Глава 4.4

Мягкий, почти бесшумный ход дорогого седана должен был убаюкивать. Вибрация мощного двигателя едва передавалась в салон, утопая в толстой коже сидений, но Мамору сидел так, словно проглотил аршин. Его лопатки не касались спинки, мышцы спины одеревенели, превратившись в натянутую до предела струну. Прохладный, искусственно очищенный воздух климат-контроля скользил по открытой шее, приятно остужая кожу под тяжелыми, струящимися складками фиолетового шелка кимоно. Однако этот спасительный холод был бессилен перед лихорадочным водоворотом мыслей, бившихся в черепной коробке. Ткань традиционного наряда ощущалась на плечах непривычной броней, одновременно сковывающей движения и обязывающей держать осанку. Шины едва слышно зашуршали по мелкому гравию, когда машина плавно свернула с оживленного проспекта. Мир за тонированным стеклом неуловимо изменился. Городской слепящий неон уступил место теплому, трепещущему свету десятков бумажных фонариков, раскачивающихся на слабом ветру над парковкой небольшого кафе. Стрелка электронных часов на приборной панели неумолимо отсчитывала секунды: до первых официальных залпов праздничного фейерверка оставалось ровно десять минут. В самом воздухе, даже сквозь герметичную защиту автомобиля, казалось, вибрировало коллективное предвкушение тысячной толпы. — Приехали, — голос Эбаты, низкий, ровный и лишенный каких-либо интонаций, нарушил тишину салона. Водитель не повернул головы, лишь его внимательные глаза на краткий миг мелькнули в прямоугольнике зеркала заднего вида. Мамору подался вперед. Его пальцы легли на прохладную обивку двери, пока он жадно вглядывался в полумрак улицы. Открытая деревянная терраса кафе была залита мягким, медовым светом круглых ламп. Там, за низкой изгородью, сидела их компания. Картина, открывшаяся ему, была настолько абсурдной, что на секунду Мамору показалось, будто у него начались галлюцинации от переутомления. Вместо того чтобы беззаботно хрустеть яблоками в карамели, попивать ледяной рамунэ или возбужденно обсуждать предстоящее огненное шоу, они... учились. Футаро Уэсуги, с окаменевшей линией челюсти и напряженными плечами, хищной птицей нависал над столом. Его рука совершала резкие, ритмичные движения: он едва ли не протыкал шариковой ручкой страницы раскрытой тетради, беззвучно, но с пугающей яростью доказывая какую-то теорему. Грудь Мамору внезапно дрогнула. Скопившееся за день напряжение прорвалось наружу тихим, глубоким и совершенно искренним смехом. Он поспешно прикрыл рот тыльной стороной ладони, чтобы приглушить звук, но тепло собственного прерывистого дыхания обожгло кожу. — Этот парень поистине неисправим, — произнес он, и в его голосе смешались недоверчивое веселье и невольное, глубокое уважение. — Заставить их зубрить перед самым началом фестиваля, когда небо вот-вот взорвется огнями... Гений тирании. Не иначе. Справа послышался легкий шелест. Ёцуба, до этого момента сидевшая почти неподвижно, подалась к нему. Гладкий шелк ее зеленого кимоно мягко зашуршал, ловя отблески уличных фонарей. Она тихо хихикнула, изящным, чуть нервным движением поправляя сложные складки на коленях. Пространство между ними наполнилось едва уловимым, свежим ароматом ее цветочного шампуня. — Уэсуги-сан бывает очень строгим, — прошептала она. В уголках ее расширенных глаз заплясали озорные искорки, а губы тронула лукавая улыбка. — Может, переждем здесь, в укрытии, пока он не уйдет? А то, стоит нам появиться, он и тебе с ходу подсунет тест по истории. — Нет уж, — Мамору медленно покачал головой. Его взгляд словно магнитом тянуло к темной фигуре Футаро, сидевшего вплотную к Ицуки, чья ссутуленная спина выражала крайнюю степень раздражения и усталости. — Идем. — Голос Мамору обрел привычную твердость. — Иначе они начнут всерьез волноваться и накручивать себя. Или, что еще хуже, Уэсуги решит, что я трусливо сбежал со своего поста. Металлический щелчок дверной ручки прозвучал резко и четко. Мамору толкнул тяжелую дверцу, и в стерильный, прохладный уют салона мгновенно ворвался густой, напоенный запахами вечерний воздух. Он ударил в лицо раскаленной волной, неся с собой какофонию ароматов: едкий, дразнящий дымок от жарящегося на углях якитори, приторную, липкую сладость сахарной ваты и пряные нотки соевого соуса. Шум фестиваля, до этого бывший лишь глухим отдаленным фоном, обрушился на уши гомоном сотен голосов, смехом и далеким звоном традиционной музыки. — Спасибо, Эбата-сан. Вы нас очень выручили, — произнес Мамору, на мгновение оборачиваясь к водителю. Шофер лишь едва заметно, с идеальной выверенностью склонил голову. