Глава 4.1

Густой, почти осязаемый воздух оптового рынка липкой пленкой оседал на коже. Пространство под высокими жестяными сводами пульсировало какофонией запахов и звуков: шипело в глубоких чанах кипящее масло, обугливая края мясных обрезков; едко тянуло нагретым на солнце дешевым пластиком; сизым маревом висели выхлопные газы от сдающих назад тяжелых грузовиков, смешиваясь с кисловатым душком размокшего картона и гниющих капустных листьев. Мамору, чьи пальцы давно потеряли чувствительность, механически переставлял ноги. Руки переполненных пакетов безжалостно врезались в ладони, перекрывая кровоток, отчего кисти приобрели пугающий мраморно-белый оттенок, а по предплечьям разливалась тупая, пульсирующая боль. Он плелся за Аякой, как привязанный. Сестра же, казалось, питалась энергией этого хаоса. Она лавировала между узкими торговыми рядами с хищной, кошачьей грацией, выторговывая каждую иену с таким первобытным азартом, словно от исхода этой сделки зависело не содержимое их холодильника, а судьба всего фондового рынка Токио. Ее голос, звонкий и требовательный, разрезал рыночный гул, как лезвие. Пока Аяка гипнотизировала взглядом и отточенной жестикуляцией очередного продавца фруктов, заставляя того нервно перебирать персики, взгляд Мамору скользнул в сторону. Между пестрыми палатками зиял узкий, утопающий в спасительной тени проулок. Над обшарпанной дверью тускло отсвечивала царапинами табличка: «Хозяйственные товары и фурнитура». Контингент у входа разительно отличался от суетливой рыночной толпы. Здесь курили хмурые, широкоплечие мужчины за тридцать; их руки, огрубевшие и въевшиеся темной смазкой, тяжело свисали вдоль тел в замасленных комбинезонах. От них тянуло крепким табаком, потом и застарелым машинным маслом. Не в силах больше терпеть пытку пластиковыми ручками, Мамору с глухим шорохом опустил пакеты прямо на пыльный асфальт у ног сестры. — Я найду туалет, — пробормотал он себе под нос. Аяка, увлеченная словесной дуэлью за скидку на дыни, лишь отмахнулась, даже не повернув головы. Мамору развернулся и быстро шагнул в прохладный, плотный полумрак проулка. С первым же шагом за порог магазина уличный шум отрезало, как ножом. Внутри царила тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением старой вентиляции. Воздух здесь был сухим и холодным, он царапал ноздри острым запахом металлической стружки, озона и густого солидола. Пылинки лениво танцевали в редких лучах света, пробивающихся сквозь зарешеченное окно. Мамору подошел к массивному деревянному прилавку, испещренному вмятинами. Он достал телефон, разблокировал экран и молча пододвинул его к пожилому продавцу. Лицо старика напоминало скомканную пергаментную бумагу, испещренную глубокими, резкими тенями морщин. На экране светилась фотография раскуроченного, искореженного механизма балконной двери — уродливая рана на фоне безупречного интерьера пентхауса. Продавец медленно склонился над экраном. Его дыхание с легким свистом вырывалось из груди. Он молча поправил указательным пальцем съехавшие на кончик носа очки в роговой оправе, смерил Мамору долгим, нечитаемым взглядом выцветших глаз и, шаркая тяжелыми ботинками, скрылся в лабиринте высоких металлических стеллажей. Минуты тянулись мучительно медленно. Мамору нервно тер покрасневшие следы на ладонях, прислушиваясь к лязгу металла в глубине магазина. Наконец шаркающие шаги приблизились. Старик вышел к свету и с глухим, веским стуком опустил на прилавок картонную коробку. Скрипнула заводская упаковка, и под тусклым светом лампы блеснула тяжелая, матовая дверная ручка. Идеально гладкая, безупречная. Точная копия. — Эксклюзивная итальянская фурнитура. Скрытый монтаж. Сплав титана и стали, — прохрипел продавец голосом, напоминающим звук трения наждачной бумаги о дерево, и сухо назвал цифру. Горло Мамору мгновенно пересохло. Легкие словно сжались, отказываясь принимать следующую порцию воздуха. Он моргнул, уставившись на гладкий металл. Названная сумма до иены равнялась его тщательно высчитанному бюджету на обеды на ближайшие два с половиной месяца. «Ну конечно, — горько усмехнулся он про себя, чувствуя, как внутри разливается свинцовая тяжесть. — Это же