Глава 4

Слабый, едва уловимый ухом щелчок механического реле внутри смартфона прозвучал в абсолютной тишине резче пистолетного выстрела. Секундой позже стекло отозвалось глухой вибрацией. На темном дисплее бледно вспыхнули пиксели: 07:00. Палец Мамору, уже несколько минут напряженно висевший в миллиметре от экрана, обрушился вниз. Он смахнул иконку будильника с хищной, отчаянной поспешностью, убив сигнал до того, как динамик успел издать хотя бы ноту. Воздух огромного пентхауса казался тяжелым, пропитанным вязкой, серой прохладой предрассветного часа. Мамору бесшумно принял сидячее положение. Мышцы спины отозвались тупой ломотой — следствие бессонной ночи на жестком, непривычном футоне. Он медленно провел сухими, огрубевшими ладонями по лицу, с нажимом растирая кожу, словно пытаясь стереть остатки тревожной полудремы. По ту сторону тонкой бамбуковой ширмы, едва уловимо шурша шелковым одеялом, мерно и глубоко дышала Нино. Каждый ее выдох эхом отдавался в его воспаленном сознании, заставляя замирать и вслушиваться, инстинктивно подстраивая собственный ритм дыхания под ее сон. Ступая так осторожно, чтобы не скрипнула ни одна половица, он прокрался в ванную комнату. Гладкий холод мраморного пола неприятно обжег босые ступни, заставив поежиться. Стальной рычаг смесителя мягко подался под пальцами, и тугая струя ледяной воды с шипением ударила в фаянсовую раковину. Мамору сложил ладони лодочкой и щедро, до задержки дыхания, плеснул обжигающим холодом в лицо, надеясь, что вода вымоет из-под век навязчивые образы. Но стоило ему зажмуриться, как измученный мозг безжалостно подкинул вспышку воспоминаний, слишком ярких для этого тусклого утра. Влажные, прилипшие к тонкой шее розовые пряди волос. Пульсирующее, обжигающее тепло ее бедер сквозь тонкую ткань, от которого мгновенно пересохло в горле. Удушливо-сладкий, въевшийся в самую его кожу запах ванили и абсолютная, парализующая паника в широко распахнутых синих глазах. Сцена их нелепого падения на пол в полутемном коридоре выжглась на подкорке раскаленным клеймом. Мамору с силой впился ногтями в края раковины — так крепко, что побелели костяшки. Он резко мотнул головой, отбрасывая со лба мокрую челку и сбрасывая с себя физическую тяжесть этого морока. В зеркале над раковиной, сквозь капли воды, на него смотрел парень с залегшими под глазами тенями и плотно сжатыми, напряженными челюстями. Сорвав с крючка махровое полотенце, он с ожесточением вытер лицо. Вернувшись в полумрак комнаты, он опустился на колени перед своей спортивной сумкой. Металлический язычок молнии слабо звякнул, и Мамору едва слышно, сквозь зубы процедил ругательство. Сумка пахла пылью и заношенным хлопком. Чистые вещи закончились. В водовороте безумия последних дней, сотканном из бесконечной зубрежки, одуряющих запахов кулинарных поединков и леденящего адреналинового ужаса, когда он чудом удержал её на балконе, он совершенно забыл о такой тривиальной вещи, как стирка. Выбирать не приходилось. Оставив пропахшие потом футболки лежать на дне, он стянул с деревянной вешалки свою школьную форму. Жесткая, безукоризненно отглаженная ткань рубашки легла на плечи холодным панцирем, застегнутый воротник привычно, но душно сдавил шею. Спустя двадцать минут он уже сидел в углу пустого вагона утренней электрички. Воздух здесь отдавал озоном, нагретым кожзаменителем и легкой уличной сыростью. Вагон мерно, убаюкивающе покачивался на стыках рельсов, а колеса выстукивали внизу свой ровный, гипнотический ритм, отрезая его от событий прошлой ночи. Мамору прислонился горячим виском к прохладному, мелко вибрирующему стеклу, за