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Мамору ступил на шероховатый, все еще отдающий дневным жаром асфальт. Не успел он сделать и шага, как Ёцуба легкой, порхающей тенью выскользнула из машины следом. Шелест ее кимоно на миг заглушил уличный шум. И в следующую секунду произошло то, к чему Мамору оказался совершенно не готов. Естественно, с пугающей легкостью, словно этот жест был заучен и повторен тысячи раз, тонкие, обжигающе горячие пальцы Ёцубы скользнули в его ладонь. Не дав ему опомниться, она переплела их пальцы, а затем уверенно и мягко взяла его под локоть, тесно прижимаясь своим плечом к его руке. Сквозь слои шелка Мамору почувствовал тепло ее тела. Его мышцы инстинктивно сжались, по спине от затылка до поясницы пробежала короткая, острая дрожь. Дыхание на долю секунды застряло в горле. Он скосил глаза на ее макушку, затем на их сцепленные руки, но... отстраняться не стал. Вместо этого, повинуясь какому-то странному, неконтролируемому порыву, он позволил своим пальцам чуть крепче сжать ее ладонь. В узком прямоугольнике зеркала заднего вида бесстрастный взгляд Эбаты на мгновение сфокусировался на их переплетенных руках. В этих темных, умудренных опытом глазах не отразилось ни единой эмоции, но сама эта секундная задержка взгляда была красноречивее любых слов. Затем тонированное стекло с тихим, змеиным шипением поползло вверх, отсекая их от автомобиля, и тяжелый седан плавно растворился в пестрой вечерней толпе, оставив их вдвоем на пороге взрывающегося красками фестиваля. Мелкий, высушенный долгим днем гравий хищно и ритмично хрустел под их подошвами. Этот звук, сухой и резкий, вплетался в отдаленный гул праздничной толпы, создавая странный диссонанс с царящей на парковке полутенью. — А вот и мы! — звонкий, вибрирующий от нетерпения голос Ёцубы разорвал вечернюю духоту, пролетев над открытой деревянной террасой. Она радостно взмахнула свободной рукой, ловя пальцами теплый ветер, густо пропахший жженым сахаром, терпким соевым соусом и нагретым деревом. Мамору шагал рядом. С каждым метром, неумолимо приближавшим их к залитому желтоватым светом столику, мышцы его лица каменели, вылепливая глухую, непроницаемую маску. Тяжелый фиолетовый шелк кимоно приятно холодил разгоряченную кожу шеи, но этот внешний холод был бессилен перед темным, тяжелым узлом, затягивающимся в груди. Миновав сестер и сосредоточенного Уэсуги, его взгляд намертво, словно примагниченный, сцепился с одной-единственной фигурой. Такеши. «Талантливый бомбардир. Звезда нападения, на которую с придыханием молится половина школы... И человек с абсолютно гнилым, смердящим эгоизмом нутром», — пульсировало в висках Мамору. Он сжал челюсти так сильно, что под кожей напряглись желваки, а в ушах раздался едва уловимый скрип собственных зубов. В кончиках пальцев закололо от подавленного желания сжать кулаки. Группа за широким столом вздрогнула и обернулась как по невидимой команде. Лихорадочный шелест страниц и перешептывания оборвались, словно кто-то резко перерезал звуковую струну. Внезапная, плотная тишина, повисшая над их краем террасы, казалась почти осязаемой. Безмолвная оценка его появления читалась на их лицах с пугающей, жестокой откровенностью, превращая короткую заминку в медленную, детальную экспертизу. Ицуки, чья ручка так и застыла над раскрытым учебником, вскинула голову. Её ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух, а в расширенных глазах мелькнул странный, почти гастрономический интерес. Она изучала глубокий, насыщенный оттенок сливового шелка на плечах Мамору с