элитный пентхаус семьи Накано. Это не скрипучая дверь в нашем пригородном сарае. Искусство стоит дорого. Чего ты вообще ожидал?» Он уже открыл рот, чтобы извиниться и отказаться, но в этот момент спасительный прохладный воздух магазина вдруг показался ему ледяным ветром ночного города. Перед мысленным взором с пугающей четкостью вспыхнуло бледное, почти фарфоровое лицо Нино. Он снова почувствовал, как пронизывающий сквозняк треплет ее волосы на том проклятом, продуваемом всеми ветрами балконе. Он вспомнил, как она куталась в его слишком большую ветровку, как мелко дрожали ее хрупкие плечи под грубой тканью, и как она подняла на него глаза — испуганные, темные — и едва слышно, одними губами попросила ничего не говорить отцу. Фантомный холод той ночи сковал его пальцы. Мамору сглотнул вязкую слюну. Он опустил руку в карман джинсов, достал потертый бумажник и медленно, с легкой дрожью в пальцах, начал отсчитывать купюры. Они ложились на прилавок с тихим шелестом — его обеды, его мелкие радости, его спокойствие. Забрав сдачу в несколько сиротливых монет, он бережно спрятал тяжелую, угловатую коробку в самый глубокий карман джинсов. Металл ощутимо холодил бедро через тонкую ткань кармана. Мамору нужно было убедиться, что она не выпирает слишком сильно — острый глаз Аяки не пропустит ни одной лишней детали, а отвечать на ее въедливые вопросы у него не было ни сил, ни права. Хлопнула дверь магазина. Мамору шагнул обратно в липкое марево и оглушающий шум рынка. Коробка при каждом шаге болезненно, но надежно билась о ногу, напоминая о том, что данные обещания имеют свой вес. И свою цену. Спустя изматывающий час лавирования в душной, пропахшей жареным маслом рыночной толпе пространство вокруг них резко изменилось. Раздвижные стеклянные двери с тихим шелестом отсекли уличный зной, и Мамору шагнул в огромный, залитый мертвенно-бледным неоновым светом холл торгового центра. Воздух здесь был искусственно вычищенным, пахнущим озоном и едва уловимым дорогим парфюмом. Мощные струи кондиционеров мгновенно остудили влажную от пота спину, пустив по разгоряченной коже колючую россыпь мурашек. Аяка, ни на секунду не сбавляя шага, грациозно скользнула в сияющие недра элитного бутика женской одежды. Напоследок она одарила брата уничижительным взглядом и брезгливым взмахом руки категорически запретила осквернять полированный мрамор магазина «этими безвкусными рыночными баулами». Оставшись один, Мамору с протяжным, облегченным выдохом опустил тяжелую ношу на пол, чувствуя, как в онемевшие пальцы возвращается болезненное покалывание. Он прислонился затылком и лопатками к прохладной поверхности стеклянной витрины прямо напротив зоны игровых автоматов. Вибрация от тяжелых басов слегка отдавалась в стекле. Ряды сверкающих хромом и пластиком машин пульсировали в агрессивном ритме, извергая из динамиков плотную, оглушительную какофонию: резкие восьмибитные переливы, скрежет виртуального металла и зацикленные, бьющие по ушам электронные сирены. Взгляд Мамору, блуждающий в этом хаосе красок, зацепился за громоздкий, потертый по углам аркадный автомат с Mortal Kombat 2. Худощавый подросток в мешковатой толстовке отчаянно истязал пластиковые кнопки, его пальцы сливались в размытое пятно. Раздался характерный, гулкий звук поражения — пацан сливал уже пятую монету подряд. — Обычная деньговыжималка, — философски хмыкнул Мамору, скрещивая руки на груди и пытаясь унять дрожь в перенапряженных мышцах. — Там же тайминги зашиты так, чтобы ты физически не мог сделать блок. Программный код всегда быстрее... Его размышления об алгоритмической несправедливости прервал внезапный физический контакт. Во что-то маленькое, но ощутимо плотное с глухим стуком врезалось в его правое бедро. Удар был не болезненным, но заставил его вздрогнуть. Мамору медленно опустил взгляд. У его ног, морщась и потирая ушибленный лоб крошечной ладошкой, стояла маленькая девочка. Две огромные, туго заплетенные косички забавно подпрыгнули, когда она запрокинула голову. Она подняла на него большие, распахнутые в испуге глаза, и из-под ее челки вырвался звук, напоминающий сработавшую игрушечную сигнализацию: — Ой! — девочка виновато