которым смазанными акварельными пятнами проносились серые бетонные платформы. Натянув на уши амбушюры старых наушников, он закрыл глаза, позволяя звукам снаружи превратиться в глухой гул. Напряжение, державшее его мышцы в тугом стальном корсете все эти бесконечные дни, начало медленно, волокно за волокном, отпускать плечи и позвоночник. Грудь расширилась в первом за долгое время по-настоящему глубоком вдохе. Он ехал домой. Прочь от пугающей, стерильной роскоши чужого мира — в свой тесный, пропахший дешевой жареной едой, вечно шумный, сумасшедший, но до боли понятный и родной мир. К десяти утра солнце уже перестало быть просто источником света, превратившись в безжалостный пресс. Оно уверенно припекало, заливая густым, плавящимся золотом знакомые узкие улочки пригорода, выхватывая из тени каждую трещину на потрескавшемся асфальте. Мамору стоял перед обшарпанной, покрытой сетью мелких царапин дверью своего дома. Из приоткрытой створки окна первого этажа на улицу вываливался душный, вибрирующий гул телевизионной трансляции, смешиваясь со стрекотанием ранних цикад. Он ожесточенно шарил онемевшими пальцами по пыльному дну спортивной сумки, натыкаясь на скомканные тетради и фантики, но никак не находя холодный металл ключей. Внезапно на его плечо обрушилась тяжелая, уверенная ладонь. Вес чужой руки лег на ключицу так резко, что Мамору инстинктивно вздрогнул. Мышцы, еще не забывшие леденящего напряжения прошлой ночи, мгновенно сжались в тугой узел. Дыхание перехватило. Он резко, почти агрессивно обернулся, готовясь отразить удар, но кулаки сами собой разжались. Перед ним, заслоняя спиной слепящее солнце и широко, во все тридцать два зуба ухмыляясь, стоял Кенджи. Высокий, раздавшийся в плечах, с такой же непослушной, жесткой копной коричневых волос, как и у самого Мамору. В свободной руке старший брат сжимал помятый крафтовый пакет, из которого выглядывала золотистая, покрытая мучной пыльцой горбушка свежего хлеба. — Кенджи! — выдохнул Мамору, и напряжение, сковывавшее скулы, треснуло, рассыпаясь в широчайшей, искренней улыбке. Братья шагнули навстречу друг другу. Крепкие, жесткие объятия выбили из легких воздух. Мамору почувствовал под ладонями плотную ткань братской футболки и ответил на гулкие похлопывания по спине. От Кенджи исходил густой, успокаивающий коктейль запахов: утренняя уличная пыль, резкий, пощипывающий ноздри ментол дешевого геля после бритья и одуряющий, теплый аромат дрожжевого теста. — Ну привет, Казанова, — хохотнул Кенджи, отстраняясь. Его темные глаза с лукавым прищуром скользнули по жесткому воротнику и отглаженным лацканам. — Я смотрю, жизнь во дворце с пятью невестами обязывает держать марку даже по выходным? Что, без смокинга челядь к завтраку не пускает? — Иди к черту, — беззлобно огрызнулся Мамору. Его пальцы наконец нащупали в сумке связку, и ключи издали спасительный металлический лязг. — Это просто совпадение. Вещи не успел постирать. Замок поддался со знакомым скрипом, и они шагнули в крошечную, погруженную в спасительный полумрак прихожую. Воздух здесь был спертым, пахнущим старой обувью и полиролью для дерева. Едва Мамору успел стянуть с гудящих ног кроссовки, чувствуя стопами прохладу потертого линолеума, как тишину коридора разрезал требовательный, звенящий металлом женский голос: — Явился! Из глубины коридора, словно из засады, выплыла Аяка. Высокая, грациозная, с идеально ровной осанкой. Пронзительные ореховые глаза смотрели с прищуром, ни один волосок не выбивался из безукоризненной укладки. Даже в простых домашних шортах и безразмерной футболке она умудрялась выглядеть так, словно