Глава 4.3

Мотор ночного экспресса издавал низкий, вибрирующий гул, который отдавался мелкой, раздражающей дрожью в подошвах кроссовок и оседал где-то у основания шеи. Автобус натужно пожирал километры влажного асфальта, безжалостно отсекая тихий пригород от слепящего, пульсирующего неона центрального Токио. Мамору сидел у окна, прижавшись виском к прохладному, дребезжащему стеклу. За окном влажными акварельными пятнами смазывались огни рекламных щитов и фонарей, сливаясь в одну бесконечную, бессмысленную полосу. В отличие от тряской, вечно останавливающейся у каждого столба электрички, этот рейс летел сквозь ночь почти без пауз. Но даже эта объективная скорость казалась сейчас издевательской патокой, в которой вязли его мысли. На коленях тяжелым, неудобным грузом покоилась спортивная сумка. Жесткие нейлоновые ручки впивались во влажные ладони. Внутри, под наспех скомканным комплектом чистой повседневной одежды, лежало оно. Старое, плотно свернутое в тугой рулон традиционное кимоно. Глубокий, почти чернильный фиолетовый цвет, прорезанный тонкими, как бритва, белыми линиями. Мамору не касался этой ткани с тех самых пор, как ему исполнилось шестнадцать. Тот давний летний фестиваль выжег в памяти лишь горький, саднящий на языке осадок юношеского унижения, привкус пережаренной якисобы и горечь разбитых иллюзий. Сейчас, стоило лишь чуть приоткрыть молнию сумки, как в нос ударял сухой, едкий запах нафталина и залежавшейся пыли — концентрированный аромат самого прошлого, от которого першило в горле. Но выбора не оставалось. Традиции не терпели компромиссов. Явиться на праздник в потертых джинсах означало бы бросить молчаливый вызов не только духу самого фестиваля, но и тем, кто потратил часы, чтобы выглядеть безупречно. Девушкам. Костяшки пальцев побелели, когда руки Мамору рефлекторно, до хруста в суставах, впились в плотную ткань сумки. Перед мысленным взором, прорываясь сквозь неоновые блики на стекле, заевшей, царапающей кинопленкой вспыхнула сцена из недавнего прошлого. > Освещенная бумажными фонариками улица. Воздух, липкий от летнего зноя и запаха жженого сахара. И в центре всего этого — Нино. Ее роскошный фиолетовый наряд, по которому порхали вышитые бабочки, казался живым. Ее лицо, обычно надменное и холодное, сейчас было раскрасневшимся, беззащитно-открытым. Глаза сияли влажным, лихорадочным блеском, а тонкие пальцы собственнически, почти отчаянно сжимали локоть Такеши. Челюсти Мамору сжались так сильно, что в ушах раздался противный скрежет собственных зубов, а на скулах заходили желваки. Под ребрами медленно разгорался тяжелый, удушливый жар. Такеши. Этот самовлюбленный пижон, шагающий по жизни с грацией бульдозера. Король футбольного поля, который буквально вытирал о чувства Нино ноги, демонстративно игнорируя десятки ее сообщений, оставляя их висеть в пустоте со статусом «прочитано». Каким дьявольским образом он вообще оказался вплетен в их круг? Мамору вышел на своей остановке, жадно втянув носом сырой ночной воздух, пытаясь остудить пылающее лицо. Он быстрым, почти армейским шагом пересек идеально выметенный двор элитного жилого комплекса, чувствуя себя чужеродным элементом среди этой стерильной роскоши. Пентхаус встретил его оглушительной, давящей на барабанные перепонки тишиной. Ни привычного гудения телевизора, ни звона фарфоровой посуды на кухне, ни перекрестного огня сестринских перепалок. Абсолютный, звенящий вакуум, в котором каждый его шаг отдавался гулким эхом. Сбросив кроссовки у входа так небрежно, что один отлетел к стене, он перешагнул через порог и, перепрыгивая через ступеньку, помчался на второй этаж. Ему было жизненно необходимо большое, в