Глава 4.2

Тягучий, медово-золотистый свет закатного солнца заливал оживленные улицы Токио, превращая стекло и бетон высоток в пылающие монолиты. Дневное марево, плавившее асфальт, наконец-то отступило. На смену удушливой жаре пришла долгожданная вечерняя прохлада, мягко остужающая разгоряченную кожу. Ветер принес с собой сложную симфонию мегаполиса: низкий, вибрирующий гул автомобильных моторов, шуршание шин, обрывки чужих разговоров и нарастающий, пульсирующий стрекот первых цикад, скрывающихся в кронах деревьев. Компания из четырех человек расположилась на длинной, отполированной тысячами прикосновений деревянной скамейке в густой тени раскидистого гинкго. После нескольких часов, проведенных в душном полумраке зала игровых автоматов — среди ослепляющих вспышек неона, едкого запаха озона и оглушительной какофонии восьмибитных мелодий и звона высыпающихся жетонов — эта уличная передышка казалась настоящим спасением. Тишина здесь не была абсолютной, но она давала измученным барабанным перепонкам столь необходимый покой. Футаро, чье лицо привычно стянула маска угрюмой сосредоточенности, вел неравный бой с влажной салфеткой. В воздухе витал приторный, химический запах клубничного сиропа. Уэсуги аккуратно, стараясь не слишком давить, но с непреклонной настойчивостью оттирал липкие, блестящие пятна с подбородка и ворота футболки Райхи. Девочка, совершенно не замечая суеты брата, счастливо жмурилась, словно сытый котенок. Она ритмично болтала в воздухе ногами в кроссовках и судорожно, до побелевших костяшек, прижимала к груди холщовый рюкзачок. Из его приоткрытой молнии торчали плотные картонные ленты купонов — тяжелая, осязаемая добыча, выигранная для нее Мамору. Мамору сидел с самого края, откинувшись на жесткую спинку скамейки. Он лениво, почти медитативно откусывал фисташковое мороженое. Хруст вафельного рожка казался неестественно громким. Холодная, шелковистая текстура десерта медленно таяла на языке, оставляя терпкий ореховый привкус, и спасительным ручьем скатывалась по пересохшему от кондиционированного воздуха горлу. По правую руку от него замерла Ицуки. Свою гигантскую порцию — устрашающих размеров рожок, увенчанный тремя шариками темного шоколада, — она уничтожила с пугающей, почти профессиональной скоростью и безжалостностью. От десерта не осталось и следа, лишь едва уловимый аромат какао, витающий вокруг нее. Теперь же тонкие пальцы девушки находились в постоянном, нервном движении: они безжалостно сминали, скручивали и рвали на мелкие волокна несчастную бумажную салфетку. А ее взгляд... Взгляд Ицуки, лишенный привычной надменности, словно высокоточная система лазерного наведения, намертво зафиксировался на недоеденном фисташковом шарике Мамору. Она предпринимала героические попытки отвести глаза: заставляла себя изучать поток машин на проезжей части, профиль нахмуренного Футаро, перистые облака на темнеющем небе. Но физиология брала верх над силой воли. Ее синие глаза раз за разом, предательски и жадно, возвращались к бледно-зеленому лакомству. От тепла летнего вечера мороженое начало подтаивать, и одна тяжелая, густая капля медленно, мучительно долго ползла вниз по рельефной поверхности вафли. Горло Ицуки дрогнуло — она неосознанно, громко сглотнула скопившуюся слюну и нервным движением провела кончиком розового языка по пересохшей нижней губе. Мамору, почувствовав на себе этот тяжелый фокус, скосил глаза. Заметив ее отчаянный, недвусмысленный голод, он едва заметно приподнял уголок губ, подавляя смешок. — Хочешь? — его голос прозвучал низко и спокойно. Он плавно, без резких движений, чтобы не спугнуть, протянул рожок в ее сторону. — Я почти не трогал эту сторону. Эффект был мгновенным. Ицуки вся подобралась, словно от удара током. Спина выпрямилась до хруста в позвонках, а бледная кожа щек и шеи в ту же секунду покрылась густым, пунцовым румянцем. — Ч-что?! — ее голос дал петуха, сорвавшись на возмущенный писк. — Нет, конечно! С чего ты вообще взял, что я смотрю на твою еду?! Она резко отвернулась, демонстративно скрестив руки на груди, словно возводя