позировала для обложки глянца. Сестра скрестила руки под грудью, всем своим видом транслируя холодную, надменную власть. Мамору замер, прикипев взглядом к ее лицу. В груди что-то болезненно сжалось. Поза, этот острый, оценивающий взгляд сверху вниз, легкий, высокомерный наклон головы... Мозг сыграл с ним злую шутку: на долю секунды ему показалось, что перед ним стоит Нино. Фантомный запах ванили мазнул по обонянию, заставив пульс ускориться. Но не успел он открыть рот, чтобы выстроить привычную линию защиты, как Аяка сделала неуловимо быстрый выпад. Воздух свистнул, и на затылок Мамору обрушился звонкий, хлесткий удар. — Ай! За что?! — он инстинктивно пригнулся, вскинув руки к горящему затылку. Наваждение рассыпалось в прах. — За кружку из-под кофе, которую ты, свинья, оставил под диваном неделю назад, — невозмутимо, с идеальной дикцией отчеканила сестра. И вдруг ледяная маска треснула. Ореховые глаза хищно сузились, превратившись в щелочки, а на губах расцвела лукавая, почти лисья улыбка. — А теперь выкладывай. Что за девчонки? Богатые? Шмотки брендовые носят? С кем-то уже мутишь? — Отстань, Аяка, дай пройти, — Мамору поморщился, ловко уворачиваясь от ее наманикюренных пальцев, потянувшихся к его воротнику. Он обхватил сестру за острые плечи и мягким, но непререкаемым движением развернул ее вокруг оси, отталкивая в сторону кухни. В зале стоял невообразимый гвалт. Старенький телевизор надрывался на пределе возможностей динамиков, выплевывая в комнату пулеметную очередь испанской речи комментаторов. На мерцающем экране крошечные фигурки игроков «Реала» раскатывали мяч по ядовито-зеленому газону, отбрасывая блики на потертый ковер. Мамору, не задерживаясь, проскользнул на кухню. Пространство здесь было заполнено плотным, сизым маревом. У раскаленной плиты, спиной к нему, стояла Саюри. Тяжелый, сытный запах жарящегося в масле лука, смешанный с ароматом взбитых яиц, ударил в ноздри, заставив желудок сжаться в болезненном спазме голода. — Привет, мам. Саюри медленно обернулась. Глубокие морщинки усталости залегли в уголках ее губ, но стоило ей увидеть сына, как строгое лицо мгновенно преобразилось, засветившись мягкой, всепрощающей теплотой. Она торопливо вытерла влажные руки о выцветший передник и шагнула к нему, заключая в объятия. От матери пахло стиральным порошком, жареным луком и тем неуловимым домашним уютом, которого Мамору был лишен все эти дни. Она чуть отстранилась, цепким, сканирующим материнским взглядом пробежавшись по его бледному лицу, задержавшись на тенях под глазами и заострившихся скулах. — Выглядишь уставшим, Мамору. Совсем осунулся. Они там из тебя все соки выжимают? — Справляюсь, — он коротко пожал плечами, заставляя себя растянуть губы в безмятежной полуулыбке. Отвечать на ее тревогу означало признать собственную слабость, а этого он позволить себе не мог. Мягко высвободившись из ее рук, он направился обратно в зал. Кенджи уже успел оккупировать самое удобное, продавленное кресло. Он сидел, широко раздвинув ноги, жадно откусывая от здоровенного бутерброда, не отрывая остекленевшего взгляда от экрана. Пульт лежал на самом краю подлокотника, опасно балансируя над бездной ворсистого ковра. Проходя мимо, Мамору не сбавил шага. Плавным, отработанным до автоматизма движением хищника он скользнул рукой вниз, пальцы сомкнулись на прохладном пластике. Большой палец безошибочно нашел нужную кнопку. Щелк. Экран потух, превратившись в черное зеркало. Истеричный крик комментатора оборвался на самой высокой, звенящей ноте, оставив в комнате лишь шипение масла на кухне. Кенджи замер. Его челюсти перестали жевать. Секунду