Глава 4.5

Воздух токийского вечера напоминал горячую, влажную губку, прижатую к лицу. Он вибрировал от нестройного, многоголосого гула тысячной толпы и пронзительного, непрекращающегося стрекота цикад, который тонким сверлом ввинчивался в самые виски. Бумажные фонарики, покачивающиеся на натянутых веревках вдоль аллей парка, истекали теплым, маслянистым светом, выхватывая из темноты шероховатости асфальта и яркие пятна чужих нарядов. Но в глазах Мамору этот свет преломлялся, казался тусклым, болезненно-желтым, словно старый синяк на коже. Он плелся в самом хвосте их небольшой группы, каждый шаг отдавался глухим стуком в барабанных перепонках. Фиолетовый шелк праздничного кимоно, надетый поверх проклятой черной футболки, лип к взмокшей спине, превращаясь в удушливый панцирь. Мелкие капли пота скатывались по позвоночнику, но куда сильнее жары его душил спазм в груди — едкий, поднимающийся к самому горлу привкус желчи и собственной глупости. Его взгляд, воспаленный и немигающий, был намертво привязан к хрупкой фигуре, идущей в трех шагах впереди. Нежно-голубая ткань юкаты Мику, расписанная крупными белыми гортензиями, тихо шелестела в такт её движениям. Деревянные гэта издавали не ритмичный, звонкий стук, как обычно, а шаркающий, надломленный звук, будто каждое движение требовало от неё титанических усилий. Она казалась выцветшей фотографией на фоне пестрого фестиваля. Линия её плеч, обычно изящная и прямая, теперь поникла, шея была напряженно согнута, а лицо скрывала завеса упавших волос — она смотрела только на носки своей обуви, маниакально избегая любого зрительного контакта. От неё веяло замороженной, глухой пустотой. Ни единого слова за весь вечер. Ни единого случайного жеста. Она заперлась изнутри, возведя вокруг себя абсолютно непроницаемую, ледяную стену, каждый кирпич в которой Мамору заботливо уложил сам своей идиотской, жестокой шуткой про «девушку Аяку». Прямо перед ней, в разительном и оттого еще более невыносимом контрасте, порхала Ёцуба. Её зеленая юката мелькала то тут, то там, а звонкий голос беззаботно рассекал густой вечерний воздух: она увлеченно перечисляла ароматы, доносящиеся со стороны торговых рядов — жженый сахар, соевый соус, жареное тесто, — совершенно не замечая черной дыры, разверзшейся за её спиной. Аллея плавно расширилась, выведя их к ряду старых деревянных скамеек, наполовину скрытых под тяжелыми, раскидистыми кронами сакур, чьи листья спасали от навязчивого света фонарей. Группа остановилась. Ичика тут же достала телефон, и холодное голубоватое свечение экрана резко очертило её лицо; она рассеянно кивала болтовне Ёцубы, погруженная в переписку. Нино, поправив рукава своей яркой юкаты, окинула их всех нечитаемым взглядом и, воспользовавшись секундной заминкой, просто скользнула в поток прохожих. Мамору даже не сомневался: она уже сканирует толпу в поисках своего драгоценного Такеши, оставляя их разбираться с этим хаосом самостоятельно. Мамору замер в тени огромного ствола, до боли сжимая кулаки в широких карманах-рукавах. Ногти впивались в огрубевшую кожу ладоней, но эта слабая физическая боль не могла заглушить карусель образов, вращающуюся в его воспаленном мозгу. Сцена на мокром, скользком линолеуме в коридоре — его собственное нелепое замешательство, застрявшие в горле слова оправдания. Затем — этот звенящий смех Ёцубы и её невинная, но такая разрушительная шутка про женитьбу. И финал — его собственный пранк с сестрой. Он вспомнил, как изменилось лицо Мику в тот момент. Как свет в её глазах сначала дрогнул, а потом потух, разбившись вдребезги. Удар, который он нанес, оказался страшнее любой физической пощечины. Он снова и снова ранил её. Девушку, которая единственная из всех посмотрела сквозь его броню, которая рискнула сделать шаг навстречу. Дыхание Мамору стало прерывистым, ноздри хищно раздулись. Жаркая паника в груди внезапно кристаллизовалась, превратившись в холодную, тяжелую сталь. «Хватит. Я не позволю этому гнить