таким упоением, словно перед ней на расписном блюде вынесли редкий, изысканный десерт, вкус которого она пыталась угадать на расстоянии. Ичика, лениво подперев подбородок изящной ладонью, позволила себе долгий, тягучий взгляд. Её глаза, мерцающие в свете бумажных фонариков, скользнули от напряженной линии его шеи вниз, к поясу кимоно, и обратно. Уголки её губ медленно, словно пробуя момент на вкус, поползли вверх, обнажая легкую, знающую полуулыбку. Не отрывая оценивающего взора от подошедшей пары, она плавно, но весьма ощутимо ткнула острым локтем в ребра сидевшую рядом Мику. Нино же удостоила Мамору лишь мимолетным, режущим взглядом. Её безупречные брови мгновенно сошлись на переносице, образовав крошечную морщинку эстетического недовольства. Глаз безошибочно выцепил черную горловину грубой хлопковой футболки, предательски торчащую из-под благородного традиционного выреза. Нино едва слышно, презрительно фыркнула, нервно поправив идеальную прядь волос. Весь её напряженный силуэт кричал: «Непростительный модный провал». Потеряв к нему всякий интерес, она грациозно отвернулась, возвращая всё свое сияющее, лучезарное внимание Такеши. А Мику... Мику словно перестала дышать. Воздух застрял в легких колючим комком. Её синие, обычно полуприкрытые челкой глаза широко распахнулись, ловя каждое движение приближающегося парня. В густом, бархатном полумраке кафе, где тени плясали от рыжеватых бликов фонарей, пресловутая черная футболка внезапно утратила свою нелепость. Она больше не казалась грубой ошибкой неряхи. Она создавала резкий, драматичный контраст. В сочетании с тяжелыми складками темной ткани, спадающими на глаза черными волосами и хищной строгостью заострившегося лица, Мамору на глазах терял привычные, обыденные очертания. Он больше не был тем сутулым, невзрачным очкариком-двоечником, который вечно прятал взгляд на занятиях. Для её сознания, глубоко пропитанного эстетикой феодальной Японии и самурайских легенд, этот силуэт обрел совершенно иной, будоражащий смысл. Перед ней стоял ронин. Благородный, независимый воин в неформальном облачении, оставивший свои клинки за порогом и шагнувший из тьмы веков прямо на их суетливую чайную церемонию. Сердце ударилось о ребра с такой сокрушительной силой, что пульс отдался в ушах глухим набатом. Кровь раскаленной волной хлынула к лицу Мику, мгновенно окрашивая её бледную, фарфоровую кожу в густой, горящий розовый цвет. Пальцы, сжимавшие пластиковый корпус ручки, побелели от напряжения. Она судорожно, почти панически опустила голову, уставившись в слепые строчки конспекта, отчаянно молясь, чтобы никто не заметил её обжигающей реакции. Но даже сквозь опущенные дрожащие ресницы, краем замутненного взора, она успела выхватить деталь, от которой внутри всё болезненно, со спазмом сжалось. Тонкая рука Ёцубы. Пальцы сестры, крепко, уверенно и абсолютно по-хозяйски обхватившие его локоть, прижимающиеся к жесткому шелку его рукава. Острый, ядовитый укол ревности вонзился прямо под ключицу, выбивая из легких остатки кислорода. Мику стиснула зубы и сдавила ручку с такой отчаянной силой, что тонкий пластик жалобно, едва слышно хрустнул в наступившей тишине. — О, Мамору, не думал что знаком с ними, — голос Такеши прорезал повисшую над столиком тишину. Он медленно растянул губы в улыбке — безупречной, ослепляюще белоснежной и хирургически выверенной. В ней не было ни капли тепла, лишь холодный, расчетливый триумф хищника, загнавшего добычу в угол. Такеши двигался с ленивой, показной расслабленностью. Его рука с дорогими часами на запястье плавно скользнула по воздуху и по-хозяйски опустилась на деревянную спинку стула, территориальным жестом полуобнимая хрупкие плечи Нино. Девушка под этой тяжелой ладонью буквально расцвела. Жесткая линия ее позвоночника мгновенно обмякла, щеки вспыхнули густым румянцем, а из-под опущенных ресниц пробился мягкий, трепетный свет абсолютного обожания. — А я думал, ты сегодня дома сидишь, — с показным сочувствием протянул Такеши, чуть склонив голову набок. — Смотришь футбол, пока нормальные люди наслаждаются