Глава 5.1

Липкая, удушливая жара июльской ночи казалась еще плотнее в этом узком каменном мешке. Тяжелое, рваное дыхание Ичики обжигало ключицу Мамору, проникая сквозь тонкую хлопковую ткань его черной футболки. Каждое её судорожное втягивание воздуха отдавалось мелкой дрожью, передающейся его собственному телу. Шершавый, крошащийся под пальцами кирпич, насквозь пропитанный многолетней сыростью, плесенью и запахом старой пыли, холодил его ладони. Мамору упирался прямыми руками в стену по обе стороны от её лица, образуя своеобразный живой щит. В этом слепом, погруженном в вязкий мрак пространстве, где запахи жареной лапши с фестивальной улицы смешивались с затхлостью подворотни, между ними не осталось ни единого миллиметра спасительной дистанции. Воздух сгустился настолько, что оседал на языке тяжелым привкусом озона и металла. Хруст гравия под подошвами чужих туфель ударил по натянутым нервам набатом. Три метра. Два. Пульс Мамору грохотал в ушах, заглушая далекий рокот фестивальных барабанов. Тревога достигла той критической фазы, когда раскаленный мозг, отторгая панику, начинает генерировать откровенный абсурд в качестве защитного механизма. Ему нужно было разорвать это оцепенение, пока оно не парализовало их обоих. Чуть склонив голову, так, что его губы почти коснулись шелка её волос, он выдохнул едва слышный, вибрирующий шепот прямо ей в макушку: — Знаешь... со стороны мы сейчас выглядим так, будто познакомились пять минут назад в каком-нибудь донельзя дешевом баре. И у нас прямо здесь, среди мусорных баков, закрутился бурный, безотлагательный роман. Плечи Ичики едва заметно дернулись. Несмотря на сковывающий горло животный страх, заставляющий её сердце колотиться птицей в клетке его рук, уголки её губ дрогнули. Это была рефлекторная, изломанная полуулыбка — проблеск её привычной язвительности сквозь завесу паники. Она подалась чуть вперед и, почти не размыкая губ, чтобы звук не вырвался за пределы их кокона, выдохнула ему в грудь: — Очень забавно слышать фантазии о барной романтике от парня, который вообще не переносит алкоголь. Эту хрупкую нить ироничного перешептывания безжалостно разорвал низкий, срывающийся на одышку мужской голос. Он раздался пугающе близко — буквально у них за спиной. — Харуто, ты уверен, что она пошла сюда? Это слепой тупик, здесь даже кошке негде спрятаться, — пробасил мужчина постарше. Судя по тяжелому, свистящему дыханию и шаркающему звуку шагов, он остановился всего в паре метров от напряженной спины Мамору. — GPS-трекер на её рабочем телефоне показывает эту геопозицию, господин директор! — голос усатого менеджера дрожал от подобострастия и вины. В полумраке бледно-голубым светом вспыхнул экран смартфона, отбрасывая на кирпичную кладку танцующие тени. — Сигнал бьет прямо отсюда. Она точно должна быть где-то здесь... Может, забилась за те пустые кеги? Харуто бросил мимолетный, настороженный взгляд на монументальную спину парня в темно-фиолетовом кимоно, который весьма недвусмысленно и жестко прижимал к стене какую-то девчонку. Услышав про кеги — то самое место, где прямо сейчас, обхватив руками больную лодыжку, сидела ни о чем не подозревающая Мику, — Ичика издала тихий, сдавленный звук. Она инстинктивно вжалась лицом в грудь Мамору, словно пытаясь просочиться сквозь его ребра, стать невидимой. Её пальцы, до этого лишь слегка касавшиеся его футболки, теперь впились в ткань мертвой хваткой; костяшки побелели, ногти царапнули кожу сквозь хлопок. Если они пойдут туда, они найдут Мику. А затем, обойдя препятствие, неизбежно увидят её лицо. — Харуто, живо проверь за бочками, — раздраженно скомандовал директор. Снова этот тошнотворный хруст гравия — менеджер послушно двинулся вглубь аллеи. А затем директор, очевидно устав топтаться на месте, сделал уверенный шаг прямо к спине Мамору. — Прошу прощения, молодые люди, — громко, с непререкаемыми нотками властного нетерпения человека, привыкшего командовать площадкой, произнес он. — Вы не видели здесь девушку в светло-розовой юкате? У неё короткая стрижка и... Время перестало существовать. Оно завязло в густой тишине, нарушаемой лишь биением двух сердец. Если Мамору сейчас обернется. Если он хотя бы повернет голову, чтобы бросить короткое «нет» — директор заглянет ему за плечо. Лицо Ичики, освещенное отблесками уличных фонарей с проспекта, будет раскрыто. Осознание