между ними невидимую баррикаду. Пальцы сжались так сильно, что побелели ногти, но жар, пылающий на ее лице, выдавал ее с головой. Повисла тяжелая, наполненная городским шумом пауза. Ицуки шумно выдохнула через нос, пытаясь унять колотящееся сердце, и, деликатно откашлявшись в кулак, заговорила снова. Тон ее голоса неуловимо изменился — стал тише, мягче, лишившись защитной брони. — Кстати, Ари-кун... — она не смотрела на него, разглядывая носки своих туфель. — Сегодня вечером... состоится ежегодный фестиваль фейерверков. Мы с сестрами собираемся пойти. Ты... — она сделала крошечную заминку, собираясь с духом, и наконец повернула к нему лицо, заглянув прямо в глаза. — Присоединишься к нам? В ее темных зрачках, отражающих золото заката, читалась искренняя, почти хрупкая надежда. Привычная колючесть, которой она так часто отгораживалась от мира, исчезла без следа. После того удушливого страха в тесной фотобудке и неожиданного спасения, после горы ярких билетов, которые он без тени сомнения высыпал к ногам смеющейся Райхи, толстая корка льда недоверия между ними дала глубокую трещину и растаяла. Мамору молчал, чувствуя повисшее в воздухе напряжение. Он опустил взгляд на свои ноги. Потертая, выцветшая ткань старых джинсов, в которые его буквально силой заставила влезть Аяка, казалась сейчас особенно грубой. Белая футболка, потерявшая форму и пропитавшаяся пылью душных улиц и терпким запахом его собственного пота после аркадных автоматов, неприятно липла к спине. Он чувствовал себя грязным, уставшим и совершенно неуместным для яркого праздника. — Я бы с радостью, Ицуки, — наконец произнес он. Грудь тяжело опустилась в глубоком вздохе. Он смотрел в ее потеплевшие глаза с искренним сожалением, не пытаясь скрыть своего огорчения. — Но я в таком виде на фестиваль не пойду. Моя единственная чистая одежда — школьная форма, и та осталась висеть в шкафу. Мне нужно срочно съездить обратно в пригород за вещами и попытаться отмыться. Но... Он замолчал, уловив момент, когда свет в ее глазах начал меркнуть, а плечи едва заметно опустились, выдавая разочарование. Мамору чуть наклонился вперед, смягчая черты лица теплой, ободряющей улыбкой. — Если я успею всё сделать и не застряну в поездах, то обязательно найду вас там в толпе. Обещаю. Тень мгновенно слетела с лица Ицуки. Глаза снова заблестели, а губы растянулись в широкой, совершенно открытой и искренней улыбке, преобразившей ее черты. — Ловлю на слове, — мягко произнесла она, и в этой фразе не было ни капли прежней требовательности, только теплота. — Ладно, мне пора бежать в пентхаус, нужно еще успеть переодеться в юкату. Увидимся! Она легко поднялась со скамейки, на прощание махнув им изящной кистью руки. Стук ее каблуков по нагретому асфальту стал удаляться, вплетаясь в вечерний ритм Токио. Мамору провожал взглядом ее удаляющийся силуэт, направляющийся в сторону возвышающихся вдалеке элитных высоток, пока не остался один на один с тихим шелестом листьев гинкго и семейством Уэсуги. Небо над Токио стремительно теряло последние золотисто-персиковые оттенки, наливаясь тяжелым, густым чернильно-синим цветом, словно кто-то пролил плотную акварель на влажный холст. Дневной зной, плавивший город долгие часы, окончательно капитулировал перед вечерней сыростью. Ветер принес с собой терпкий, пыльный запах остывающего бетона, смешанный с едкими нотами автомобильного выхлопа. Вдоль улицы, с тихим, едва уловимым электрическим гудением, одна за другой вспыхнули гирлянды уличных фонарей. Их свет — болезненно-желтый, резкий — выхватил из сумерек силуэты прохожих и бросил на испещренный мелкими трещинами асфальт длинные, искаженные тени, ломающиеся на бордюрах. Футаро с тихим, старческим кряхтением поднялся со скамейки. Деревянные рейки облегченно скрипнули, освободившись от веса. Он привычным, отработанным до автоматизма движением закинул на острое плечо ремень своего неизменного, потертого портфеля — кожа тяжело ухнула, оттягивая влажную ткань рубашки, словно физическое воплощение его нескончаемых обязанностей. Уэсуги перехватил узкую ладошку