дальше», — мысль прозвучала в голове так четко, будто он произнес её вслух. Он разжал кулаки. Выдохнул скопившийся в легких спертый воздух и шагнул вперед, выходя из тени. Мику опустилась на самый край потемневшей от времени деревянной скамейки. Её тонкие, бледные пальцы с побелевшими от напряжения костяшками жили своей, отдельной жизнью: они безжалостно комкали, скручивали и растягивали подол голубого шелка, сминая прекрасные, нарисованные гортензии в уродливые, бесформенные узлы. — Мику. Имя сорвалось с его губ низким, вибрирующим баритоном. Голос прозвучал тихо, но в нем было столько спрессованной силы, что он легко прорезал и треск цикад, и смех толпы. Её плечи дернулись, словно от удара током. Но голова осталась опущенной. Волосы скрывали выражение лица, выдавая лишь прерывистый, неровный ритм её дыхания. Мамору сократил расстояние, остановившись так близко, что уловил тонкий аромат её цветочного шампуня, смешанный с запахом вечерней пыли. Он медленно протянул руку, раскрывая широкую ладонь ладонью вверх. — Нам нужно поговорить, — произнес он, тщательно контролируя каждую интонацию, чтобы голос не дрогнул. — Отойдем на минуту? Секунда. Две. Время растянулось, загустело, как патока. Из-под челки Мику скосила глаза на его руку. На эту широкую, покрытую жесткими мозолями ладонь. Ту самую ладонь, пальцы которой так уверенно и бережно направляли её собственные руки, обучая правильному сложению для молитвы. Воспоминание о том тепле столкнулось с нынешней реальностью, высекая в её груди искру жгучей, невыносимой обиды. Грудь Мику судорожно приподнялась. Она с силой закусила нижнюю губу — так, что та побелела. Не поднимая взгляда, она проигнорировала зависшую в воздухе руку. Резкий толчок руками о край скамейки — и она на ногах. Дерево гэта с сухим треском царапнуло асфальт. Она круто развернулась на одних пятках, намереваясь раствориться в слепящем свете аллеи, укрыться в толпе у павильонов с едой, сбежать. Мамору не позволил. Это был рефлекс, стремительный и точный. В одно неуловимое движение он сместил центр тяжести и оказался прямо на её пути, перекрывая пути к отступлению. Одновременно его правая рука метнулась вперед. Грубые пальцы безошибочно нашли и сомкнулись на её узком запястье. Хватка была не причиняющей боли, но абсолютной, каменной в своей непреклонности. Мику издала тихий, сдавленный вздох — звук раненой птицы. Её мышцы мгновенно напряглись, она рефлекторно дернула руку на себя, пытаясь вырваться, но Мамору даже не пошатнулся. Ощущая под большим пальцем сумасшедший, заполошный бой её пульса, он уже сделал шаг назад, увлекая её за собой. Краем глаза он заметил, как Ичика оторвалась от экрана, её брови поползли вверх в немом удивлении, но ему было плевать. Не оборачиваясь, не ослабляя бережного капкана на запястье Мику, Мамору решительно свернул с освещенной тропы. Он уводил её вглубь парковой зоны, туда, где плотная стена многовековых деревьев жадно проглатывала свет бумажных фонарей, а многоголосый рев праздника распадался на атомы, превращаясь в далекий, безопасный белый шум. Туда, где им больше негде будет прятаться друг от друга. Гул фестиваля растворился позади, сменившись шуршанием гравия под ногами и густым запахом влажной земли, смешанным с горьковатым ароматом растертых листьев. Он остановился лишь тогда, когда они оказались в крошечном, глухом тупике, надежно отгороженном от остального парка плотной, почти непроницаемой стеной старых кустарников. Сюда не пробивался свет бумажных фонарей, лишь редкие серебристые нити лунного света скользили по ветвям. Мамору разжал пальцы. Тепло её кожи мгновенно исчезло, оставив на его ладони фантомный холод. Он тяжело, со свистом втянул воздух в горящие легкие и сделал полшага в сторону, стратегически перекрывая собой узкий просвет между кустами — единственный путь к отступлению. Мику инстинктивно прижала освобожденную руку к груди. Её тонкие пальцы нервно растирали запястье, словно пытаясь стереть невидимый след