сжалась. — Простите, дядя! — а затем, резко развернувшись в сторону пестрой толпы, тоненько пискнула: — Онии-чан, я тут! — Райха, я же просил не убегать в толпу! Этот голос — хрипловатый, пропитанный какой-то хронической, въевшейся в сами связки усталостью — заставил Мамору внутренне подобраться. Сквозь поток снующих покупателей, неловко раздвигая плечами пространство, к ним пробирался Футаро Уэсуги. На нем была всё та же простая, выцветшая от бесчисленных стирок водолазка, не скрывающая привычной сутулости. Под глазами залегли темные, почти лиловые тени — верные спутники бессонных ночей над конспектами. Но куда больше Мамору поразила не эта предсказуемая картина, а та, что двигалась следом за Уэсуги. Рядом, бережно сжимая в изящных пальцах запотевший пластиковый стаканчик с карамельным фраппе, шла Ицуки. Светлая повседневная юбка из плотной ткани мягко шуршала при каждом шаге, поверх блузки была наброшена легкая, стильная куртка. Ее густые, полыхающие красным цветом волосы сегодня были усмирены и заплетены в небрежную, но удивительно милую косу, несколько прядей из которой уже успели выбиться, обрамляя лицо. Они заметили его одновременно. Воздух в их маленьком треугольнике словно заледенел. — Ари? — брови Футаро медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, поползли вверх, собирая на лбу глубокие складки. — Мамору-кун? — Ицуки резко остановилась. Ее пальцы конвульсивно сжались, и пластиковые стенки стаканчика угрожающе хрустнули, грозя выплеснуть холодный кофе с пенкой прямо на сверкающий пол. Звенящую тишину разрушила Райха. Она уверенно ухватила брата за рукав выцветшей водолазки, дернула вниз и бесхитростно, с пугающей детской непосредственностью ткнула указательным пальчиком прямо в грудь замершего Мамору: — Онии-чан, это тот самый сутулый двоечник, про которого ты так долго жаловался за ужином? Тот, который даже не знал, сколько будет девять умножить на шесть? Мамору замер, словно парализованный. Мышцы его лица окаменели, а под левым веком предательски забилась тонкая, пульсирующая жилка. Микроскопический спазм, выдающий задетую за живое гордость. Он очень медленно, не моргая, перевел убийственно тяжелый взгляд на Футаро. Уэсуги, мгновенно осознав масштаб катастрофы, судорожно сглотнул и вдруг нашел невероятно увлекательной гипсовую лепнину под сводами торгового центра, отчаянно избегая зрительного контакта. — Ах, вот как. Значит, «двоечник»? — Мамору ядовито усмехнулся, и его голос прозвучал обманчиво мягко, сочившись сарказмом тончайшей очистки. Он медленно расправил плечи, стряхивая с себя остатки рыночной усталости. Обида мгновенно уступила место холодному, расчетливому азарту. Он перевел взгляд с отчаянно бледнеющего профиля Футаро на Ицуки, которая стояла, замерев, как лань в свете автомобильных фар. На губах Мамору медленно расцвела откровенно хулиганская, хищная улыбка — улыбка человека, неожиданно получившего на руки все козыри. — Как интересно получается, — протянул он, делая значительную паузу после каждого слова, позволяя смыслу впитаться в повисшую тишину. — А вы двое что тут делаете? В воскресенье. Абсолютно вдвоем. С младшей сестрой. Гуляете по торговому центру? Дайте угадаю... Это что, свидание? Эффект разорвавшейся бомбы превзошел все его ожидания. Светлая кожа Ицуки вспыхнула мгновенно. Багровый, густой румянец залил ее щеки, шею и даже кончики ушей, за долю секунды сливаясь цветом с ее волосами. Она судорожно поперхнулась воздухом, едва не подавившись, и отчаянно замахала свободной рукой, словно пытаясь разогнать невидимый дым от пожара. — К-какое еще свидание?! — ее голос сорвался на возмущенный, звенящий писк. — Это полнейший абсурд! Мы просто... мы случайно столкнулись в супермаркете! Я искала новые стержни для ручки! — Мы не на свидании! — синхронно с ней, почти в унисон рявкнул Футаро. Лепнина на потолке перестала его интересовать. Его бледные щеки теперь тоже покрылись предательскими, лихорадочно-красными пятнами. Он отступил на полшага, инстинктивно переходя в глухую оборону. — Райха просто захотела в игровые автоматы, а Ицуки... Ицуки просто увязалась за нами из-за фудкорта! — Мамору. Короткое слово, произнесенное резким, властным