он смотрел на пустой экран, пытаясь осознать масштаб трагедии, а затем взревел, как раненый медведь, резко подскочив на месте: — Эй! Какого хрена?! Там атака в штрафную шла! — Мой дом — мои правила, — мстительно усмехнулся Мамору. Усталость последних дней испарялась, сменяясь пьянящим азартом. Он сделал шаг назад, пряча руку с пультом за спину и принимая защитную стойку. — А я за эту вашу сливочную помойку не болею. Включай «Юве», тогда, может быть, посмотрим. — Ах ты мелкий засранец... — прорычал Кенджи, отбрасывая недоеденный бутерброд на тарелку. Его глаза азартно блеснули. Он бросился вперед, пытаясь схватить брата за руку. Мамору с хохотом увернулся, уходя с линии атаки, но Кенджи успел зацепить его за ткань рубашки. Они повалились на скрипящий диван в клубке переплетенных рук и ног, тяжело дыша и сыпля ругательствами. Мамору отбивался, чувствуя, как трещит по швам идеальная форма, как горят от трения о ковер локти, и смеялся — громко, искренне, до рези в животе. С каждой секундой этого первобытного, шумного хаоса стальной панцирь, сковывавший его грудь в чужом пентхаусе, трескался и осыпался пылью. Он был дома. Он снова был собой. — Садитесь за стол! — непререкаемый, звенящий металлом голос Саюри разрезал густой от кухонного чада воздух, поставив мгновенную точку в возне на ковре. Этот тон не терпел возражений. Через пять минут хаотичная энергия гостиной спрессовалась вокруг небольшого, потертого по краям круглого стола. Места здесь критически не хватало; их колени неизбежно сталкивались под деревянной столешницей, создавая тесную паутину физической близости. Перед Мамору дымилась массивная керамическая тарелка, обжигая ладони сквозь фаянс. Огромная порция пышного омурайсу истекала соком; золотистая корочка омлета была надрезана, обнажая обжигающе горячий рис, пропитанный темным соусом и усыпанный яркими кубиками овощей. Густой, сытный аромат жареных яиц, карамелизованного лука и сладковатого кетчупа окутал его, заставив пустой желудок болезненно сжаться в спазме предвкушения. Аяка, проигнорировав свою порцию, подперла подбородок изящной кистью. Её пронзительные ореховые глаза, острые и цепкие, словно скальпель, пригвоздили брата к месту. Она не просто смотрела на него — она препарировала его реакции, выискивая малейшую дрожь лжи. — Так ты не ответил, — её голос звучал обманчиво-мягко, но был до краев наполнен скрытым подтекстом. — Какие они, эти сестры Накано? Только честно, Мамору. Мамору потянулся за палочками. Гладкий, покрытый лаком бамбук холодил кончики пальцев — спасительная осязаемая реальность. Он полностью сосредоточился на том, чтобы аккуратно отщипнуть кусочек омлета, старательно избегая лазерного прицела сестринских глаз. В груди на секунду стало тесно от нахлынувшего калейдоскопа образов: паника Нино, упрямство Ицуки, обманчивая безмятежность Ичики. — Обычные, — он выдавил из себя это слово, заставляя голос звучать монотонно и равнодушно. Он медленно прожевал, выигрывая секунды. — Ну... может, некоторые слегка избалованные. И учиться не хотят от слова совсем. Приходится заставлять. Слово «обычные» встало поперек горла огромным, колючим комом лжи. — Заставлять? — Аяка издала короткий, едкий смешок, полный неприкрытого скептицизма. Уголок её губ изогнулся в предвкушающей усмешке. — Смотри, чтобы они тебя там не съели, наш юный репетитор. Богатые девочки любят ломать игрушки. — Хватит допросов, Аяка. Дайте ребенку поесть, — спокойный, но твердый голос Саюри окатил их прохладной волной. Она поставила в центр стола, на пробковую подставку, тяжелый чугунный чайник. Резкий шипящий звук вырвавшегося