его хватки. В полумраке аллеи её синие глаза, обычно напоминающие спокойную водную гладь, казались потемневшими, почти штормовыми. В них мерцала острая, колючая враждебность, но под этим тонким слоем льда отчаянно билась паника — блеск непролитых, с трудом сдерживаемых слез, которые делали её взгляд пугающе стеклянным. — Чего ты хочешь, Ари-кун? Имя, произнесенное с подчеркнутым, ледяным официозом, резануло по ушам хуже битого стекла. Её голос был ровным, лишенным интонаций, но от этого звенящего холода у Мамору буквально свело челюсти, а в корнях зубов поселилась тянущая боль. — Иди к своей девушке, — продолжила она, и в дрогнувшем на мгновение подбородке прорвалась запертая внутри боль. — Зачем ты тратишь время на меня? — Затем, что у меня нет девушки! — слова вырвались из его горла хриплым, отчаянным лаем. Он выпалил это на одном дыхании, почти физически врезаясь в её слова, не давая ей ни единой секунды на то, чтобы укрепить свои оборонительные редуты. Мику осеклась. Ритм её сбитого дыхания на мгновение замер. Брови недоверчиво сошлись на переносице, образуя тонкую морщинку, а пальцы, сжимавшие край шелкового рукава, замерли. Но защитный механизм сработал быстрее надежды. Она резко отвернулась, пряча лицо в тени падающих волос, и её хрупкие плечи напряглись, словно ожидая удара. — Ицуки видела вас, — холодно парировала она, и в её тоне зазвучал металл обвинения. — Ты сам представил её Уэсуги. — Это Аяка! — Мамору застонал сквозь сцепленные зубы. Его рука метнулась к голове, пальцы с силой впились в волосы, безжалостно растрепывая и без того нелепый, наспех собранный пучок. Натяжение прядей принесло секундное отрезвление. — Аяка Ари. Моя родная старшая сестра. Он сделал шаг к ней, подавляя желание схватить её за плечи и встряхнуть. — Ицуки и Уэсуги столкнулись со мной в торговом центре, когда я работал для неё вьючным мулом, таская эти проклятые пакеты. Уэсуги... — голос Мамору дрогнул, пропитавшись ядом застарелой обиды. — Он опять смотрел на меня так, будто я пустое место. Как на абсолютное ничтожество. И я... я просто сорвался. Я решил над ним подшутить, пустить пыль в глаза. Аяка это поняла и подыграла. Это был просто тупой, инфантильный, идиотский пранк, который сорвался с цепи и вышел из-под контроля. Мику замерла, превратившись в соляной столб. Её взгляд, острый и ищущий, метнулся обратно к его лицу. Она сканировала каждую черту, каждую дрогнувшую мышцу вокруг его губ, пытаясь найти малейший признак фальши. В её голове шел напряженный мыслительный процесс: идея о том, что та невероятная, излучающая уверенность взрослая красавица, о которой с придыханием рассказывала Ицуки, могла быть всего лишь сестрой этого нелепого парня, казалась слишком удобным, слишком спасительным оправданием. Слишком хорошим, чтобы быть правдой. Видя, как скептицизм снова замораживает её черты, Мамору издал сдавленный рык. Его руки лихорадочно захлопали по ткани кимоно, пока пальцы не нащупали в глубине кармана жесткий прямоугольник смартфона. Он выхватил его с такой поспешностью, словно это было оружие, неловко свайпнул по стеклу несколько раз, едва не выронив аппарат из дрожащих рук, и резким движением сунул светящийся дисплей прямо в пространство между ними. Холодный, резкий свет экрана выхватил из темноты бледное лицо Мику. На фотографии, сделанной при теплом свете кухонной лампы в его родном доме, был запечатлен хаос повседневности. Мамору на снимке сидел с мрачным, показательно-страдальческим выражением лица, уставившись в чашку. А у него на спине, небрежно обхватив его шею руками, висела та самая роскошная Аяка. Она счастливо и ослепительно скалилась в камеру, её пальцы безжалостно впивались в щеки Мамору, растягивая его лицо в комичной, нелепой гримасе. И несмотря на искаженные пропорции, при таком освещении их родство кричало с экрана: абсолютно идентичный излом бровей, одинаковый разрез чуть прищуренных глаз и одна на двоих упрямая линия подбородка. Мику уставилась на