женским голосом, разрезало густое, неловкое напряжение, повисшее между подростками, как удар хлыста. Оно мгновенно заглушило и сбивчивые оправдания Уэсуги, и пульсирующий ритм восьмибитных аркад на заднем фоне. Массивные стеклянные створки элитного бутика с мягким, дорогим шелестом разъехались в стороны, выпуская в неоновый свет торгового центра Аяку. За какой-то час она преобразилась до неузнаваемости. На смену неброской повседневной одежде пришел безупречного кроя черный тренч из плотной, матовой ткани, который сидел на ней как вторая кожа. Темные волосы, еще недавно небрежно стянутые, теперь рассыпались по плечам идеальными, глянцевыми волнами. На переносице хищно поблескивали дорогие солнцезащитные очки строгой геометрической формы. Но прежде чем Мамору успел рассмотреть детали её нового образа, в его личное пространство вторгся запах. Тяжелый, терпкий шлейф парфюма с доминирующими нотами горького бергамота и мускуса властно ударил в обоняние. Это был агрессивный, взрослый аромат, полная, кричащая противоположность той уютной, сладковатой ванили, которой пахла Нино. Аяка двигалась с ледяной уверенностью топ-модели, только что сошедшей с глянцевой обложки Vogue, заставляя случайных прохожих инстинктивно расступаться. Она остановилась в полушаге от замершей троицы. Изящным движением двух пальцев Аяка стянула очки, обнажая холодный, цепкий взгляд. Она медленно, словно под микроскопом, смерила притихшего Футаро, чьи плечи инстинктивно втянулись еще сильнее, и Ицуки, которая вдруг стала казаться совсем маленькой в своей простенькой юбке. — Кто это? — её тон был ровным, но в нем безошибочно читалась снисходительность королевы к подданным. — Твои одноклассники? Именно в эту секунду, глядя на растерянное, побледневшее лицо Уэсуги, в голове Мамору вспыхнула искра. Обида за «двоечника» смешалась с внезапным, пьянящим выбросом адреналина. План мести сформировался моментально — безумный, наглый и абсолютно идеальный. Он сделал плавный шаг навстречу Аяке. Не давая себе времени на сомнения, Мамору по-хозяйски, твердо обхватил её за талию, чувствуя под ладонью прохладную, жесткую ткань тренча, и уверенно притянул сестру к себе. — Уэсуги, Ицуки, знакомьтесь, — произнес он. Мамору физически ощутил, как расслабились его голосовые связки. Голос зазвучал на октаву ниже обычного — бархатисто, глубоко, с легкой, ленивой хрипотцой человека, который полностью контролирует ситуацию. — Это Аяка. Моя девушка. Пальцы Мамору, лежащие на талии сестры, уловили микроскопический, почти незаметный спазм её мышц. Тонкая бровь Аяки дрогнула на долю миллиметра. Её ореховые глаза молниеносно метнулись к лицу брата, требуя объяснений, но аналитический ум сестры уже считал расстановку сил на этом невидимом поле боя. И она включилась в игру с гениальностью актрисы, рожденной для сцены. Взгляд Аяки мгновенно потеплел, приобретая томную поволоку. Она плавно, словно кошка, перенесла вес тела, изящно склонив голову на плечо Мамору. Её ладонь с идеальным маникюром мягко, интимно опустилась на его грудь, разглаживая несуществующую складку на куртке. — Приятно познакомиться, — проворковала Аяка. Её голос струился, как теплый мед, а длинные ресницы очаровательно дрогнули. — Мамору так много о вас рассказывал. Эффект от этой сцены можно было сравнить с падением метеорита. У Ицуки в буквальном смысле отвисла челюсть. Глаза расширились до таких невозможных размеров, что казалось, они сейчас выпадут. Пластиковый стаканчик в её руках жалобно хрустнул, когда пальцы девушки свело судорогой. Футаро же просто перестал дышать. Он застыл соляным столбом, словно через его тело пропустили разряд тока. Его зрачки судорожно метались между спокойным, уверенным лицом Мамору и роскошной, потрясающе красивой взрослой женщиной, которая нежно жалась к его плечу. В блестящем, математическом уме Уэсуги происходило критическое замыкание. Как?! Этот парень, этот лишенный амбиций двоечник, который не в состоянии умножить девять на шесть, который краснел и заикался от одного взгляда его учениц... встречается с такой женщиной?! Уравнение не сходилось, ломая все законы логики. В этой звенящей, оглушительной тишине не растерялась