Райхи. Девочка всё ещё витала в облаках недавних побед; её пальцы, слегка липкие от сладкого клубничного сиропа, доверчиво сжались в сухой руке старшего брата. — Пошли, мелкая, — голос Футаро звучал глухо, пропитанный накопившейся за день сенсорной перегрузкой. — Нам пора домой, пока отец не начал обзванивать морги и полицейские участки. Ари, до понедельника. Он уже сделал полшага в сторону пешеходного перехода, когда Мамору резко подался вперед. Мышцы под его помятой футболкой заметно напряглись. Он шагнул наперерез, широкими плечами физически преграждая Уэсуги путь к отступлению. Расслабленность, с которой он пару минут назад лениво поглощал мороженое, испарилась без следа, уступив место собранности хищника перед прыжком. Черты его лица заострились, а взгляд потемнел, обретая жесткую, почти пугающую фокусировку. — Стой, Уэсуги. — Голос Мамору упал на полтона, став вязким и тяжелым. — У меня к тебе огромная просьба. Одолжение. Футаро замер. Его позвоночник рефлекторно выпрямился, натянувшись, как гитарная струна. В свете загоревшегося неподалеку неонового табло линзы его очков блеснули холодным, непроницаемым светом. Он чуть опустил подбородок, подозрительно прищурившись из-под оправы, словно оценивая скрытую в словах собеседника угрозу. — Смотря какое, — медленно, взвешивая каждый слог на внутренних весах паранойи, произнес гений. Его костяшки на ремне портфеля побелели от напряжения. Мамору не стал ходить вокруг да около. Он едва заметно мотнул головой в ту сторону, где несколько минут назад скрылся изящный силуэт Ицуки, растворившись в густеющей вечерней толпе. — Фестиваль, — коротко выдохнул он. Слово повисло в воздухе, смешиваясь с пульсирующим стрекотом цикад. — Иди туда с сестрами. Пожалуйста. Воздух со свистом вырвался из легких Футаро. Его глаза, обычно скрытые за пеленой стоического равнодушия, расширились, обнажив искреннее, неподдельное возмущение. Он инстинктивно притянул Райху ближе к себе, словно защищая сестру от исходящего от Мамору безумия. — Ты издеваешься? — голос Уэсуги дрогнул, сорвавшись на сухой хрип. Он обвел свободной рукой пространство вокруг себя, призывая невидимых свидетелей абсурдности ситуации. — Фестиваль? Неконтролируемая толпа потного народа? Пять абсолютно неуправляемых девчонок, путающихся в многослойных традиционных нарядах? Ари, я их репетитор. Мой контракт подразумевает вбивание формул в их пустые головы, а не работу бесплатной нянькой в полевых условиях. У меня... — он сглотнул подступивший ком глухого раздражения, — ...у меня вообще-то свои планы на этот вечер. Мамору шагнул еще ближе, сокращая разделяющее их расстояние до минимума. Он не стал спорить или повышать голос. Вместо этого он поднял руку и тяжело опустил ее на плечо Футаро. Широкие пальцы сжались — твердо, но без агрессии. Это был жест, передающий всю физическую тяжесть грядущей ответственности. Сквозь тонкую ткань рубашки Уэсуги кожей почувствовал лихорадочное тепло его ладони. — Уэсуги, я знаю, что прошу невозможного, — заговорил Мамору тише, заставляя собеседника невольно вслушиваться в каждое слово. — Просто присмотри за ними. Там будут десятки тысяч людей. Давка, шум, хаос. Вдруг они потеряются в этой мясорубке или попадут в неприятности. Нино вообще как оголенный провод — она сорвется от любой искры. — Он сделал короткую, выверенную паузу, позволяя картине потенциальной катастрофы ярко вспыхнуть в мозгу прагматичного репетитора. — Мне нужно всего два часа. Доехать до пригорода, сбросить с себя эту пыль, взять чистые вещи и вернуться на передовую. Он чуть наклонил голову, ловя бегающий взгляд Футаро. Мамору смотрел прямо в темные зрачки, апеллируя не к контрактам и почасовой оплате, а к тому странному, негласному мужскому союзу, который выковался между ними в дыму и огне кулинарного поединка. К пониманию того, что иногда нужно просто стиснуть зубы и прикрыть спину товарищу. — Как только я прорвусь на фестиваль в нормальном виде — я забираю весь этот эпицентр хаоса на себя, — чеканя согласные, пообещал Мамору. — Ты сможешь просто развернуться на каблуках и уйти домой