Глава 5.4

Тишина, обрушившаяся на их крошечный пятачок посреди ревущего, пульсирующего жизнью фестиваля, обладала почти физической плотностью. Она давила на барабанные перепонки, словно толща океанской воды, отсекая какофонию летнего Токио. Густые, удушливые запахи жженого пороха, жареного теста и сладкой соевой патоки вдруг показались чужеродными. Оглушительные раскаты фейерверков, вибрацией отдававшиеся где-то под ребрами, распускались в бархатном ночном небе исполинскими золотыми и пурпурными пионами, но здесь, в эпицентре их тесного круга, эти всполохи казались лишь немой, сюрреалистичной проекцией на экран из матового стекла. Такеда застыл, словно парализованный ударом тока. Его дыхание застряло в горле, губы бессмысленно приоткрылись, а пальцы разжались сами собой. Расписной бамбуковый веер с сухим щелчком ударился о грязный, истоптанный тысячами ног асфальт и остался лежать там, сиротливый и никому не нужный. Рядом, не смея даже моргнуть, замер Маэда. По его запястью липкой красной каплей стекал сироп от надкушенного яблока в карамели, но он не чувствовал этой сладости. Многолетняя, филигранно выстроенная иллюзия нормальной жизни, которую Ичика возводила кирпичик за кирпичиком, ревностно охраняя от семьи и школьных друзей, только что была безжалостно раздавлена тяжелым ботинком холодной реальности. Осколки этого секрета со звоном осыпались им под ноги. Ичика стояла перед ними, и с каждой секундой она словно уменьшалась в размерах. Плечи, всегда расправленные с грацией уверенной в себе старшей сестры и недосягаемой звезды школы, теперь безвольно поникли. Кровь отхлынула от ее лица, превратив кожу в абсолютно белую, восковую маску, на которой застыл немой крик. Паника, еще мгновение назад бившаяся в ее расширенных зрачках, сменилась стеклянной пустотой. Отблески фейерверков скользили по ее лицу, но глаза оставались мертвыми — темными омутами пойманной в слепящем свете фар птицы, чьи крылья уже перебиты. Фасад рухнул. Тень рассеялась. Прятаться больше было негде, да и не за чем. — Время вышло, Ичика, — голос господина Рэна вонзился в липкую, влажную тишину с хирургической беспощадностью. В его тоне не было ни капли гнева, ни раздражения — лишь ледяной, стальной прагматизм человека, привыкшего переставлять чужие жизни, как пешки на шахматной доске. От него пахло дорогим парфюмом, резко контрастирующим с потом и пылью толпы. Он небрежным, отработанным жестом откинул манжету безупречно скроенного пиджака. Тяжелая крышка платинового хронографа на его запястье захлопнулась с сухим, металлическим щелчком, прозвучавшим как удар судейского молотка. — Машина ждет на парковке у северных ворот. Продюсеры уже собираются, — он даже не смотрел на остальных, его взгляд сверлил только ее. — Идем. Ичика судорожно сглотнула; тонкая кожа на ее горле дернулась. Пальцы, до побеления костяшек комкавшие край розового шелка юкаты, мелко задрожали и вдруг безвольно разжались. Ткань выскользнула из ее рук, словно опадающий лепесток. Сухой скрежет дерева по асфальту — она сделала первый, неуверенный шаг назад, подчиняясь невидимому поводку, натянутому ее агентом. Эта абсолютная, сломленная покорность ударила Мамору по обнаженным нервам с такой силой, что во рту отчетливо проступил металлический привкус крови от прокушенной губы. Он кожей почувствовал, как Мику на его спине вся подобралась, превратившись в сжатую пружину. Ее тонкие руки вцепились в его плечи так, что ногти впились сквозь ткань футболки. Горячее, рваное дыхание сестры обжигало ему шею. Ей было невыносимо больно — и пульсирующий жар распухшей лодыжки был ничем по сравнению с той агонией, с которой она смотрела, как фундамент их семьи прямо сейчас рассыпается в пыль, уносимую душным летним ветром. Мамору тяжело, медленно выдохнул через нос, окинув лихорадочным взглядом темную аллею. В нескольких метрах от них, скрытая в густой тени раскидистой плакучей