пара смешался с терпким ароматом зеленого чая. Она бросила на дочь предупреждающий взгляд, прежде чем повернуться к старшему сыну. — Кенджи, начинай. Кенджи немедленно отложил палочки параллельно краю стола. Словно по щелчку выключателя, кухонный гвалт испарился, уступив место глубокой, уважительной тишине. Старший брат поднял руки на уровень груди, его мозолистые, крупные пальцы с глухим шорохом кожи переплелись в тугой, привычный замок. Он медленно приложил сомкнутые кисти ко лбу. Это был старый, заземляющий ритуал. Не произнося ни слова, двигаясь в абсолютной синхронности, рожденной годами повторений, Мамору, Аяка и Саюри отзеркалили жест. В плотной, почти осязаемой тишине кухни голос Кенджи зазвучал на удивление мягко. Его глубокий баритон снизился до интимного шепота, когда он произносил слова благодарности за горячую еду на столе, за здоровье их семьи и за то простое, хрупкое чудо, что они все сегодня снова собрались под этой старой крышей. — Аминь, — четыре голоса слились в единый, гармоничный аккорд, завершая ритуал. Семья опустила руки. Но Мамору замер. Он смотрел на свои побелевшие от напряжения костяшки, не в силах расцепить пальцы. Кухонные стены вокруг него внезапно поплыли и растворились. На их место, выбивая воздух из легких, ворвалась обжигающе-яркая вспышка памяти. Приглушенный свет роскошной квартиры, едва уловимый запах матчи и Мику. Он увидел её лицо с пугающей, детальной четкостью — тонкая, бледная кожа, залитая густым, предательским румянцем. Он физически ощутил фантомное эхо её маленьких, подрагивающих ладоней внутри своих собственных. Он помнил, как осторожно направлял её пальцы, показывая, как правильно складывать их для этой самой молитвы. Её кожа была невероятно мягкой, излучающей нервный, лихорадочный жар. А её глаза... этот смущенный, робкий, невыносимо уязвимый взгляд, ищущий поддержки из-под длинной челки. Сердце Мамору пропустило удар, а дыхание перехватило. — Эй, ты чего завис? — острый тычок локтем в ребра от Кенджи вдребезги разбил наваждение. Мираж осыпался, возвращая запах жареного лука. Старший брат уже с аппетитом уплетал омлет, бросая на него недоуменные взгляды. — Да так. Задумался, — Мамору судорожно моргнул, чувствуя, как предательский жар приливает к его собственным щекам. Он слепо подцепил палочками огромный кусок омлета и быстро отправил его в рот, используя обжигающую еду и процесс жевания как щит, чтобы скрыть участившийся пульс и полыхающее лицо. Тем временем за столом жизнь моментально закипела ключом, смывая остатки тишины. Аяка, активно жестикулируя, эмоционально и в красках жаловалась на некомпетентность нового начальника в офисе. Кенджи, перебивая её на полуслове, рассказывал о зловещем стуке в двигателе своей машины. Саюри, подливая всем чай, делилась свежими сплетнями из клиники. Их голоса сплетались в тугой клубок, они перебивали друг друга, громко смеялись, звенели фарфором. Мамору методично жевал свой рис, слушая этот непрерывный, оглушительный семейный гвалт, и позволял ему омывать себя, словно исцеляющей волне. Контраст был физически болезненным. В пентхаусе Накано царила безупречная, стерильная роскошь, там было бесконечно много места, но пространство всегда дышало пробирающим до костей холодом и одиночеством. А здесь — они сидели плечом к плечу, сталкиваясь локтями, боролись за право сказать слово. Здесь было невыносимо тесно, оглушительно шумно, но именно сейчас Мамору каждой клеткой тела понимал: как же здесь, черт возьми, тепло. Время медленно, тягуче перевалило за зенит. Полуденное солнце безжалостно вторглось в тесную гостиную сквозь незашторенные