только Райха. Не чувствуя психологического напряжения, повисшего в воздухе, девочка радостно подпрыгнула на месте и звонко захлопала в ладоши: — Ух ты! Какая она красивая, Онии-чан! — Райха просияла. — А давайте устроим двойное свидание! Пойдемте с нами в аркады! Будет весело! Аяка издала тихий, бархатный смешок, который вибрацией отдался в груди Мамору. Она чуть отстранилась, по-собственнически поправила воротник его куртки и одарила Райху улыбкой, полной снисходительной нежности. — Ох, милая, это звучит так заманчиво, — вздохнула она с неподдельной грустью. — Но у меня сегодня еще очень много важных дел. Взрослые девочки такие занятые, сама понимаешь. — Аяка перевела сияющий взгляд на брата. — Мамору, дорогой, проводишь меня до такси? Эти пакеты сами себя не понесут. — Конечно, дорогая, — елейным, источающим патоку голосом отозвался Мамору. Он с готовностью подхватил с пола тяжелые рыночные баулы, которые сейчас казались ему легкими как пух. Бросив через плечо последний, убийственно-спокойный взгляд на онемевших Футаро и Ицуки, он добавил: — Вернусь через пять минут. Не скучайте на вашем... не-свидании. Они развернулись и синхронно, нога в ногу, зашагали к выходу, оставляя позади себя руины чужого мировоззрения. Как только автоматические двери торгового центра с шипением закрылись за их спинами, отрезая неоновую прохладу, на них обрушился тяжелый, раскаленный воздух токийской улицы. Желтая машина такси уже ждала у обочины, пуская сизый дым из выхлопной трубы. Маска спала с лица Аяки в ту же секунду. Она резко остановилась, согнулась пополам, уперев руки в колени, и разразилась громким, раскатистым хохотом, совершенно не заботясь о своем элегантном образе. Мамору, закидывая шелестящие пакеты в распахнутый багажник, не выдержал и тоже рассмеялся — искренне, до рези в животе, чувствуя, как с этим смехом уходит напряжение последних недель. — Ты... ты видел лицо этого очкарика?! — задыхаясь от смеха и утирая выступившие слезы, выдавила из себя Аяка. — Боже, я думала, у него глаза из орбит выпадут и по мрамору покатятся! Она выпрямилась, пытаясь восстановить дыхание, и похлопала брата по плечу. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ладно, ловелас недоделанный. Считай, что за эту блестящую импровизацию ты полностью отработал свою унизительную роль грузчика. Иди обратно к своим... — она выразительно хмыкнула, — друзьям. Аяка грациозно скользнула на заднее сиденье такси. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Окно медленно поползло вниз, и она напоследок насмешливо помахала ему рукой с идеальным маникюром. Машина плавно тронулась с места и влилась в городской поток, увозя сестру и оставляя Мамору стоять на плавящемся асфальте в абсолютно безупречном, триумфальном расположении духа. Когда стеклянные двери снова сомкнулись за спиной Мамору, отрезая уличный зной, на него обрушилась плотная, пульсирующая атмосфера зоны аркадных автоматов. Воздух здесь был густым, тяжелым, почти осязаемым — он откровенно пах жженым сахаром, маслянистым попкорном, сладкой газировкой и специфическим, едким душком нагретого пластика вперемешку с озоном от перегретых микросхем. Синтетические басы из десятков динамиков грохотали так мощно, что вибрация отдавалась не в ушах, а прямо в диафрагме. В самом центре этого неонового хаоса, сгорбившись над громоздким симулятором Need For Speed, сидел Футаро. Лицо Уэсуги превратилось в застывшую маску чистого, концентрированного напряжения, которая нервно подергивалась в такт мелькающим бликам экрана. Его суставы побелели, а пальцы мертвой хваткой, до хруста, впились в шершавый пластик руля, словно он пытался его задушить. Виртуальный спорткар на экране жалобно визжал цифровой резиной, хаотично мотаясь по трассе и собирая бампером каждый встречный отбойник. Райха, подпрыгивая на месте от избытка эмоций, отчаянно болела за брата, её тонкий голосок тонул в реве электронного мотора. Но очередная попытка выровнять машину обернулась предсказуемой катастрофой: пиксельный болид с оглушительным скрежетом впечатался в бетонное ограждение, несколько раз тяжело перевернулся в воздухе и вспыхнул столбом нарисованного пламени. Кроваво-красные буквы