жизнью. Мамору замер у края стола. Ему потребовалось осознанное, почти физическое усилие, чтобы не сбить дыхание. Он плавно, не совершая резких движений, высвободил свой локоть из горячей хватки Ёцубы. На плотном шелке кимоно еще секунду держалось фантомное тепло её пальцев, прежде чем его окончательно смыло ночной прохладой. Шагнув ближе, Мамору оказался в невидимом, но плотном облаке запахов: густая, приторно-сладкая патока ванильного парфюма Нино здесь вступала в тошнотворный, агрессивный симбиоз с резкими, древесно-металлическими нотами люксового одеколона Такеши. Этот ольфакторный диссонанс физически давил на виски. — Рад видеть, Такеши, — произнес Мамору. Его баритон звучал ровно, бархатно, убаюкивающе гладко. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но ореховые глаза под стеклами очков превратились в два осколка стылого льда, неотрывно фиксирующих чужой взгляд. — Решил сделать перерыв. Футбол футболом, а праздник по расписанию. — Правильно мыслишь, — Такеши самодовольно хмыкнул. Его пальцы, лежащие на спинке стула, едва заметно, но многозначительно скользнули по обнаженному плечу Нино, прижимая ее к себе чуть сильнее. Девушка запрокинула голову, глядя на профиль футболиста снизу вверх расширенными, затуманенными глазами, в которых плескалась слепая преданность. — Не переживай за девчонок. Сегодня я беру заботу о них на себя. Покажу им лучший вид на фейерверки, вдали от этой суеты. Слова ударили хлыстом. Мамору почувствовал, как коротко остриженные ногти впиваются в чувствительную кожу ладоней, оставляя глубокие лунки. Пульс тяжело и редко ударил в барабанные перепонки. Сладкая фальшь и смердящее лицемерие этого парня были настолько густыми, что их, казалось, можно было соскребать с поверхности стола. — Ценю твой порыв, Такеши. — Мамору зеркально повторил его улыбку. Углы губ приподнялись, но кожа на скулах натянулась до предела. В мягком тембре его голоса отчетливо, с металлическим лязгом, проступила оголенная сталь. — Но я тоже за ними присмотрю. В конце концов, они мои друзья. И моя ответственность. Пространство между двумя парнями стремительно сжалось. Воздух стал вязким, наэлектризованным, словно за секунду до грозового разряда. Нино, полностью растворившаяся в своем романтическом дурмане, казалось, существовала в параллельной реальности, абсолютно слепая к невидимым искрам, высекаемым из этого столкновения взглядов. Тяжелый, режущий слух скрип деревянных ножек по шероховатым доскам террасы разорвал сгустившееся напряжение. Футаро медленно, словно преодолевая гравитацию, поднялся из-за стола. На его узкой спине, уткнувшись носом в выцветшую ткань рубашки и тихо посапывая, мирно спала Райха. Тонкая ниточка слюны блестела в свете фонариков на ее приоткрытых губах. Сам Уэсуги выглядел так, будто не спал неделю: под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, плечи поникли, а кожа казалась болезненно серой. — Моя смена окончена, Ари, — хрипло констатировал Футаро, делая шаг навстречу. Привычным, усталым движением указательного пальца он поправил сползшие на переносицу очки. Когда они поравнялись, запахи дорогого парфюма мгновенно перекрыл аромат дешевого растворимого кофе, старой бумаги и чудовищной, изматывающей усталости. Футаро чуть наклонился. Его губы едва шевельнулись, и слова, больше похожие на шорох сухой листвы, коснулись самого уха Мамору: — Приглядывай за этим пижоном. Я ему не доверяю. Ни на секунду. И... — он сделал судорожный вдох, — проверь их домашку. Они сделали только половину. Мамору не произнес ни слова. Он лишь едва заметно, на миллиметр, опустил подбородок в коротком кивке. Негласный приказ был принят, вес чужой паранойи и ответственности перекочевал на его плечи. Футаро отстранился, поудобнее перехватил спящую сестру и, сгорбившись под тяжестью своей ноши, свернул в темный, не освещенный неоном переулок. Эстафета была передана. — Идемте! Сейчас начнется! — звонкий, пропитанный нетерпением голос Ёцубы прорезал густую духоту летнего вечера. Она сорвалась с места первой, стремительной зеленой вспышкой мелькнув на фоне приглушенно