того, что это абсолютный, неотвратимый конец её побега, сработало как спусковой крючок. Ичика приняла единственно возможное, безумное решение, доступное профессиональной актрисе, загнанной в угол. Она резко вскинула голову. Её мягкая, чуть влажная от холодного пота ладонь стремительно легла на щеку Мамору, жестко, почти грубо фиксируя его лицо, не давая ему обернуться на голос. — Не двигайся, — беззвучно, одними губами приказала она, глядя прямо ему в глаза. В её зрачках отражалась отчаянная мольба вперемешку со стальной решимостью. В следующую долю секунды она подалась вперед. Её губы прижались к его щеке — настолько близко к уголку его рта, что Мамору ощутил влажное, обжигающее тепло её судорожного выдоха прямо на своих губах. Нейронные связи в мозгу Мамору на долю секунды замкнуло. Сладковатый, концентрированный аромат персика хлынул в легкие, напрочь вытесняя кислород и запах плесени. Кожа горела там, где её губы касались его лица. Но врожденные инстинкты футболиста, годами натренированные мгновенно анализировать хаос на поле и подстраиваться под меняющуюся тактику, взяли верх над физиологическим шоком. Он мгновенно считал её замысел. И если уж играть эту партию — то до победного конца, не оставляя зрителю шансов на сомнение. Мамору с силой оторвал правую руку от кирпичной стены, сбивая костяшки до крови. Его широкая, горячая ладонь собственнически легла на затылок Ичики, зарываясь пальцами в шелк её коротких волос. Он властно прижал её к себе, одновременно наклоняя свою голову так, чтобы полностью перекрыть любой обзор со спины. Его плечи развернулись, создавая глухой барьер. Для стороннего наблюдателя это была безупречная, стопроцентная иллюзия глубокого, жадного и совершенно бесстыдного поцелуя. Сзади раздался булькающий, сдавленный звук, перешедший в неловкое покашливание. Директор, оказавшийся буквально на расстоянии вытянутой руки от эпицентра чужой подростковой страсти, замер. Вся его режиссерская властность испарилась за секунду. На её место пришла паническая, жгучая неловкость взрослого солидного мужчины, случайно вломившегося в чужую спальню. — Ох... Кхм. Ками-сама... Мои глубочайшие извинения. Не смею вам мешать, — пробормотал он изменившимся, скомканным голосом, поспешно, почти спотыкаясь, пятясь назад. — Харуто! Брось эти чертовы бочки, пусто там! Идем к северному выходу, живо! Хруст гравия стал хаотичным, отдаляющимся. Вскоре тяжелые шаги и суетливая рысь менеджера полностью растворились в пульсирующем шуме фестиваля. Они простояли в этой монолитной позе еще долгих десять секунд. Мамору не убирал руку с её затылка, вслушиваясь в пустоту переулка, пока напряжение, державшее тело Ичики натянутой до предела струной, не начало спадать. Она судорожно выдохнула, и её плечи обмякли. Ичика медленно отстранилась. Она осторожно выглянула из-за широкого плеча Мамору, сканируя темноту аллеи, чтобы окончательно убедиться — преследователи растворились в неоновом мареве толпы. Лишь после этого она привалилась спиной к спасительной кирпичной кладке, жадно хватая ртом воздух. — Ты спас меня, — она подняла на него взгляд. На её губы медленно, словно извиняясь, возвращалась привычная лукавая улыбка, но в расширенных зрачках всё еще плескались остатки неподдельного ужаса. Она изящно, почти театрально вытерла уголок губ тыльной стороной ладони. — Но, как старшая сестра, наделенная мудростью, я просто обязана дать тебе совет. Тебе бы умыться. Твоя щека на вкус как чистая морская соль. Мамору, чье лицо сейчас горело так, что по цвету могло легко соперничать с ярко-красной юкатой Ицуки, резко выдохнул через нос. Он грубо вытер щеку рукавом кимоно, пытаясь стереть фантомное прикосновение. — Я, между прочим, последний час носился по всей набережной, раздвигая толпу локтями, и разыскивал вас, как умалишенный, — его голос звучал ровно, но внутри всё еще бушевал адреналин. — Скажи спасибо, что я вообще оказался в этой подворотне. Он отступил на полшага назад, давая ей воздух, восстанавливая личные границы. Но его взгляд, потемневший и цепкий, оставался прикован к её лицу. — Ичика. Ты сама говорила, что эта роль — твой главный шанс. Твой прорыв, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Если у тебя сегодня важный кастинг или ночная съемка... зачем ты прячешься в грязи? Зачем сбежала от собственного менеджера, рискуя всем? Улыбка на лице