к своим учебникам и тишине. Слово Дибалы. Улица вокруг них продолжала жить своей суетливой, шумной жизнью, но между двумя парнями под сенью гинкго повисла густая, звенящая от напряжения тишина. Футаро долго, не мигая, смотрел на Мамору. Желваки на его острых скулах ходили ходуном — он скрипел зубами, математически точно взвешивая риски, проклиная свою слабость и чувство долга, которое, как назло, начало подавать голос из самых глубин сознания. Затем, издав тяжелый, протяжный вздох, в котором, казалось, сконцентрировалась вся скорбь человечества, Уэсуги свободной рукой стянул с лица очки. С показной, почти маниакальной тщательностью он принялся протирать и без того идеально чистые линзы краем рубашки, стирая несуществующую пыль. Это был жест капитуляции, попытка выиграть последние секунды перед прыжком в бездну. — Два часа, Ари, — процедил гений сквозь плотно сжатые зубы, водружая очки обратно на переносицу. Металлическая оправа хищно блеснула в желтом свете уличного фонаря. — Ровно сто двадцать минут. Если через два часа ты не появишься в поле моего зрения, я клянусь, я брошу их посреди толпы на произвол судьбы и уйду спать. — Спасибо. Я твой неоплатный должник, — Мамору шумно, с искренним облегчением выдохнул, чувствуя, как разжалась невидимая стальная пружина, сдавливавшая грудную клетку. Он ободряюще подмигнул притихшей Райхе, которая с широко раскрытыми глазами наблюдала за их напряженной перепалкой, и, резко развернувшись на пятках, сорвался с места. Резиновая подошва кроссовок мягко ударила по асфальту. Он быстрым, широким шагом, стремительно переходящим на бег, направился к подсвеченному павильону автобусной остановки. Вечерний воздух становился всё прохладнее, забираясь под мокрую футболку, но внутри Мамору уже разгорался лихорадочный пожар спешки — невидимый таймер начал свой неумолимый обратный отсчет. Прозрачные стены автобусного павильона казались хрупкой, иллюзорной границей между ним и пульсирующим городом. Внутри было пусто и гулко. Мамору тяжело, словно сбросив с плеч невидимый груз, опустился на перфорированную металлическую скамью. Остывшая сталь неприятно холодила разгоряченную кожу сквозь тонкую ткань пропитавшейся потом футболки, но гудящие от многочасового напряжения икроножные мышцы с глубокой благодарностью приняли эту передышку. Над его головой, раздражая уставшую сетчатку ядовито-оранжевым светом, мерцало электронное табло. Пиксели безжалостно складывались в сухой приговор: «Ожидание: 15 минут». Каждая секунда, казалось, падала в вязкую пустоту с медлительностью густой смолы. Далеко за неровной линией бетонных крыш, там, где небо уже налилось глубоким, почти чернильным индиго, расцвели первые робкие сполохи. Вскоре до слуха докатился глухой, раскатистый рокот пробных залпов, вибрирующий в воздухе, словно отдаленный гром. Мамору бессильно откинул голову назад. Затылок глухо стукнулся о дрожащее стекло павильона. В груди, под самыми ребрами, медленно разворачивался тугой, царапающий ком сожаления, оставляя на языке горьковатый привкус упущенной возможности. Он закрыл глаза, и воспаленное воображение мгновенно перенесло его туда, в эпицентр праздника. Фантомные запахи дразнили обоняние: густой, солоновато-сладкий аромат жарящихся на раскаленных противнях такояки, смешанный с приторным, карамельным духом сахарной ваты, тающей на губах. Он почти физически ощущал плотную, влажную духоту летнего вечера, прикосновения плеч в бурлящей толпе и слышал их звонкий, беззаботный смех, прорезающий общий гвалт. А вместо этого — он сидел здесь. Запертый в панцире из жесткой, пропылившейся джинсовой ткани, одинокий на пустой окраине, вдали от чужого торжества, покорно отсчитывая минуты до спасительного рейса в пригород. Его вязкую, липкую меланхолию внезапно распорол звук, совершенно чужеродный для этой индустриальной симфонии гудящих моторов и шуршащих шин. Сначала до слуха донесся ритмичный, сухой перестук — дерево звонко и четко встречалось с асфальтом. Цок-цок, цок-цок. Мелодия традиционных сандалий-гэта. Секундой позже в этот мерный ритм органично вплелись