тлеющих фонариков. Её рука взметнулась вверх, указывая в сторону набережной, откуда плотным, почти осязаемым фронтом накатывал низкий гул многотысячной толпы. Этот звук был похож на дыхание огромного, пробуждающегося зверя, вибрирующего в самом воздухе. Группа нестройно двинулась по узкой, вымощенной неровным камнем улочке, зажатой между старыми деревянными фасадами. Такеши, с грацией опытного кукловода, мгновенно отсек Нино от остальных. Он мягко, но настойчиво положил ладонь чуть выше её талии, направляя и уводя девушку на несколько шагов вперед. Их плечи то и дело соприкасались; Нино, чье лицо в свете неоновых вывесок казалось фарфоровым, что-то весело и непрерывно щебетала, склоняясь к самому его уху. Мамору шагал позади, неотрывно глядя на то, как ткань её кимоно трепещет от их близости. В центре его груди, прямо под ребрами, медленно разворачивался холодный, тяжелый узел, мешающий сделать полноценный вдох. Словно кто-то положил ему на легкие свинцовую плиту. Внезапно левую половину его тела обдало волной густого, живого тепла. Ичика, двигаясь с бесшумной, текучей грацией сытой кошки, вынырнула из слепой зоны и уверенно просунула свою руку под его локоть. — Ну что, самурай? Проводишь даму? — промурлыкала она. Её голос звучал низко, бархатисто, с легкой хрипотцой, от которой по коже невольно пробежали мурашки. Не поворачивая головы, она бросила через плечо долгий, провокационный взгляд. Этот взгляд, блестящий насмешкой, как отточенный клинок, безошибочно вонзился в идущую чуть позади Мику. Реакция последовала незамедлительно. Лицо Мику, до этого бледное и задумчивое, в одно мгновение потемнело, словно на него упала грозовая тень. Губы сжались в тонкую, упрямую линию. Она не проронила ни звука, но в два широких, агрессивных шага преодолела разделявшее их расстояние. Её пальцы с пугающей, отчаянной решимостью сомкнулись на правом локте Мамору. Хватка была жесткой, почти болезненной — ногти впились в плотный фиолетовый шелк с такой силой, словно она пыталась прошить ткань насквозь и добраться до его мышц. Пространство захлопнулось. Мамору оказался в плотных, безжалостных тисках между двумя сестрами. С каждым шагом тяжелая, гладкая ткань их традиционных нарядов шуршала, трепетала и терлась о его бедра, создавая непрерывный фантомный жар. Воздух вокруг него сгустился от столкновения двух несовместимых ароматов: слева накатывала удушливо-сладкая, спелая волна персикового парфюма Ичики, а справа веяло строгим, прохладным и чуть терпким ароматом зеленого чая, исходившим от волос Мику. Ичика, чье бедро теперь двигалось в такт с его шагами, безошибочно считала напряжение младшей сестры. Уголки её губ дрогнули в тихой, хищной усмешке. Решив поднять ставки в этой негласной войне, она вдруг коротко охнула, якобы оступившись на высоком деревянном зубце своих гэта. Потеряв равновесие, она всем телом качнулась влево, наваливаясь на Мамору. Её руки сомкнулись на его предплечье, намертво прижимая его к упругой, обжигающе мягкой выпуклости своей груди. В довершение маневра она с нарочитой, беззащитной покорностью уронила голову ему на плечо. Внутренняя система координат Мамору в ту же секунду выдала критический сбой. Кровь, подчиняясь бешеным ударам сердца, оглушительным потоком хлынула вверх, заполняя уши гулом океанского прибоя. Кожа на шее и мочках ушей вспыхнула с такой интенсивностью, что ему на миг показалось, будто этот жар способен расплавить воротник кимоно. Он застыл. Его позвоночник превратился в стальной прут. Ноги продолжали переступать по брусчатке чисто механически, как у сломанной заводной игрушки. Мамору боялся лишний раз вдохнуть, ужасаясь тому, что малейшее сокращение мышц будет истолковано неверно. Рациональный, холодный ум затопило липкое, парализующее чувство собственной абсолютной, комичной беспомощности. Справа послышался резкий, рваный вдох. Мику задышала тяжело, с присвистом, её грудная клетка ходила ходуном. Пальцы, вцепившиеся в его правый рукав, сжались до побелевших костяшек, дергая его на себя с такой яростью, словно она намеревалась физически оторвать