GAME OVER безжалостно замигали на стекле, отражаясь в расширенных зрачках тяжело дышащего Футаро. Ицуки, стоявшая чуть поодаль со своим полупустым стаканчиком фраппе, выразительно прикрыла глаза и издала долгий, полный глубокого разочарования вздох, от которого прядь её красных волос взметнулась вверх. — Уэсуги-кун, — произнесла она с безупречной, прохладной вежливостью, в которой, однако, сквозила неприкрытая ирония. — Ты водишь машину с такой же катастрофической неуклюжестью, с какой объясняешь мне органическую химию. Это даже впечатляет по-своему. — Теория и практика — фундаментально разные вещи! — огрызнулся Футаро. Его голос дрогнул от досады, а раскрытая ладонь с глухим хлопком ударила по ни в чем не повинному рулю. На щеках снова проступил болезненный, гневный румянец задетой гордости. — Отойди в сторонку, гений. Не позорься перед дамами, — раздался за его спиной спокойный, расслабленный голос. Мамору шагнул из полумрака. Движения его были ленивыми, почти кошачьими. Он непринужденно наклонился над плечом вздрогнувшего Футаро, двумя пальцами — изящно, как карточный шулер — выудил из его влажной ладони последнюю стоиеновую монетку и с приятным металлическим звоном отправил её в узкую щель монетоприемника. Футаро, негодующе пыхтя, был вынужден уступить место. Как только Мамору опустился в глубокое анатомическое кресло автомата, его вечная, угрюмая сутулость испарилась, словно по волшебству. Спина выпрямилась, плечи расслабились, образуя идеальную геометрию с рулем. Взгляд ореховых глаз утратил привычную скуку и сузился, сфокусировавшись на центре экрана с хищной, абсолютной концентрацией. — Смотрите и учитесь, теоретики, — бросил он, даже не обернувшись. Подошва его кроссовка с силой вдавила педаль газа в самый пол. Виртуальный двигатель агрессивно взревел, и машина сорвалась с места. В отличие от Футаро, который пытался просчитать траекторию движения с помощью сухой логики и углов геометрии, Мамору мыслил рефлексами. Он жил внутри этого цифрового потока. Его руки скользили по рулю плавно, но с пугающей, молниеносной точностью. Он нутром чувствовал вес виртуальной машины: идеальные тайминги, вход в крутые повороты с ювелирным, контролируемым дрифтом, когда задние колеса скользили в миллиметре от виртуальной стены. Он переключал передачи с сухим щелчком пластиковой коробки ровно за долю секунды до того, как стрелка тахометра касалась красной зоны. Спорткар резал трассу, как раскаленный нож сливочное масло, оставляя соперников глотать цифровую пыль. Когда капот машины с ревом разорвал финишную ленту на первой позиции, автомат содрогнулся. Заиграла оглушительная, торжественная синтезаторная трель. Из узкой щели внизу автомата с радостным, пулеметным треском начала выплевываться бесконечная, гофрированная лента призовых билетиков. Мамору расслабленно откинулся на спинку кресла, шумно выдыхая. Он небрежно подхватил извивающуюся бумажную змею, намотал её на кисть и, повернувшись к замершей Райхе, игриво подмигнул. — Держи, принцесса, — он вложил теплые от трения купоны в её маленькие ладошки. — Потрать на что-нибудь по-настоящему крутое. Нам не нужны утешительные призы. Огромные глаза девочки вспыхнули неподдельным, чистым восторгом. Издав радостный, высокий писк, она бросилась вперед и крепко, двумя ручками обвила шею Мамору. — Онии-чан, ты просто лучший! — звонко прокричала она ему в самое ухо. Мамору искренне, тепло рассмеялся, чувствуя, как отступает накопившаяся за утро усталость, и мягко потрепал её по темным волосам. Но в следующую секунду его взгляд пересекся с глазами Футаро. Уэсуги стоял, жестко скрестив руки на груди. Он не отрываясь смотрел на пальцы Мамору, уютно покоящиеся на макушке его любимой младшей сестры. В этом взгляде полыхала такая обжигающая, густая и первобытная ревность, что воздух между ними, казалось, затрещал от статического напряжения. Мамору инстинктивно едва не отдернул руку, физически ощутив тяжесть этой собственнической враждебности. «Классика, — с мысленной усмешкой отметил он. — Терминальная стадия комплекса старшего брата. Еще секунда, и он бросится на меня с кулаками». Этот момент стал лишь отправной точкой. Следующие два часа