голоса. Переливающиеся, как вода в горном ручье, девичьи голоса, вибрирующие от сдерживаемого предвкушения и искристой, неподдельной радости. Мамору неохотно разлепил веки, с тяжелым вздохом поворачивая голову в сторону звука. И замер. Мышцы его шеи мгновенно окаменели. По противоположной стороне улицы, залитой густым, теплым янтарем уличных фонарей, шли они. Сестры Накано. Воздух внезапно застрял в горле, словно кто-то резко перекрыл кислородный вентиль. Пульс, секунду назад бившийся ровно и лениво, совершил дикий скачок, ударив в виски. Мамору привык видеть их в строгих, выверенных линиях школьной формы или в уютной небрежности домашних свитеров. Но то, что предстало его глазам сейчас, ломало все привычные шаблоны. Казалось, сама ткань времени истончилась, и на серый токийский асфальт сошли хрупкие, неземные видения со старинных гравюр укиё-э. Ицуки выступала впереди, неся себя с поистине королевской грацией, выпрямив спину. На ней была роскошная юката цвета свежей артериальной крови; золотые нити, вышитые в форме опадающих осенних листьев, вспыхивали при каждом её шаге, превращая ткань в текучее пламя. Мику, всегда прячущаяся от мира за стеной отчужденности, теперь казалась воплощением беззащитной, хрупкой элегантности. Она зябко куталась в шелк цвета предрассветного неба, усыпанный пышными соцветиями белых гортензий. Но главное — её привычной брони, массивных пластиковых наушников, больше не было. Волосы, обычно скрывающие лицо, были искусно собраны в высокую, сложную прическу, обнажая изящную, фарфорово-бледную линию шеи — самую интимную и завораживающую деталь традиционного женского образа. Ичика плыла сквозь мягкий свет фонарей в наряде теплых, персиковых тонов, излучая ту самую зрелую, но дразняще-игривую женственность, которая заставляла случайных прохожих невольно сбиваться с шага и оборачиваться ей вслед. А Нино… Нино была чистым, дерзким вызовом. Её юката глубокого, бархатно-фиолетового цвета была усеяна россыпью антрацитово-черных бабочек, словно готовых в любую секунду вспорхнуть с плотной ткани. При каждом резком, уверенном повороте её головы сложная заколка в волосах издавала тонкий, хрустальный перезвон крошечных серебряных колокольчиков, прорезающий городской шум. Они были ослепительны. Гипнотически красивы. Окружающий мир для Мамору мгновенно сжался до размеров этого освещенного куска тротуара; гул проезжающих машин превратился в невнятный белый шум. Он физически не мог заставить себя сморгнуть или отвести взгляд, жадно, словно изголодавшийся, впитывая каждую деталь их преображения. И всё же, сквозь этот дурманящий эстетический морок, его холодный, натренированный рассудок подал резкий предупреждающий сигнал. Что-то ломало идеальную картину. Мозг автоматически, помимо воли, просчитал силуэты. Один, два, три, четыре. Аномалия. «Где Ёцуба? Почему её нет с ними?» — мысль скользнула по краю сознания острой, ледяной иглой, заставив брови Мамору сойтись на переносице. Но этот логический диссонанс не успел оформиться в полноценную тревогу. Его мгновенно смело, раздавило другой, куда более тяжелой и сокрушительной волной. Сквозь серебристый смех сестер, сквозь шуршание дорогого шелка и ритмичный стук деревянных сандалий, Мамору отчетливо — невыносимо отчетливо — уловил чужой, инородный звук. Низкий, бархатистый, вибрирующий от абсолютной, расслабленной уверенности мужской смех. И этот смех доносился прямо из самого центра их яркой, праздничной стайки. Взгляд Мамору, словно примагниченный этим глубоким, вибрирующим баритоном, скользнул дальше по живописной стайке сестер и с размаху врезался в источник звука. В грудной клетке что-то с силой оборвалось. Сердце пропустило один тяжелый, болезненный удар — казалось, мышца замерла, сжавшись в ледяной комок, — а затем сорвалось в бешеный галоп. Кровь с гулом ударила в барабанные перепонки, щедро накачивая вены едким адреналином. Окружающий мир, еще секунду назад наполненный шумом вечернего мегаполиса, внезапно сузился до размеров одной-единственной фигуры. Справа от девушек, возвышаясь над их хрупкими силуэтами