ивы, чьи ветви касались самой земли, чернела свободная деревянная скамейка. — Держись за меня, — его голос прозвучал низко, хрипло, но в нем уже звенела сталь, не уступающая металлу в тоне господина Рэна. В два широких, пружинистых шага он пересек гравийную дорожку. Осторожно, почти невесомо, боясь причинить сестре лишнюю боль, он опустился на одно колено. Запах сырой земли и прелых листьев ивы на мгновение перебил гарь фейерверков. Мамору позволил Мику плавно соскользнуть с его горячей спины на прохладные, шершавые рейки старой скамейки. Его руки двигались с подчеркнутой деликатностью: он бережно приподнял подол ее голубой юкаты, следя за тем, чтобы нежный хлопок не зацепился за занозы, и аккуратно устроил ее ногу так, чтобы сизо-багровый отек не касался жесткого дерева. Только убедившись, что Мику сидит ровно и находится в безопасности, Мамору медленно поднялся. Процесс его выпрямления был похож на взвод курка. Его кулаки сжались с такой силой, что хрустнули суставы, а на напряженной шее вздулись вены. Желваки на его скулах заходили ходуном, превращая обычно спокойное лицо в маску холодной, концентрированной ярости. Тишина закончилась. — Рэн-сан! Подождите! Слова разорвали плотную, пропитанную запахом жженого пороха и удушливой летней влажности атмосферу. Голос Мамору прозвучал низко, почти гортанно — так звучит натянутый до предела корабельный канат за секунду до того, как лопнуть. В этом выкрике не было мальчишеской дерзости; лишь отчаянная, звенящая вибрация человека, которому больше нечего терять. Господин Рэн остановился. Гравий сухо хрустнул под подошвами его безупречно начищенных оксфордов. На долю секунды повисла пауза, нарушаемая лишь далеким, ритмичным грохотом барабанов тайко с главной площади фестиваля. Ичика тоже замерла. Она стояла вполоборота, вцепившись побелевшими пальцами в сумочку, и не смела обернуться. Ткань ее розовой юкаты едва заметно вздрагивала в такт мелкому, прерывистому дыханию, а опущенные плечи казались до боли хрупкими в контрастном свете уличных фонарей. Сжав кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, Мамору сделал шаг вперед. Затем еще один. Он физически ощущал на себе ошарашенные, округлившиеся глаза Такеды и Маэды, но их присутствие стерлось, расплылось в неясные пятна на периферии зрения. Сейчас для него существовали только темный силуэт директора и дрожащая спина Ичики. Он вторгался на чужую территорию — в жестокий, циничный мир взрослых, где школьным клятвам не было места. — Рэн-сан, вы знаете меня, — произнес Мамору, поравнявшись с мужчиной. Он заставил себя дышать ровно, подавляя колотящееся о ребра сердце. Его взгляд, темный и прямой, встретился с холодными, оценивающими глазами агента, спрятанными за тонкими стеклами очков. — Знаете, что я не привык бросать слова на ветер. Мамору сглотнул вставший в горле ком. Металлический привкус адреналина осел на языке. — Перенесите этот кастинг. На завтра. На любой другой день. Утром, ночью — когда угодно. Пожалуйста. Стоявший на полшага позади своего босса пришедший Харуто раздраженно переступил с ноги на ногу. Его лицо исказила гримаса откровенного презрения. Он шумно, презрительно фыркнул, открывая рот, чтобы осадить обнаглевшего мальчишку, но не успел издать ни звука. Рэн, даже не удостоив помощника взглядом, лишь чуть приподнял указательный палец в элегантном, но не терпящем возражений жесте. Харуто мгновенно захлопнул рот, словно поперхнувшись собственным возмущением. — Перенести? Рэн медленно повернулся к Мамору всем корпусом. Он чуть прищурился, и в слабом свете вспышек фейерверков его лицо показалось высеченным из серого гранита. Взгляд директора скользнул по напряженной фигуре парня, словно сканируя его, взвешивая каждое произнесенное слово. — Мамору, сынок, — голос Рэна звучал ровно, как гудение трансформаторной будки, — ты отличный парень. Я прекрасно помню прошлый год. Когда команда трещала