его половину. Эту катастрофическую, звенящую от напряжения идиллию разорвал звук. Резкий, синтетический вибрирующий трезвон ударил по натянутым нервам, перекрывая гул фестиваля. Телефон в миниатюрной сумочке Ичики буквально зашелся в истерике. Девушка недовольно сморщила носик и неохотно, словно отрывая себя от него силой, подняла голову с плеча Мамору. Она щелкнула застежкой сумочки, извлекла аппарат и бросила небрежный взгляд на светящийся в темноте экран. В ту же секунду произошло пугающее преображение. Вся её вязкая, кошачья игривость испарилась, выжженная ледяным осознанием. Глаза Ичики, еще секунду назад лукаво прищуренные, распахнулись до нездоровой широты. Лицо на глазах утратило краски, превратившись в серую, обескровленную маску. Идеально выстроенный образ старшей, уверенной в себе сестры дал глубокую, уродливую трещину. — Извините... — её голос, лишенный прежней бархатистости, надломился и предательски дрогнул. Она поспешно разжала пальцы, выпуская руку Мамору, словно его рукав внезапно стал раскаленным. Ичика сделала резкий, неуклюжий шаг назад, отступая с освещенной тропы в густую, черную тень разлапистых деревьев. — Мне нужно ответить. Это важно. — Слова сыпались сухо, механически. — Идите вперед... я догоню. Не дожидаясь ни кивка, ни вопроса, она круто развернулась на каблуках. Прижав светящийся прямоугольник к уху, она зашагала в обратном направлении, её силуэт стремительно растворялся в вечернем полумраке. Мамору остался стоять на месте, провожая её напряженную спину потяжелевшим, тревожным взглядом. Холод от внезапно опустевшего левого бока медленно пробирался под кожу. Воздух вокруг стал казаться не просто душным, а предгрозовым — инстинкты кричали о том, что механизм катастрофы уже запущен. Мику, оставшись единоличной владелицей его правого предплечья, судорожно выдохнула. Жесткий спазм, сводивший её пальцы, наконец-то отпустил плотную ткань фиолетового шелка. Вязкий, удушливый шлейф персикового парфюма Ичики постепенно растворялся в вечерней духоте, уступая место прохладным, успокаивающим нотам зеленого чая. Мамору чувствовал, как сквозь слои одежды передается частый, птичий ритм её сердца, бьющегося где-то у самого горла. Тонкие губы Мику, до этого сжатые в упрямую линию, едва заметно дрогнули. На них расцвела робкая, но абсолютно искренняя улыбка победительницы, отстоявшей свою территорию. Эта хрупкая гармония продлилась недолго. Они успели сделать лишь несколько шагов по неровной брусчатке, когда из-за спины донесся ритмичный, нарастающий перестук деревянных гэта. Звук приближался с пугающей скоростью. Через мгновение Ёцуба и Ицуки вынырнули из полумрака, поравнявшись с ними. Воздух тут же наполнился влажным хрустом: Ицуки, с отрешенным видом философа, методично расправлялась с яблоком в глянцевой красной карамели, откусывая сладкую мякоть с механической точностью. Ёцуба же, напротив, представляла собой сгусток неконтролируемой кинетической энергии — она двигалась вприпрыжку, легкомысленно размахивая свободными руками, словно гравитация для нее не существовала. Зеленая лента в её волосах трепетала на ветру, когда Ёцуба внезапно нарушила траекторию своего движения и оказалась в непозволительной близости от Мамору. Она заглянула ему прямо в лицо, снизу вверх, широко распахнув свои огромные, сияющие в свете фонарей глаза. В этом взгляде читалась абсолютная, кристально чистая невинность. — Слушай, Мамору... — начала она тоном человека, обсуждающего прогноз погоды. — Я тут подумала на досуге. А кем тебе будет приходиться Мику, если я выйду за тебя замуж? Сестрой жены? Или просто свояченицей? Слова сорвались с её губ легко и звонко, но обрушились на раскаленный асфальт с разрушительной грацией чугунной наковальни. Мамору физически забыл, как дышать. Воздух застрял в трахее колючим комом. Он судорожно поперхнулся, его шаг безнадежно сбился, носок ботинка запнулся о невидимую неровность камня, и парень едва не рухнул носом вперед, чудом удержав равновесие. Справа от него повисла мертвая, ледяная тишина. Мику остолбенела. Кровь в одно мгновение схлынула