светящийся прямоугольник. Зрачки её расширились, впитывая каждую деталь. Рот слегка приоткрылся, обнажив краешки зубов, а дыхание со свистом вырвалось из груди, словно лопнула туго натянутая струна. Увидев, как рушатся её барьеры, Мамору медленно опустил телефон. Экран погас, вновь погружая их в полумрак. Адреналин, державший его в напряжении последние десять минут, стремительно схлынул, оставив после себя лишь липкую, тяжелую усталость. Его плечи, до этого напряженно расправленные, привычно и обреченно ссутулились под тяжестью собственных комплексов. На губах Мамору расцвела кривая, болезненная улыбка, сочащаяся концентрированной самоиронией. — Мику, просто... включи логику. Посмотри на меня, — он устало развел свободной рукой, указывая на свою грудь — неуклюжий жест, полный горькой капитуляции. Пальцы зацепили плотную черную хлопковую ткань футболки, уродливо торчащую из-под изысканного фиолетового шелка. — Ты серьезно, вот правда, серьезно думаешь, что такие роскошные, ухоженные девушки с обложки могут влюбиться в сутулого очкарика? В парня с нелепым гнездом на голове, который даже праздничное кимоно не способен надеть так, чтобы не выглядеть посмешищем? Тишина, повисшая между ними в этом темном кармане парка, изначально казалась густой и свинцовой. Она давила на плечи, звенела в ушах, словно натянутая до предела струна, готовая в любой момент лопнуть и полоснуть по лицам. Но с каждой проходящей секундой, пока гас светящийся прямоугольник смартфона, эта тишина меняла свой химический состав. Звенящий мороз враждебности таял, бесследно испаряясь во влажном вечернем воздухе, оставляя после себя лишь запах прибитой пыли, нагретого асфальта и горьковатый аромат кустарников. Мозг Мику, натренированный на разборе многоходовых исторических стратегий и тактик осады, перешел в форсированный режим работы. Шестеренки логики со щелчком встали на свои места. Фотография не была нелепой постановкой — в небрежности поз, в идентичном изломе бровей и расслабленных, искренних улыбках сквозило то неоспоримое генетическое родство, которое невозможно подделать. Но главным аргументом, разрушившим её ледяную крепость до самого основания, стала простая человеческая суть. Если бы у этого нелепого, вечно сомневающегося в себе парня действительно была такая ослепительная, уверенная в себе девушка, разве стал бы он с таким неуклюжим трепетом пойти с ней на то странное «свидание» в парке? Нет. Ари Мамору просто физически не был способен на подобную расчетливую двуличность. Осознание этой истины ударило её горячей, почти обжигающей волной, стремительно вымывая из вен колкий лед. У него никого нет. Он не предавал ту хрупкую, едва заметную связь, что начала выстраиваться между ними. Невидимый бетонный блок, неумолимо крошивший её ребра последние несколько минут, вдруг дал трещину и осыпался жалкой пылью. Мику судорожно, с тихим всхлипом втянула в себя воздух, чувствуя, как легкие наконец-то расправляются в полную силу. В уголках глаз предательски защипало, и на этот раз это была не сухая резь затаенной обиды, а влажное, освобождающее тепло настоящих слез. Она часто заморгала, опуская голову все ниже, чтобы тени парка надежно скрыли влажный блеск на её ресницах. — И... еще кое-что, — голос Мамору разорвал повисшую тишину хриплой, вибрирующей нотой. Он неловко переступил с ноги на ногу, заставив гравий сухо скрипнуть под деревянными подошвами гэта. Его широкая, мозолистая ладонь потянулась к затылку, нервно растирая влажную от пота шею под растрепанным пучком. — Ты... ты можешь не говорить об этом остальным? — он опустил глаза, и в его сутулой, закутанной в темный шелк фигуре сейчас было столько внезапной беззащитности. — Ицуки и Уэсуги так забавно смотрели на меня в том торговом центре... Как будто я впервые стал в их глазах кем-то значимым, а не просто фоном. Пусть думают, что у меня есть эта невероятная, красавица-девушка. Дай мне насладиться этим несуществующим, фальшивым статусом еще хоть пару