подобно монолитной скале, шел парень. Он двигался с той хищной, расслабленной грацией, которая выдает человека, привыкшего безраздельно владеть пространством. На нем была традиционная мужская юката — строгая, геометрически выверенная, из плотного хлопка цвета глубокого океана. Темно-синяя ткань ложилась идеальными складками, не скрывая, а лишь подчеркивая разворот широких, натренированных плеч и безупречную стать спортсмена. Жесткий оби-пояс туго перехватывал узкую талию, завершая образ безукоризненной, почти агрессивной маскулинности. Но леденящий шок, приковавший Мамору к месту, вызвал вовсе не безупречный внешний вид незнакомца. Справа от него, ломая все немыслимые личные границы, шла Нино. Всегда колючая, неприступная и ядовитая Нино сейчас жалась к этому парню вплотную, почти сливаясь с ним в единое целое. Густой, лихорадочный румянец заливал её щеки и тонкую шею — этот жаркий цвет пробивался даже сквозь полумрак улицы, подсвеченный лишь желтоватым светом фонарей. Её руки — обе руки — мертвой хваткой вцепились в его предплечье. Она комкала дорогую ткань юкаты тонкими пальцами с такой отчаянной, собственнической силой, словно парень был спасательным кругом в бушующем море, и она панически боялась, что он растворится в воздухе. С другой стороны, чуть позади, вышагивала Ичика. Её присутствие было менее навязчивым, но от того не менее красноречивым: изящные пальцы старшей сестры непринужденно, с дразнящей легкостью покоились на левом локте парня, поглаживая ткань в такт шагам. Стайка взорвалась новым приступом мелодичного смеха — парень небрежно бросил какую-то фразу, и девушки отреагировали так, будто услышали самое остроумное откровение в мире. Нино запрокинула голову. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, обычно метавших холодные молнии превосходства, сейчас плескалось абсолютное, слепое, почти рабское обожание. Этот взгляд физически тошнил Мамору своей неправильностью, своей покорностью. В этот момент парень слегка повернул голову. Свет от неоновой вывески круглосуточного магазина безжалостно разрезал полутень, на долю секунды выхватив резкий профиль, волевой подбородок и знакомую до скрежета зубов снисходительную усмешку. Земля под ногами Мамору качнулась, уходя в пустоту. Опора исчезла. Это был Такеши. Его личный кошмар с футбольного поля. Заклятый соперник. Эгоистичная, самовлюбленная звезда команды, упивающаяся собственной исключительностью. Тот самый высокомерный ублюдок, который еще когда-то утром, играя в свои извращенные психологические игры, демонстративно игнорировал полные надежды сообщения Нино, оставляя их висеть на экране с унизительной серой галочкой «Прочитано». Пальцы Мамору рефлекторно, повинуясь первобытному инстинкту, сжались в кулаки. Он сжал их с такой звериной силой, что коротко остриженные ногти прорвали верхний слой кожи на ладонях, пустив тонкие струйки тупой боли. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Воздух в легких внезапно загустел, став обжигающе горячим, превратившись в расплавленный свинец, скребущий гортань при каждом вдохе. Какого черта? Как, черт возьми, он здесь оказался?! Почему Нино — гордая, ненавидящая мужской род Нино, готовая растерзать любого за неосторожный взгляд, — добровольно впускает этого самовлюбленного павлина в их святая святых? В их личный, закрытый семейный круг на фестивале? Мамору тяжело подался вперед и со стуком прижался пылающим лбом к толстому, ледяному стеклу автобусного павильона. Холод чуть остудил кожу, но не смог загасить бушующий внутри пожар. В венах закипал темный, едкий коктейль: удушливое непонимание мешалось с липкой тревогой за сестер, а поверх всего этого масляной пленкой растекался острый, спазмирующий укол первобытной мужской ревности. Яркие вспышки фейерверков вдалеке больше не казались предвестниками праздника. Они напоминали орудийные залпы. Этот теплый летний вечер только что перестал быть просто невинным фестивалем. Иллюзия безопасности рухнула. Правила игры кардинально изменились, и Мамору понял, что сейчас он безнадежно, катастрофически проигрывает.