полный рост зеркало — завязать сложный узел пояса обисхимэ вслепую было задачей из разряда фантастики. Такое зеркало имелось только в святая святых — комнате Нино. Пальцы легли на прохладное дерево бамбуковой ширмы. Он сдвинул ее с тихим шорохом и шагнул на чужую территорию. Воздух здесь был совсем другим. Густым, почти осязаемым. В нем все еще плавал тяжелый, сладковатый шлейф ванили, смешанный с химической резкостью дорогого лака для волос и едва уловимой ноткой цветочного парфюма. Мамору быстро, стараясь не смотреть по сторонам, стянул с себя пропитанную потом улиц футболку, чувствуя, как по разгоряченной спине пробежал холодок от кондиционера. Он достал из сумки кимоно. Тяжелый, холодный шелк скользнул по плечам, вызывая мимолетную дрожь. Привычным движением, вбитым в мышечную память еще матерью, он запахнул левую сторону поверх правой. Взгляд, наконец, метнулся к отражению в зеркале. Из груди вырвался глухой, раздраженный выдох, похожий на рычание. Ткань, купленная на подростка с угловатой, щуплой фигурой, теперь откровенно бунтовала. Широкие плечи, раскачанные годами изнурительных тренировок, и раздавшаяся вширь грудная клетка натянули неподатливый шелк до предела. V-образный вырез на груди разошелся непозволительно, катастрофически глубоко, выставляя на всеобщее обозрение рельеф ключиц и мышц пресса. В этом виде не было ничего от утонченной традиционной эстетики. Из зеркала на него смотрел персонаж дешевого рекламного флаера с улиц Кабуки-тё — смазливый хост, зазывающий клиенток на коктейль. — Твою же мать... — сквозь зубы прошипел Мамору. Он вцепился пальцами в края ткани, с силой пытаясь свести их на груди вместе. Шелк жалобно треснул, но стоило ему отпустить руки, как полы упрямо, словно издеваясь, разъехались обратно. Нужен был базовый слой. Проблема заключалась в том, что белой хлопковой майки у него с собой не было, а натягивать под благородный фиолетовый шелк спортивную джерси «Ювентуса» в черно-белую полоску было бы преступлением против здравого смысла и вкуса. В глубине сумки нашлась лишь мятая, абсолютно черная футболка. Выбора не предвиделось. Он натянул ее через голову, пригладил волосы и снова поднял глаза на свое отражение. Катастрофа приобрела новые масштабы. Матовый, грубый черный хлопок, уродливо торчащий из-под изящного шелка, ломал всю геометрию и гармонию наряда. Это выглядело так, словно он собрал свой костюм из обрезков на распродаже для неудачных косплееров. Плечи Мамору бессильно опустились. Взгляд, потеряв фокус на собственном нелепом виде, скользнул вбок, зацепившись за идеально заправленную, без единой морщинки, кровать Нино. И снова — как удар под дых — память услужливо подкинула образ ее влажных, сияющих глаз, смотрящих на Такеши снизу вверх. Желудок скрутило. Горечь, на этот раз холодная, колючая, с металлическим привкусом, поднялась по пищеводу к самому горлу. — Не думал, что ты способна на такое опуститься, Нино, — произнес он в идеальную пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло, надломленно. В груди пульсировал странный, болезненный укол обиды, природу которого он отказывался анализировать. — Бегать, как собачка, за парнем, который держит тебя на скамейке запасных... Внезапно абсолютную, музейную тишину комнаты разорвал звук. Он донесся снизу. Из-под идеально заправленной кровати Нино. Приглушенный, сдавленный смешок. Короткий спазм вырывающегося из легких воздуха, больше похожий на писк мыши, попавшей в мышеловку. Мамору замер. Кровь, еще секунду назад горячившая щеки, мгновенно заледенела и рухнула в пятки. Во рту пересохло. По спине, от лопаток до самого копчика, пробежал ледяной табун мурашек, заставив волоски