с её лица, превратив кожу в полупрозрачный фарфор. Её глаза расширились в состоянии абсолютного, парализующего шока, не в силах осмыслить услышанное. — Ёцуба! — прохрипел Мамору, надсадно откашливаясь и пытаясь вернуть кислород в горящие легкие. Голос сорвался на жалкий сип. — Что за бред ты несешь?! — Ёцуба, будь добра, прекрати фантазировать, — раздался сбоку ровный, убийственно спокойный голос Ицуки. Она с хрустом проглотила очередной кусок карамельного яблока, неторопливо слизнула сладкую каплю с губы и изящным жестом поправила съехавшую на плечо косу. В её тоне не было ни капли эмоций — лишь ледяная, будничная констатация факта. — Это совершенно исключено. Твой сценарий невыполним. Ты не можешь выйти замуж за Ари-куна. Шумный, горячий вздох облегчения вырвался из груди Мамору. Плечи, напряженные до предела, слегка опустились. В его воспаленном мозгу промелькнула спасительная мысль: «Слава богу. Хоть у кого-то в этой семье сохранились остатки здравого смысла и железной логики». — И почему же это? — Ёцуба обиженно надула губы, скрестив руки на груди, всем своим видом выражая детский протест. Ицуки повернула голову. Её глаза за стеклами очков блеснули холодным, аналитическим светом. — Потому что у Мамору уже есть девушка, — произнесла она кристально ясно, с интонацией отличницы, зачитывающей непреложную истину из энциклопедии. — Её зовут Аяка. Она очень красивая, невероятно стильная и выглядит старше нас. Мы с Уэсуги-куном случайно встретили их сегодня днем в торговом центре. Они стояли посреди зала и... обнимались. В следующую секунду для Мамору схлопнулась вселенная. Время, еще мгновение назад летевшее вперед, остановилось, увязнув в густой, удушливой патоке. Какофония фестиваля — низкий гул многотысячной толпы, далекий звон традиционной музыки, гудки автомобилей на проспекте — всё это стерлось, исчезло, будто кто-то повернул тумблер громкости на ноль. В ушах остался лишь тошнотворный, пульсирующий звон собственной крови. Пранк. Тот самый чертов, идиотский пранк с его родной сестрой. Идеальный, как ему тогда казалось, план, гениальный способ утереть нос самоуверенному Футаро и вывести его из равновесия. Эта бомба замедленного действия, заложенная им же самим, только что с оглушительным свистом сдетонировала прямо у него в руках, разрывая в клочья его настоящую жизнь. Мику и Ёцуба замерли, превратившись в соляные столпы. Воздух разорвался от их синхронного, пропитанного неподдельным ужасом и неверием крика, эхом отскочившего от деревянных фасадов зданий: — Девушка?! Мамору медленно, преодолевая чудовищное сопротивление пространства, словно пловец, идущий ко дну в кошмарном сне, повернул голову вправо. Он не просто увидел — он физически, каждой нервной клеткой прочувствовал, как тонкие пальцы Мику, еще секунду назад так собственнически, так нежно и горячо сжимавшие его локоть, безвольно разжимаются. Это было похоже на смерть надежды. Её рука, лишившаяся всякой силы, скользнула по гладкому фиолетовому шелку вниз и безжизненно повисла вдоль тела. В её синих, обычно скрытых под челкой глазах, сейчас широко распахнутых и устремленных прямо на него, плескалась бездна. Там не было гнева. Лишь глубокое, черное, тихое отчаяние, густо замешанное на горечи абсолютного предательства. Под этим взглядом внутренности Мамору скрутило ледяным спазмом; ему мучительно захотелось, чтобы брусчатка под ногами разверзлась и поглотила его целиком. Именно в этот момент где-то высоко в темном небе над Токио с сокрушительным, вибрирующим грохотом разорвался первый залп фестивального фейерверка. Он разорвал ночную мглу на части, заливая узкую улочку, побледневшие лица сестер и остолбеневшего Мамору тревожным, пульсирующим багрово-красным светом. Но для парня этот торжественный грохот прозвучал иначе. Он прозвучал как контрольный выстрел в упор. Мамору стоял, парализованный светом и звуком, осознавая лишь одну непреложную истину. Он влип. Влип так катастрофически глубоко, в такую непроглядную трясину собственной лжи, что даже его изощренный ум не представлял, как теперь из этого выбираться.