девушки дрогнула, словно треснувший фарфор. Она поспешно отвела глаза, опустив взгляд куда-то в район его груди. Её руки, вдруг лишившиеся изящества, начали нервно, бессмысленно расправлять и без того идеальные складки на широком поясе-оби. Мамору молчал, внимательно сканируя её состояние. Он видел, как мелко, словно в ознобе, подрагивают её тонкие пальцы на ткани. Как она до крови закусывает внутреннюю сторону губы, пытаясь удержать самоконтроль. Как тяжело вздымается её грудь. И внезапно пазл в его голове сложился. Это не было досадной накладкой в расписании. И дело было вовсе не в желании провести время с сестрами на фестивале. Это был липкий, парализующий волю страх. Она до смерти боялась выйти в свет софитов на эту съемочную площадку. Боялась забыть текст, споткнуться, провалиться. Боялась увидеть презрительную усмешку режиссера, услышать, что она — лишь смазливая бездарность, и стать посмешищем для всей съемочной группы. За непроницаемой маской легкомысленной, уверенной в себе старшей сестры, привыкшей опекать других, сейчас пряталась хрупкая, доведенная до панической атаки девочка, боящаяся сделать первый реальный шаг навстречу собственной мечте. — Мне просто... нужно немного времени, — её голос прозвучал неестественно тихо и ломко. Она так и не подняла глаз, продолжая теребить шелк. — Я свяжусь с Харуто позже. Когда буду готова. Пойдем... Мику, наверное, уже извелась там одна. Мамору не стал давить. Он слишком хорошо знал по спортивному опыту: загонять человека в угол, когда он и без того борется с паникой — самая провальная тактика из возможных. Ей нужно было сохранить лицо. Он лишь коротко, понимающе кивнул, принимая её правила игры. Они молча обогнули пластиковую баррикаду из пустых пивных кегов. Мику сидела на пыльном бордюре, аккуратно, двумя руками придерживая перевязанную лодыжку. В её пальцах была зажата запотевшая баночка матча-соды, которую она задумчиво покачивала из стороны в сторону. Услышав их шаги, она подняла голову, и её тонкие брови слегка сошлись на переносице. — Вы подозрительно долго, — в её обычно ровном голосе скользнула холодная, едва уловимая нотка собственнической ревности. Острый взгляд скользнул от покрасневшего лица Мамору к растрепанным волосам Ичики. — О чем таком сверхважном можно было шептаться всё это время? — Обсуждали стратегии тактического отступления, — Мамору легко и непринужденно отбил выпад, отводя удар от Ичики. Не дав Мику времени на дальнейшие расспросы, он подошел вплотную к бордюру. Привычным, выверенным движением, без лишней суеты и слов, он опустился перед ней на корточки, подставляя свою широкую спину. Мику не стала упрямиться. Вся её колючая подозрительность растаяла без следа, стоило ей потянуться вперед, обхватить руками его шею и прижаться щекой к надежной, горячей спине, от которой пахло мужским парфюмом с нотами кедра и летней грозой. Она послушно закинула ноги ему на талию, позволяя крепким рукам подхватить её под бедра и легко поднять в воздух. Ичика, наблюдавшая за этой обыденной сценой со стороны, на мгновение замерла. В том, с какой естественной мягкостью и бережностью Мамору обращался с её младшей сестрой, не было ни капли рисовки. Только тихая, глубинная, непоказушная забота. От этого зрелища ледяной ком страха в её собственной груди начал стремительно таять, уступая место теплому, успокаивающему чувству защищенности. У них всё будет хорошо. Пока он рядом. Старшая сестра медленно сделала глубокий вдох, наполняя легкие ночным воздухом. Когда она выдохнула, на её лицо вернулась та самая маска — уверенного, бескомпромиссного лидера Накано. Она привычным жестом взбила свои короткие волосы, расправила плечи и решительно, словно генерал перед войском, указала тонкой рукой в сторону выхода из спасительного переулка, туда, где ревело море фестивальных огней. — Итак, отряд в сборе. Выдвигаемся на передовую! — звонко, с театральным пафосом скомандовала Ичика. В её глазах снова зажглись озорные, хитрые искры. — Наша следующая цель — Ицуки и её бездонный желудок. И пусть небеса смилуются над тем безумцем, кто рискнет встать у нас на пути! Мамору тихо усмехнулся, поудобнее перехватил ноги Мику, ощущая, как она уютно устроила подбородок на его плече, и, сопровождаемый шелестом юкаты Ичики, уверенно шагнул из спасительной тьмы переулка обратно в слепящий, живой хаос летнего праздника.