окна, выкрашивая потертые обои в густые, медово-золотистые тона. Воздух в комнате казался плотным, почти осязаемым — он был пропитан терпким, чуть горьковатым ароматом свежезаваренного сенча и тем специфическим, сухим запахом нагретого солнцем старого дерева и текстиля. В широких, лениво падающих на ворсистый ковер световых столбах кружились мириады серебристых пылинок, исполняя свой бесконечный, гипнотический танец. На выпуклом экране старенького телевизора мельтешили зеленые и синие пятна — трансляция матча Японской Джей-лиги была в самом разгаре. Рев стадиона, искаженный хрипящими динамиками, заполнял комнату. Кенджи балансировал на самом краю продавленного дивана. Его плечи были напряжены до предела, а пальцы с такой силой стискивали пустую алюминиевую банку из-под газировки, что тонкий металл жалобно хрустел под их давлением. Когда нападающий на экране нелепо споткнулся перед пустыми воротами, Кенджи взорвался. — Да куда ты бьешь, бревно! — рявкнул он, подавшись вперед так резко, что диванные пружины протестующе скрипнули. — У тебя левая нога для ходьбы нужна?! Мамору распластался на выцветшем ковре, раскинув длинные ноги. В его расслабленных руках покоился потертый пластиковый геймпад, хотя приставка с самого утра была отключена от сети — ему просто нравилась привычная тяжесть контроллера в ладонях. Услышав вопль брата, он медленно приоткрыл один глаз. Уголок его губ пополз вверх в ленивой усмешке, а из груди вырвался саркастичный смешок: — Говорит человек, который на прошлой неделе на турнире дворовых команд споткнулся о мяч и улетел лицом прямо в газон, — его голос звучал обманчиво ровно, пропитанный ядом привычной братской пикировки. — У этого парня на экране хотя бы базовая техника есть. А ты тогда поле носом вспахал. — Ах так?! — взревел Кенджи. Смятая банка полетела на стол, а тяжелая диванная подушка, описав в воздухе кривую дугу, устремилась прямо в голову Мамору. — Давай в FIFA! Расчехляй консоль! Я тебя сейчас так размажу по полю, что ты забудешь, как твой хваленый Дибала выглядит! — Откажусь, — Мамору даже не потрудился сесть. Он лишь лениво вскинул свободную руку, не глядя отбивая летящий снаряд, который мягко шлепнулся рядом с его кроссовками. — Избиение младенцев строго запрещено Женевской конвенцией. Я не хочу травмировать твою и без того хрупкую психику. На противоположном конце дивана, словно находясь в параллельном измерении, восседала Саюри. Она методично, с сухим шелестом перелистывала пожелтевшие страницы толстого бульварного романа. На ее лице застыло выражение абсолютного, непрошибаемого дзена — годы воспитания троих детей выработали в ней железобетонную глухоту к подобным перепалкам. Чего нельзя было сказать об Аяке. Сестра, свернувшись клубком в глубоком кресле, нервно выстукивала рваный ритм длинными ногтями по подлокотнику. Голубоватый свет от экрана смартфона отражался в ее сузившихся глазах, пока она ожесточенно скроллила ленту Инстаграма. Наконец, ее терпение дало трещину. Она раздраженно цокнула языком — звук получился резким, как щелчок застежки. — Вы двое можете хоть на секунду заткнуться? От вашего ора у меня уже виски ломит, — процедила она, смерив братьев ледяным, не терпящим возражений взглядом. Словно по заказу, хрипящий динамик телевизора разразился пронзительной трелью судейского свистка — матч завершился. Аяка с громким, финальным хлопком закрыла чехол-книжку телефона и решительно, одним слитным движением поднялась на ноги. — Всё, концерт окончен. Мамору, вставай. — Куда? — он издал протяжный, полный искренней обреченности стон, зарываясь затылком в ковер и глядя в