дней. Пожалуйста. Мику замерла, прислушиваясь к его интонациям. Это не было очередным дешевым оправданием. Это была просьба о доверии. О секрете. Об их маленькой, общей тайне, которая будет скрыта от её сестер, от заносчивого Уэсуги, от всего остального мира, продолжающего гудеть и веселиться за стеной деревьев. Она медленно подняла голову. В слабом, преломленном листвой свете бумажных фонариков она встретилась с его потемневшими ореховыми глазами, в которых плескалась искренняя мольба, тесно переплетенная со стыдом за собственное уязвленное тщеславие. Мику осторожно кивнула, и голубой шелк её юкаты едва слышно зашуршал, отвечая на движение. — Хорошо. Я никому не скажу, — произнесла она. Её голос звучал тихо, почти шепотом, но в нем уже не было той мертвой, пугающей пустоты. Она поспешно отвела взгляд в сторону, и в её сознании тут же закружился хаотичный, опьяняющий вихрь мыслей. «Он свободен. Он не обманывал меня. Он бы никогда, ни за что мне не изменил...» И тут безупречные шестеренки её логики с оглушительным скрежетом застопорились. Легкая мысль с размаху налетела на бетонную стену суровой реальности. «Постой-ка. Изменил?!» Мику мысленно поперхнулась воздухом, словно случайно проглотила раскаленный уголек. «Мы же даже не встречаемся! Какого черта я думаю о нем как о своем парне?! Откуда взялось это дикое собственничество?!» Осознание катастрофической, нелепой абсурдности собственных эмоций обрушилось на неё беспощадной лавиной. Жар, до этого мягко согревавший грудь, стремительно взмыл вверх по шее, заливая щеки, кончики ушей и лоб густым, пульсирующим пунцовым цветом. Температура её тела, казалось, подскочила до критической отметки за долю секунды. Из её горла против воли вырвался странный, сдавленный мышиный писк. Не в силах вынести невидимого, ослепляющего света собственных мыслей, она обеими руками отчаянно ударила себя по лицу, закрывая пылающие щеки прохладными ладонями, и рефлекторно сжалась, втянув голову в плечи, желая немедленно провалиться сквозь асфальт. Мамору удивленно моргнул. Его брови поползли вверх, собирая на лбу морщины. Он напрягся, совершенно сбитый с толку этой мгновенной, пугающе резкой метаморфозой — только что перед ним стояла собранная, холодная девушка, а теперь она пряталась в собственных ладонях, сжимаясь в комочек, словно от внезапной вспышки света. Но, присмотревшись к тому, как отчаянно алеют мочки её ушей, беззащитно выглядывающие из-под прядей волос, он почувствовал, как тугой узел напряжения в его собственном солнечном сплетении окончательно распускается. На смену колючему адреналину пришло мягкое, обволакивающее тепло. Память услужливо, словно по щелчку переключателя, подкинула ему залитую солнцем сцену на скамейке в центральном парке. Тогда, увлеченно рассказывая о своих любимых бородатых военачальниках, она точно так же смутилась и попыталась спрятать пылающее лицо. Её непроницаемая ледяная броня растаяла окончательно. Это снова была она. Настоящая, живая, очаровательно нелепая в своем смущении Мику. Его широкие плечи, наконец, опустились, скидывая невидимый вес. Он перестал пытаться контролировать выражение лица, и на его губах сама собой расцвела мягкая, бесконечно облегченная улыбка. — Идем. Фестиваль скоро начнется, — тихо сказал Мамору. Его голос, хрипловатый и приглушенный, мягко обволакивал, контрастируя с гудящим вдалеке праздником. Он не стал дожидаться, пока пунцовый жар сойдет с её щек, или пока она сама опустит ладони. Вместо этого он сделал плавный шаг навстречу, нарушая невидимую границу личного пространства. Его руки, широкие, с жесткими мозолями от тренировок, бережно накрыли её тонкие, подрагивающие запястья. Одно легкое, скользящее движение — и он мягко отвел её ладони от лица, чтобы в следующую секунду уверенно переплести свои пальцы с её. Мику судорожно выдохнула, её плечи едва заметно вздрогнули. Кожа Мамору казалась обжигающе горячей, и это живое, пульсирующее тепло мгновенно просочилось сквозь её