на руках встать дыбом. Густая тишина пентхауса больше не казалась просто пустой — она стала хищной. Грабитель? Извращенец? Маньяк, выжидающий в темноте? Он сглотнул вставший поперек горла ком. Медленно, контролируя каждый миллиметр движения и стараясь дышать так тихо, чтобы не было слышно биения собственного сердца, отдающегося в барабанных перепонках, он сделал шаг к краю свисающего покрывала. — Ёцуба? — голос дрогнул, предательски сорвавшись на шепот. Он отчаянно цеплялся за соломинку здравого смысла, надеясь, что это просто очередная эксцентричная выходка четвертой сестры. — Это... ты? Ответом послужила мертвая, звенящая тишина. Только гудение кондиционера где-то под потолком. Мамору наклонился. Мышцы бедер напряглись, готовые в любую долю секунды пружиной отбросить тело назад. Он протянул дрожащую руку к краю покрывала, чтобы заглянуть в чернильную тьму под кроватью. В ту же секунду тьма ожила. Из-под кровати молниеносным, змеиным броском выметнулась изящная рука. Пальцы сомкнулись на его лодыжке мертвой, стальной хваткой. — А-А-А-А! Звук, вырвавшийся из глотки Мамору, не имел ничего общего с мужественностью. Это был почти девчачий, сорвавшийся на ультразвуковой фальцет вопль первобытного ужаса. Инстинкт самосохранения ударил по тормозам логики. Тело сработало автономно: Мамору с нечеловеческой силой дернулся назад, отпрыгивая к центру комнаты. Резкий рывок ноги увлек за собой того, кто прятался во тьме, и с глухим стуком вытащил источник его предынфарктного состояния на свет. На пушистый кремовый ковер выкатилась Ёцуба. Она не просто смеялась. Она задыхалась от хохота, согнувшись пополам и судорожно обхватив живот обеими руками. Ее фирменная зеленая лента съехала куда-то набок, волосы растрепались, а в уголках зажмуренных глаз блестели настоящие, крупные слезы. — Т-твое... твое лицо! — выдавила она сквозь очередной приступ безудержного смеха, буквально катаясь по ковру и дрыгая ногами. — О боже... ты визжал... визжал, как сирена скорой помощи! Я сейчас умру! Мамору тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Сердце билось где-то в районе кадыка, грозя проломить грудную клетку. Он прижал ладонь к груди, чувствуя под тонким хлопком футболки бешеный ритм. Ноги внезапно ослабли. — Ты... ты просто ненормальная! — выдохнул он, чувствуя, как первобытный страх стремительно трансформируется во вспышку обжигающего гнева. Он бессильно осел на ковер в метре от нее. — У меня мотор чуть не встал! Какого черта ты вообще забыла под кроватью в полной темноте?! Ёцуба наконец нашла в себе силы сесть. Она утерла мокрые щеки тыльной стороной ладони, все еще периодически всхлипывая от остаточного смеха. Ее грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью майки. — Да ладно тебе драматизировать! — она лучезарно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли раскаяния. — Зато какая фантастическая реакция! А если бы у тебя и правда остановилось сердце, я бы не растерялась. Сделала бы тебе искусственное дыхание «рот в рот»! Мы как раз на прошлой неделе проходили это на курсах первой помощи в спортклубе! Она гордо выпятила грудь вперед, сияя так, словно только что предложила ему чай с печеньем, а не реанимационные мероприятия. Слова повисли в воздухе. В воображении Мамору на долю секунды мелькнула непрошеная картинка: лицо Ёцубы, склоняющееся к его губам. Он почувствовал, как к щекам, ушам и шее приливает густая, кипящая краска. Смущение (и нечто еще, более теплое и тревожное, от чего он немедленно, в панике отмахнулся) ударило в голову. — Обойдусь... обойдусь без твоей реанимации, — глухо проворчал он, резко отворачиваясь к стене, чтобы скрыть пылающее лицо. — Так