потолок. — На рынок, — отрезала сестра, возвышаясь над ним подобно карающей статуе. — Мне нужен бесплатный и выносливый носильщик для пакетов с продуктами. И ради всего святого, — она брезгливо сморщила нос, оглядывая его с ног до головы, — сними уже эту свою дурацкую школьную форму. Не позорь меня перед приличными людьми. В твоем старом шкафу лежат джинсы. У тебя ровно пять минут на сборы, время пошло! Оставив за собой шлейф легких цветочных духов, она круто развернулась и зацокала босыми пятками в сторону прихожей. Мамору лишь тихо усмехнулся. Спорить с Аякой в таком тоне было не просто бесполезно, но и опасно для здоровья. Он оперся ладонями о пол и медленно поднялся, с наслаждением вытягивая руки над головой. Позвоночник отозвался серией тихих щелчков, а мышцы, всё ещё хранившие фантомную память о ночном напряжении, наполнились приятной, тягучей усталостью. — Слушаюсь, мэм, — бросил он в пустой коридор. Он развернулся, чтобы направиться в свою старую, крошечную спальню для переодевания, но внезапно замер. Нога, уже занесенная для шага, опустилась обратно на стертый линолеум. В голове, прорывая уютную, расслабленную домашнюю пелену, вспыхнула острая, кристально ясная мысль, сработавшая как спусковой крючок. Рынок. Хозяйственные ряды. Старый строительный магазин на углу, где пахнет машинным маслом и металлической стружкой. Окружающая реальность дрогнула и отступила на второй план. Вместо духоты родной гостиной Мамору вдруг физически, до мурашек на предплечьях, ощутил ледяной, пробирающий до костей ночной токийский ветер. Перед внутренним взором с пугающей четкостью материализовался полумрак балкона роскошного пентхауса. Он увидел тонкую, съежившуюся от пронизывающего холода фигурку Нино. Она была нелепо закутана в его безразмерную, хранящую запах улицы черную ветровку. Он вспомнил, как крупно, прерывисто дрожали ее хрупкие плечи, и этот тихий, надломленный голос — голос, в котором не осталось ни капли ее привычной, ядовитой бравады. Лишь обнаженная, пульсирующая уязвимость девушки, просящей его не рассказывать отцу о заклинившей двери, лишь бы не создавать проблем. «Я починю её. Заменю деталь», — эхом отозвались в памяти собственные слова, произнесенные тогда глухо, но с непоколебимой твердостью. Мамору медленно, глубоко выдохнул и прислонился плечом к деревянному дверному косяку. Шум его родного дома — невнятное бормотание телевизора, шуршание страниц, возня недовольного Кенджи на диване — всё это продолжало существовать, но звуки доносились словно сквозь толщу воды. Его мысли уже стремительно, преодолевая километры бетона и стали, неслись обратно в Токио. Они летели к разбросанным на дорогом стеклянном столе исписанным тетрадям. К вечно хмурому, сосредоточенному лицу Футаро, до побеления костяшек сжимающего в руке красный маркер. К лукавым, прищуренным с затаенной хитринкой глазам Ичики. И к той робкой, едва заметной, но оттого еще более ценной улыбке, что расцвела на губах Мику, когда она склонилась над своим подгоревшим, квадратным омлетом. Мамору прикрыл глаза, и на его лице сама собой проступила искренняя, теплая улыбка, смягчившая жесткие линии скул. Он любил этот старый дом. Он безумно, до физической ломоты в груди скучал по своей суматошной семье и этому первобытному, шумному хаосу, в котором вырос. Но сейчас, стоя на пороге комнаты своего детства, он с внезапным, ошеломляющим изумлением поймал себя на одном неоспоримом факте. Он уже скучал по тем пяти взбалмошным, невыносимым, совершенно разным девчонкам, которые где-то там, в холодной и стерильной роскоши своего дворца, ждали его возвращения, хотя нет...