по швам и разваливалась на куски, ты один стиснул зубы и вытянул их всех на своих плечах. Рэн сделал короткую паузу. В его тоне промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее искреннее уважение — редкая валюта в его индустрии. — Я уважаю тебя. И я знаю, что ты человек слова. Но ты должен понимать, как работает этот бизнес. Студия арендована, продюсеры сдвинули свои графики. То, о чем ты сейчас просишь... это не просто сложно. Это невозможно. — Я дал обещание. Фраза разрезала воздух, как удар клинка. Голос Мамору изменился: умоляющие нотки испарились без следа, уступив место холодному, непоколебимому металлу. Он не отвел взгляда, но медленно, словно преодолевая физическое сопротивление воздуха, поднял руку и указал в густую тень плакучей ивы. Там, на старой деревянной скамейке, сидела Мику. Ее руки нервно комкали подол голубой юкаты, а расширенные, блестящие от подступающих слез глаза безотрывно следили за каждым жестом Мамору. В этом взгляде смешались парализующий страх потерять сестру и отчаянная, почти детская надежда. — Я поклялся ей. И я поклялся ее сестрам, — каждое слово Мамору чеканил, вбивая их, как гвозди, в асфальт между ним и директором. — Я поклялся, что сегодня они все вместе посмотрят эти фейерверки. Очередной залп разорвал небо над их головами, окатив аллею каскадом багровых и золотых искр. Свет выхватил из темноты лицо Мамору, превратившееся в маску абсолютной решимости. — Это не просто глупая прихоть, Рэн-сан, и не подростковый каприз, которым можно пренебречь ради контракта, — его челюсти сжались так, что на скулах отчетливо проступили желваки. — Это важно для них. Жизненно важно. Это то, что делает их семьей. И поэтому... я не могу позволить, чтобы она ушла прямо сейчас. Воздух в тени плакучей ивы сгустился, приобретя удушливую плотность невидимого, вибрирующего силового поля. Казалось, от этого нарастающего напряжения вот-вот полетят искры. Теплый, пульсирующий свет красных бумажных фонарей, покачивающихся на ветру вдоль аллеи, падал на лицо Рэна под неестественным углом. Это мягкое свечение парадоксальным образом лишь заострило его черты, вылепив из глубоких теней жесткую, почти хищную маску человека, давно разучившегося верить в чудеса. Он шумно втянул носом влажный, пропитанный гарью фейерверков воздух и тяжело, со свистящим звуком выдохнул сквозь стиснутые зубы. Его рука машинально нырнула во внутренний карман безупречно скроенного пиджака. Тонкие, ухоженные пальцы извлекли на свет тяжелый серебряный портсигар, матовая поверхность которого тускло блеснула в полумраке. Рэн уже поднес большой палец к защелке, явно отчаянно нуждаясь в спасительной дозе никотина, чтобы погасить подступающее раздражение, но внезапный раскат барабанов тайко заставил его опомниться. Вспомнив, где он находится, директор с сухим, лязгающим щелчком, похожим на звук взводимого курка, захлопнул так и не открытую крышку и резким движением спрятал металлическую коробочку обратно. — Мамору, ты не понимаешь, о чем просишь, — произнес он. Голос Рэна неуловимо изменился, словно внутри него переключился какой-то тумблер. Из интонаций окончательно испарились те крохи снисходительного, взрослого добродушия, которые он еще позволял себе минутой ранее. Теперь это был голос самой индустрии — бездушного, лязгающего шестеренками механизма, привыкшего равнодушно перемалывать чужие кости, судьбы и амбиции в мелкую пыль. — Шоу-бизнес — это не твой школьный футбольный матч, где можно просто перенести игру на следующие выходные из-за того, что пошел дождь, — слова чеканились с ледяной размеренностью. — Здесь правила диктую не я. Их диктуют огромные деньги. И люди с такими связями, масштабы которых ты даже не способен осознать. Сделав выверенный, бесшумный шаг вперед, Рэн сократил дистанцию между ними до минимума, вторгаясь в личное пространство подростка. Теперь Мамору отчетливо чувствовал исходящий от