превратились в безоговорочный, триумфальный бенефис Мамору на территории аркад. Те бесчисленные ночи, проведенные перед экраном приставки с геймпадом в руках вместо зубрежки школьных учебников, наконец-то принесли свои щедрые дивиденды. Он двигался от автомата к автомату с неотвратимостью стихийного бедствия. Он методично и хладнокровно разносил в клочья орды пиксельных зомби в пластиковых световых шутерах; с резким, агрессивным стуком выбивал искры на столе для аэрохоккея, не оставляя противникам ни единого шанса; с дьявольской точностью закидывал баскетбольные мячи в корзину под вой таймера. Вокруг него непрерывно звенели сирены джекпотов. Метры за метрами драгоценных бумажных купонов лились водопадом, и абсолютно счастливая Райха бережно, словно величайшее в мире сокровище, складывала их в свой стремительно пухнущий рюкзачок. — Ой! Смотрите! Звонкий, прорезающий низкочастотный электронный гул голосок Райхи заставил всех остановиться. Девочка замерла в самом дальнем, искусственно затененном тупике аркадной зоны. Окружающий мрак здесь разрывался лишь пульсирующим, агрессивно-розовым сиянием, исходившим от массивной пластиковой кабинки. Над плотной, скрывающей нутро шторкой, ядовитой фуксией горела вывеска. Огромные буквы, отбрасывая на лица присутствующих театральные блики, гласили: «Purikura. Photo Booth. Только для пар!» — Давайте сделаем фото на память! Пожалуйста-пожалуйста! — Райха развернулась к старшим, молитвенно сложив ладошки на уровне груди. Её косички забавно подпрыгнули. — Исключено, — голос Футаро прозвучал сухо, как треск рвущегося пергамента. Он мгновенно воздвиг баррикаду из скрещенных на груди рук, а его брови сошлись на переносице в суровую линию. — Это абсолютно нерациональная, бесполезная трата денег. Плюс ко всему, на вывеске четко написано: целевая аудитория — парочки. Я туда не полезу. — Я тоже пас, — синхронно с ним отреагировал Мамору. Сработавший инстинкт самосохранения заставил его поднять ладони в примирительном жесте и сделать плавный, рефлекторный шаг назад, подальше от розового свечения. Райха замерла. Её нижняя губа обиженно выпятилась. Поняв, что прагматичная мужская солидарность представляет собой монолитную, непробиваемую стену, гениальный тактический ум младшей сестры мгновенно сменил вектор атаки. Она медленно повернулась к Ицуки, пуская в ход свое самое страшное, запрещенное конвенциями оружие. Огромные глаза девочки мгновенно наполнились влажным блеском, в них отразился розовый неон, придавая взгляду выражение вселенской, невыносимой скорби по утраченному счастью. — Ицуки-нее-сан... — голос Райхи дрогнул, понизившись до трагического шепота. — Неужели... неужели мы уйдем домой без единой, даже самой маленькой фотографии на память об этом чудесном дне? Крепость пала за две секунды. Мамору почти физически услышал треск рушащейся девичьей воли. Ицуки судорожно втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы. На её скулах мгновенно расцвели два ярких, пунцовых пятна, которые стремительно поползли вниз, на шею. Она попыталась отвести взгляд от молящих глаз ребенка, но было поздно. Чувство вины уже взяло её в заложники. Резко выдохнув, Ицуки перевела убийственно-тяжелый, полыхающий паникой взгляд на парней. — Ари-кун, — её голос лязгнул металлом, скрывая за командным тоном пульсирующее смущение. — Быстро в будку. Не расстраивай ребенка. Спустя минуту тяжелая виниловая штора с шорохом задернулась, отрезая их от внешнего мира. Если снаружи кабинка казалась просто тесной, то внутри места было катастрофически мало. Пространство, рассчитанное на плотные объятия двух влюбленных, никак не предполагало наличие троих человек. Воздух здесь был спертым, лишенным кондиционируемой свежести торгового центра, и начал стремительно нагреваться от их тел. В нос Мамору ударил густой, многослойный коктейль запахов: электрический озон работающей аппаратуры, приторная, обволакивающая сладость карамельного кофе из стаканчика Ицуки и тонкие, элегантные цветочные ноты её парфюма. На губах самого Мамору всё еще ощущался солоноватый привкус съеденного попкорна. Райха с победным возгласом втиснулась посередине, узурпировав центр композиции. Ицуки