутулому, издал протяжный внутренний треск, давая первую, по-настоящему глубокую трещину.