мужчины запах дорогого, терпкого парфюма с тяжелыми нотами сандала, который на мгновение полностью подавил сладковатые ароматы фестиваля. Директор понизил голос до обжигающего, вибрирующего полушепота — теперь его слова предназначались исключительно для них двоих и для Ичики, застывшей рядом бледной, безмолвной статуей с потухшим взглядом. — Главный режиссер улетает в Осаку сегодня ночью. Его рейс через несколько часов, — слова Рэна падали тяжело, как свинцовые капли в гулкую пустоту. — Этот кастинг проходит только сегодня, прямо сейчас. Никаких «завтра». Никаких «потом». Если ее имени не окажется в списках на проходной студии, ее вычеркнут оттуда навсегда. Я убил долгие, адские месяцы на переговоры, уговоры и унизительные сделки, чтобы на нее просто соизволили посмотреть. Да, Ичика талантлива. Да, она красива. Но очнись, сынок. В этом городе каждый день выходят из поездов десятки тысяч таких же красивых, таких же амбициозных девочек с горящими глазами. Для нее этот вечер — последний шанс вырваться из бесконечной, безликой вереницы массовки. Шанс получить настоящую, оплачиваемую роль и кардинально, навсегда изменить свою жизнь. Если она сейчас повернется и останется здесь смотреть на эти цветные искры в небе... ее карьера закончится, так толком и не начавшись. Мир вокруг Мамору внезапно накренился. Ликующий рев толпы, свист петард, смех — все это провалилось куда-то в глухую, ватную пустоту, оставив в ушах лишь пронзительный, тонкий звон. Ему показалось, что твердый асфальт под ногами потерял плотность, превратившись в зыбучий песок. Слова Рэна не были банальной попыткой запугать или взять «на слабо». Это были монолитные, непробиваемые глыбы абсолютно холодной, математически точной логики, об которые сейчас вдребезги разбивался весь его отчаянный идеализм. В груди Мамору разлился ледяной холод, сковавший легкие и мешающий сделать вдох. Горло перехватило спазмом. Он с ужасом осознал чудовищный масштаб собственной просьбы. Он стоял здесь, прикрываясь высокими словами о клятвах и семье, и своими же руками требовал от Ичики принести в жертву, бросить на алтарь этого единственного летнего вечера всю ее мечту, весь ее изнурительный труд и все ее будущее. Парень медленно, словно преодолевая невидимую, вязкую толщу воды, перевел взгляд на Ичику. Мышцы его шеи одеревенели, а во рту скопилась горечь, отдающая пеплом и ржавчиной. В его ореховых, лихорадочно блестящих глазах плескалась неприкрытая мольба — отчаянный, ищущий взгляд утопающего, цепляющегося за последнюю соломинку. «Скажи, что это не так. Скажи, что есть другой путь», — мысленно кричал он, и этот немой крик пульсировал в его висках в такт отдаленным, глухим ударам фестивальных барабанов. Но Ичика не подняла глаз. Её ресницы, отбрасывающие длинные, дрожащие тени на мертвенно-бледные скулы, оставались опущенными. Она лишь медленно, с бесконечной, придавливающей к земле тяжестью покачала головой. Этот едва заметный жест оказался громче любых слов, подтверждая правоту безжалостного агента. В слабом, мерцающем свете бумажных фонарей на её нижней век скопилась влага. Поверхностное натяжение дрогнуло, и одинокая, обжигающе-горячая слеза прочертила влажную дорожку по припудренной щеке. Сорвавшись с подбородка, она беззвучно разбилась о розовый шелк юкаты, оставив на ткани темное, расползающееся пятно, похожее на крошечную рану. Время истекало, утекало сквозь пальцы, как сухой песок. Мамору физически ощущал, как его тщательно выверенный план, его клятва, его жгучее желание стать для этих пятерых сломленных девочек надежной опорой прямо сейчас рассыпаются в мелкую, едкую пыль. Зловоние жженого пороха от фейерверков смешалось в его ноздрях с приторным запахом карамельных яблок, вызывая тошноту. Паника загнала его в угол. Отчаяние, холодное и скользкое, обвилось вокруг горла, толкая на самый крайний, немыслимый шаг. На удар ниже пояса. На предательство