какого лешего ты здесь? Я был уверен, что вы все давно уехали на фестиваль. Ёцуба, словно кошка, легко и грациозно поднялась на ноги. Она похлопала по своим коротким домашним шортам, стряхивая несуществующие пылинки, и поправила съехавшую на ухо ленту. — Я немного задержалась, — пожала она плечами, возвращаясь к своему привычному, энергичному тону. — Помогала ребятам из баскетбольного клуба перетащить тяжелый инвентарь в подсобку перед выходными. Прибежала домой минут десять назад. Хотела переодеться, а мое кимоно, оказывается, висело здесь, в шкафу у Нино. Я уронила заколку, полезла за ней под кровать... а тут дверь открывается, заходишь ты, начинаешь картинно вздыхать перед зеркалом и разговаривать с призраками. Ну грех было не воспользоваться моментом и не напугать! Она сделала пару шагов к нему и, склонив голову набок, с деловым, почти профессиональным прищуром оглядела его фигуру, сидящую на полу, с ног до головы. — Ладно. А теперь давай решать твою модную катастрофу. Эта черная футболка под юкатой... — она скривила носик, словно почувствовала неприятный запах. — Это просто преступление против стиля и эстетики. — Я знаю, — огрызнулся Мамору. Он поднялся на ноги и раздраженно дернул непослушный воротник шелкового кимоно. — Но эта штука мне мала. Если я сниму футболку, то буду светить голым животом и грудью на всю центральную площадь Токио. Ёцуба приложила указательный палец к губам. В ее больших глазах снова зажегся опасный, озорной блеск. Губы растянулись в хитрой усмешке. — А в чем, собственно, проблема? — она невинно захлопала ресницами. — Ты же спортсмен. У тебя отличный пресс. Сними ее совсем. Девочкам на фестивале такой перфоманс очень даже понравится. — Ни за что, — отрезал Мамору. Краска на его лице вспыхнула с новой силой, превратив его в спелый помидор. Он инстинктивно скрестил руки на груди, словно защищаясь. — Ну ладно-ладно, не кипятись! Я же шучу, — Ёцуба звонко рассмеялась, отмахнувшись от него рукой. — Тогда есть другой план. Иди в комнату Ичики. У нее там в шкафу целая куча безразмерных, свободных белых рубашек. Одолжишь одну, наденешь под низ, немного расстегнешь воротник... Будет смотреться вполне стильно. Как современный фьюжн. Мамору представил себе перспективу похода в обитель старшей сестры и содрогнулся. — Я больше в комнату Ичики без бригады саперов и противогаза не сунусь. И рыться в горах ее грязных вещей в поисках чистой рубашки тем более не собираюсь, — категорично заявил он, упрямо вздернув подбородок. — Пойду так. Переживут они мою черную футболку. Не на показ мод иду. А ты давай, переодевайся. Я жду тебя в гостиной. И поторапливайся, мы и так опаздываем. Он круто развернулся на пятках и, стараясь сохранить остатки растоптанного достоинства, широким шагом вышел из пропахшей ванилью комнаты, плотно задвинув за собой бамбуковую ширму. Сердце все еще стучало о ребра, но теперь уже совсем по другой причине. Десять минут растянулись в бесконечную, вязкую петлю времени. Мамору мерил шагами просторную гостиную пентхауса, и глухой стук его пяток о дорогой паркет был единственным звуком, нарушающим стерильную тишину. Он в сотый раз вскинул запястье: стрелки часов безжалостно отсекали драгоценные секунды. Под черной хлопковой футболкой, запертой в тески шелкового кимоно, уже начала собираться испарина. Напряжение скручивало мышцы спины в тугой узел. Едва уловимый, переливчатый шелест ткани, скользящей по лакированным ступеням лестницы, заставил его резко остановиться и обернуться. Сверху спускалась Ёцуба. В полумраке коридора её традиционное кимоно вспыхнуло сочным, почти неоновым зеленым цветом. Крупные, искусно вышитые белые и нежно-розовые