оказалась намертво зажата слева, притиснутая к пластиковой стене. Мамору впечатало в правый борт. Их плечи столкнулись. Из-за критической нехватки кубатуры Мамору физически не мог держать обе руки по швам. Ему пришлось скользнуть левой рукой за спину Ицуки, упираясь ладонью в гладкую стенку позади неё, чтобы хоть как-то уместиться в рамках зеленого хромакея. При малейшем движении ткань его куртки терлась о легкую блузку девушки. Ицуки напряглась так, словно проглотила стальной лом. Каждая мышца в её теле окаменела. Её лицо пылало таким жаром, что Мамору казалось, он чувствует его излучение щекой. — Так, выбираем рамку! — Райха, совершенно не замечая густого, как патока, напряжения над своей головой, бойко защелкала пальчиком по сенсорному экрану. Машина отзывалась радостными, переливчатыми писками. — Вот! Режим «Любовь»! Идеально! А теперь прижмитесь ближе, вы же совсем в кадр не влезаете! Зачем такие промежутки? Девочка бесцеремонно ухватила ткань рукава Мамору одной рукой, а куртку Ицуки — другой, и с неожиданной для ребенка силой потянула их друг к другу. Мамору потерял равновесие. Его бедро в плотной джинсовой ткани с глухим стуком вжалось в бедро Ицуки сквозь тонкую ткань её юбки. Он ощутил, как девушка судорожно, почти со всхлипом сглотнула. Её дыхание сбилось на короткие, прерывистые такты. Она не смела поднять на него глаз, неотрывно буравя взглядом объектив камеры, словно это могло спасти её от катастрофы. — Вы так хорошо смотритесь как пара! Улыбочку! — звонко скомандовала Райха. Таймер на экране пискнул трижды. Белая вспышка разорвала полумрак кабинки, на долю секунды ослепив их, выжигая силуэты на сетчатке плотным белым пятном. Они вывалились из удушливой пластиковой коробки, тяжело дыша, словно только что пробежали марафон. Ицуки тут же отскочила на безопасные полтора метра и принялась ожесточенно обмахиваться свободной рукой, жадно глотая кондиционированный воздух. Из нижнего лотка автомата с утробным механическим жужжанием выскользнула глянцевая полоска бумаги, пахнущая свежей типографской краской. Райха с гордостью выхватила её и подняла над головой, словно добытый трофей. Мамору подошел ближе, заглянул через плечо девочки и почувствовал, как под левым глазом начинает предательски подергиваться нерв. Алгоритмы автомата постарались на славу. По краям снимка в агрессивном, кислотном танце кружились огромные розовые сердечки, переплетенные блестящими лентами. В самом центре, зажатая между ними, счастливо скалилась в объектив Райха. Справа застыл Мамору. Положение его руки, убранной за спину Ицуки, создавало полную визуальную иллюзию того, что он по-хозяйски, нежно обнимает девушку за талию. На его лице отпечаталась неловкая, но на удивление теплая, живая улыбка. Слева стояла Ицуки. Матрица камеры безжалостно зафиксировала багровый цвет её щек, но в момент вспышки она, подчиняясь команде, мягко улыбнулась и инстинктивно наклонила голову, прижимаясь к макушке Райхи. Это не было похоже на случайное фото знакомых или друзей, которых затащили в будку насильно. Композиция, позы, румянец и искренняя радость ребенка в центре создавали пугающе гармоничную картину. С глянцевой поверхности на Мамору смотрела настоящая, идеальная молодая семья с ребенком, выбравшаяся на расслабленный субботний шоппинг. Мамору очень медленно, стараясь не делать резких движений, поднял взгляд на Ицуки. Девушка не отрываясь смотрела на фото. Её глаза, скрытые за полуприкрытыми веками, жадно изучали детали снимка. Кончики её ушей светились тревожным, вишневым светом, выдавая зашкаливающий уровень внутреннего смущения. Мамору замер, ожидая неизбежного: что сейчас она возмущенно ахнет, разорвет компрометирующую бумажку в клочья или хотя бы начнет оправдываться. Но она этого не сделала. Грудь Ицуки плавно опустилась. Из её приоткрытых губ вырвался тихий, едва уловимый за шумом автоматов звук — то ли короткий смешок, то ли смиренный вздох. Изящным, осторожным движением, словно боясь помять глянец, она аккуратно забрала полоску из рук сияющей Райхи. Не произнеся ни слова, Ицуки расстегнула молнию своей сумки и бережно, в самый надежный внутренний карман, спрятала снимок от посторонних глаз.