собственных принципов. Стиснув зубы так, что скрипнула эмаль, он шагнул вперед. Плечо Мамору едва не задело безупречный пиджак Рэна, когда он агрессивно вторгся в личное пространство Ичики, оказываясь к ней вплотную. От неё пахло цветочными духами и леденящим страхом. — Ичика, — его голос сорвался, превратившись в хриплый, болезненный шепот, царапающий связки. Он наклонился, заставляя её заглянуть в его глаза, пытаясь удержать её ускользающую душу. — Пожалуйста... ради вашей матери. Позади, со стороны темной, скрытой ветвями ивы скамейки, донесся резкий, судорожный звук. Мику со свистом втянула воздух, словно невидимый кулак только что пробил ей солнечное сплетение. Сухо скрипнули старые деревянные рейки под её напрягшимся телом. Слова Мамору ударили Ичику наотмашь. Эффект был таким, будто он наотмашь ударил её по лицу тыльной стороной ладони. Девушка судорожно вздрогнула всем телом, её плечи подскочили, а пальцы впились в края сумочки с такой силой, что побелели костяшки. Её глаза широко распахнулись, и в их расширенных зрачках отразилась невыносимая, чистая агония. Это был запрещенный прием. Грязный, жестокий, беспощадный укол скальпелем в самое уязвимое, кровоточащее место её души — туда, где за толстыми стенами показной жизнерадостности хранилась священная память и разъедающее чувство вины перед покойной матерью. Несколько долгих, мучительных секунд, показавшихся Мамору вечностью, она смотрела на него. В её потемневшем взгляде бушевал ураган: удушающая любовь к сестрам сталкивалась с непережитой горечью утраты и тут же сгорала в обжигающем, безжалостном пламени её собственной, выстраданной потом и кровью мечты. Мечты, от которой она не могла отказаться даже ради них. Нижняя губа Ичики мелко, жалко задрожала. Она с трудом сглотнула, пытаясь протолкнуть вставший в горле ком. — Прости меня, Мамору, — звук её голоса был тонким, надломленным, едва различимым сквозь шелест листвы и гул толпы. Она сделала шаг назад. Медленно, с убийственной торжественностью, Ичика низко склонила голову, сгибаясь в талии. В этом поклоне, адресованном ему и сидящей во тьме Мику, читалось глубочайшее, абсолютное извинение — и окончательное прощание с иллюзиями. Выпрямившись, она больше не смотрела на него. Лицо девушки мгновенно заледенело, мышцы подтянулись, превращая сломленного подростка в недосягаемую фарфоровую куклу. — Идемте, Рэн-сан, — голос Ичики стал неестественно ровным, металлическим и абсолютно безжизненным. Актриса надела свою маску. Она не оглянулась. Ни разу. Развернувшись на каблуках традиционных гэта, она шагнула к выходу с аллеи. Розовый шелк её юкаты, украшенный нежными лепестками сакуры, мелькнул в густой, потной толпе зрителей. Она двигалась быстро, целеустремленно, и этот яркий цветовой акцент начал стремительно отдаляться, пока окончательно не растворился среди тысяч чужих, безликих темных спин. Агент и его молчаливый помощник неотступно последовали за ней, словно конвоиры, навсегда уводя старшую сестру Накано в другой, недоступный им мир. Мамору остался стоять посреди опустевшей аллеи. Подошвы его кроссовок словно приросли к шершавому, остывающему асфальту. В этот момент небо над Токио содрогнулось: исполинский залп фейерверка с оглушительным, рвущим барабанные перепонки треском разорвал ночную темноту. Мир вокруг залило кроваво-красным, пульсирующим светом, отбрасывающим длинные, изломанные тени. Искры осыпались на землю, как раскаленный пепел, но внутри парня царил абсолютный, сковывающий легкие ледяной мрак. Он потерпел сокрушительное поражение. Он не сдержал данного слова. Его хрупкий план по воссоединению пяти сестер, их трепетная священная традиция, которую он клялся защитить — всё это только что с хрустом раздробилось о монолитную плиту реальности. Мамору стоял, оглушенный и опустошенный, осознавая, что этот вечер загнал его в глухой, беспросветный тупик, из которого он не видел выхода.