прохладные пальцы, устремляясь прямо вверх по венам. Она не попыталась вырваться. Послушно, словно привязанная невидимой нитью, она шагнула следом за ним по вязкому полумраку аллеи. Перед её глазами мерно покачивалась его широкая спина, обтянутая тяжелым фиолетовым шелком. Ткань переливалась в редких серебристых лучах луны, пробивающихся сквозь густые кроны сакур, а под ней угадывалось спокойное напряжение мышц. В ушах Мику гулким, оглушительным набатом отдавался стук собственного сердца, заглушая и шелест листвы, и сухой треск цикад. Они преодолели половину пути в той редкой, хрупкой тишине, которая возникает только между людьми, внезапно понявшими друг о друге нечто важное. Гравий ритмично похрустывал под деревянными колодками их гэта. Запах влажной земли и горьковатой древесной коры постепенно вытеснялся густыми, сладкими ароматами праздника: в воздухе разливались нотки жженого сахара, жареного теста и пикантного соуса якисобы. Шум многоликой толпы нарастал, превращаясь из белого шума в отчетливые голоса, музыку и смех. До выхода к ярко освещенным павильонам, где кипела беззаботная суета, оставалось не больше десятка метров. Теплый свет бумажных фонариков уже выхватывал из темноты носки их обуви. Внезапно пальцы Мику, до этого расслабленно лежавшие в его ладони, судорожно сжались, впиваясь короткими ногтями в кожу Мамору. Дерево её подошв с резким скрипом впечаталось в мелкий камень — она замерла, превратившись в натянутую струну. Мамору, чья рука дернулась назад от внезапного сопротивления, вынужденно затормозил, остановившись на границе света и тени. — Мамору, — позвала она. Имя сорвалось с её губ прерывистым выдохом, едва слышным, но прорезавшим вечерний воздух, как лезвие. Он медленно обернулся, чувствуя, как невидимая тяжесть повисает вокруг них. В колеблющемся полумраке аллеи глаза Мику казались бездонными. В них стоял влажный, мерцающий блеск. Она смотрела на него снизу вверх, прямо, не пытаясь спрятаться за челкой или отвести взгляд. Мамору мгновенно, до мурашек вдоль позвоночника, узнал это выражение лица. Это была та же обнаженная, пронзительная искренность, с которой она когда-то признавалась ему в своей тайной любви к истории эпохи Сэнгоку. Но сейчас маски были сброшены окончательно. В её расширенных зрачках таилось нечто куда более глубокое. Абсолютное, безоговорочное доверие. Отчаянная потребность разделить тяжесть, которую она носила в себе. — Что такое? — Мамору инстинктивно подался вперед, его голос упал до едва различимого шепота. Он боялся неосторожным движением разрушить этот звенящий момент. Мику сделала один крошечный, неуверенный шаг навстречу. Расстояние между ними сократилось настолько, что он смог уловить сбивчивый, ломаный ритм её дыхания. Губы девушки едва заметно подрагивали, но она упрямо сжала их, заставляя себя выталкивать слова из сдавленного горла. — То, что мы здесь... все пятеро. И то, что Нино так остро, так болезненно реагирует на всё происходящее... — она тяжело сглотнула, и её пальцы еще крепче, до побелевших костяшек, вцепились в его руку, словно он был единственным прочным якорем на земле. — Фестиваль фейерверков — это не просто праздник для нас. Это не яблоки в карамели, не игры и не красивые юкаты, которые мы выбираем. Мамору замер. Он буквально перестал дышать, грудная клетка окаменела. Его сердце тяжело ударилось о ребра, вслушиваясь в каждую вибрирующую ноту её надломленного голоса. — Это наша традиция, — шепотом, пропитанным застарелой, не тускнеющей со временем тоской, закончила Мику. Из уголка её глаза, не выдержав поверхностного натяжения, вырвалась крупная капля. Одинокая слеза медленно прочертила влажную дорожку по её бледной щеке, на долю секунды вспыхнув крошечным, ослепительным бриллиантом в отраженном свете желтого фонаря, прежде чем сорваться вниз. — Это последнее, самое яркое воспоминание, которое у нас осталось о ней. Мы каждый год приходим сюда и смотрим на эти огни ради нее. Ради нашей покойной мамы.