цветы по подолу казались живыми, создавая вокруг девушки ауру освежающей, весенней легкости, которая резко контрастировала с духотой летнего вечера. Широкий желтый пояс обисхимэ плотно стягивал её стан, подчеркивая хрупкую талию, отчего осанка Ёцубы казалась безупречно прямой. Волосы были тщательно уложены, открывая тонкую, беззащитную линию шеи, но на самой макушке, словно бросая вызов строгим канонам, упрямо зеленела её фирменная лента. В этом крохотном штрихе крылась вся суть Ёцубы — непокорная, озорная искра, которую невозможно было спрятать за слоями церемониального шелка. Мамору поймал себя на мысли, что цвет наряда был абсолютно предсказуем, но эта предсказуемость странным образом успокаивала и завораживала. — Готова! — она легкомысленно крутнулась на месте у подножия лестницы. Подол кимоно взметнулся, обнажив на секунду белоснежные таби, а воздух наполнился тонким, сладковатым ароматом. — Отлично выглядишь. А теперь бегом, — бросил Мамору, пытаясь скрыть за резкостью внезапно пересохшее горло. Он уже на ходу разблокировал телефон, лихорадочно вбивая конечную точку в навигатор. Стоило им переступить порог автоматических дверей комплекса, как на них обрушился вечерний Токио. Влажный, густой от испарений асфальта воздух мгновенно облепил кожу, словно горячий компресс. На дисплее безжалостно светились цифры: 19:30. До первых раскатов фейерверка оставалось ровно полчаса. — Черт бы побрал этот город, — процедил Мамору, раздраженно потирая переносицу. Экран телефона заливало тревожным багровым цветом — навигатор показывал девятибалльные пробки. Неоновые артерии улиц были парализованы. — На автобусе мы застрянем намертво. Метро с пересадками сожрет минут сорок, не меньше. Если мы опоздаем, Уэсуги снимет с меня скальп. Он и так там сидит на пороховой бочке, пытаясь уследить за вашим семейством. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как по виску скользнула капля пота. В груди нарастала паника — не за себя, а за то, что он подведет Футаро и испортит сестрам этот чертов праздник, который и без того начался для него с горького разочарования. Резкое, дребезжащее жужжание в крохотной сумочке Ёцубы разорвало поток его панических мыслей. Она извлекла телефон и, чуть склонив голову, прижала трубку к уху. — Да, Ичика? — её голос звучал на удивление спокойно на фоне уличного гула. — Ага... Мы уже выходим. Что? В кафе возле храма? Поняла. — Ёцуба скосила глаза на Мамору. — Уэсуги-сан рвет и мечет? Ой... Скажи, что мы летим! Сбросив вызов, она спрятала телефон обратно и замерла, наблюдая за Мамору. Тот продолжал лихорадочно свайпать карту, его брови сошлись на переносице, образуя глубокую, жесткую складку, а пальцы нервно выбивали дробь по металлическому корпусу смартфона. В этот момент в нем не было ничего от самоуверенного спортсмена; лишь отчаянное, почти физически осязаемое желание всё исправить, позаботиться о тех, кто ждал их на другом конце города. Ёцуба смотрела на его профиль, освещенный холодным светом экрана. И внезапно её всегда ясные, искрящиеся весельем глаза потемнели. В их зеленой глубине вспыхнул странный, обволакивающе-теплый свет. Шум мегаполиса вокруг них словно исчез, стертый из реальности одним лишь воспоминанием. Перед её мысленным взором из тумана лет вынырнул другой день. Школьный турнир по футболу. Залитые солнцем ступени. И парень, который точно так же до боли закусывал губу, отчаянно суетясь и пытаясь найти правильный путь к защите соперников — только ради того, чтобы увидеть улыбку людей. — Ты всё ещё такой же, — слова сорвались с её губ тихо, почти шепотом, пропитанным горьковатой, щемящей нежностью. Мамору резко вскинул голову. Экран телефона погас. Сердце в груди дрогнуло, болезненно пропустив удар, а затем забилось с удвоенной частотой. Эта интонация — хрупкая, интимная, лишенная привычной дурашливости — выбила почву у него из-под ног. — Что? — его голос прозвучал глухо. — В смысле... такой же? Он впился взглядом в её лицо, отчаянно пытаясь считать эмоцию, найти ответ, ухватить за хвост то призрачное, ускользающее воспоминание, которое вдруг тревожным набатом забилось на задворках его собственного сознания. Ему показалось, что прямо сейчас, на этом раскаленном асфальте, между ними вот-вот рухнет какая-то невидимая стена. Но Ёцуба моргнула. Наваждение рассеялось. Её губы мгновенно растянулись в широкой, привычной до боли лучезарной улыбке, скрывшей всё, что секунду назад так ясно читалось в её взгляде. — В смысле — такой же ответственный паникер! — звонко, с театральным упреком рассмеялась она, и звук её смеха вернул гул токийской улицы на место. — Не переживай так. Оставь логистику профессионалам. Она снова достала телефон, её пальцы запорхали по экрану с пулеметной скоростью. Спустя пару тягучих секунд аппарат коротко пискнул, принимая ответ. — Решено! — торжественно объявила она, победно вскинув телефон вверх. — Эбата-сан. Я попросила его забрать нас. Он прислал координаты — машина будет ждать на перекрестке через два квартала. У него пропуск, так что он провезет нас прямо по спецполосе, минуя этот ад! Мамору шумно, с присвистом выдохнул. Напряжение, сковывавшее позвоночник, начало таять. Черный бронированный седан с личным шофером семьи Накано — это был абсолютный, безоговорочный чит-код против любой токийской пробки. — Ты гений, Ёцуба, — он позволил себе слабую, искреннюю усмешку. — Веди. Они ускорили шаг, вливаясь в людской поток. Город вокруг них расцветал. Толпы людей, облаченных в пестрые юкаты, текли по тротуарам, над головами покачивались бумажные фонарики, а в воздухе отчетливо пахло жженым сахаром и приближающимся праздником. Они лавировали в толпе, когда внезапно Ёцуба резко сократила дистанцию. Мамору даже не успел осмыслить происходящее, как её рука — горячая и решительная — мягко скользнула под его локоть. Она прижалась своим плечом к его руке, инстинктивно подстраивая свой шаг под его широкий, спортивный ритм. От её волос, оказавшихся теперь совсем близко к его лицу, волной пахнуло чем-то до одури знакомым, свежим и сладким. Яблоком. Мамору запнулся, едва не сбив шаг на идеально ровном тротуаре. Он резко, почти испуганно повернул голову. В консервативной Японии так не ходили. Взять парня под руку на людной улице было жестом, кричащим о статусе. Так ходили только пары. Или... люди, связанные чем-то гораздо более глубоким, чем просто дружба. Ёцуба не отвела взгляд. Она подняла на него глаза, и в них не было ни тени насмешки, ни попытки сыграть на его смущении. Только кристально чистая радость момента и абсолютное, обезоруживающее доверие. Она улыбнулась ему. Так тепло и открыто, что где-то внутри Мамору с тихим звоном осыпались остатки его раздражения. Все тревоги о самовлюбленном Такеши, горькая обида за Нино, нелепость торчащей черной футболки и даже страх перед гневом Футаро — всё это вдруг показалось мелким, незначительным и растворилось в душном летнем воздухе без следа. Губы Мамору сами собой, помимо его воли, дрогнули и растянулись в ответной, мягкой улыбке. Мышцы расслабились. Он не стал отстраняться, не попытался выдернуть руку. Вместо этого он чуть сильнее, почти незаметным движением, прижал её тонкую руку к своему боку, словно защищая от толпы. Уверенно расправив плечи, он повел её сквозь людское море — навстречу небу, которое вот-вот должно было взорваться тысячами огней.