Глава 5.5

Глухой, утробный гул разрывающихся в небе фейерверков отдавался в груди Мамору тяжелой пульсацией, словно сама ночь насмехалась над его бессилием. Небо расцветало хризантемами огня, заливая лица прохожих неестественным багровым светом, но для него этот праздник превратился в пепелище. Он застыл посреди узкой аллеи, вдыхая густой, влажный воздух, пропитанный запахами жженого пороха, сладкой ваты и раскаленного за день асфальта. Ногти с такой силой впивались в огрубевшую кожу ладоней, что пульс болезненно застучал в кончиках пальцев — единственное физическое подтверждение того, что он всё еще здесь, а не растворился в собственном провале. Его тщательно выверенный план, его нерушимая клятва — всё это рассыпалось, утекая сквозь пальцы, как сухой речной песок. Светло-розовый шелк юкаты Ичики мелькнул в последний раз, словно жестокий мираж, и безвозвратно утонул в колышущемся море чужих спин, цветастых тканей и бумажных фонариков. Из вязкого, липкого оцепенения его вырвал звук, едва различимый сквозь какофонию толпы. — Ари-кун... Слог за слогом, тихо, но с пугающей ясностью. Мамору медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, повернул голову к деревянной скамейке. Мику сидела там, ссутулившись, но ее лицо было поднято. В свете далеких вспышек влажные дорожки недавних слез на ее щеках казались серебряными шрамами, однако в самих глазах — глубоких, голубых — больше не было и тени прежней растерянности. Там разгорался тихий, непреклонный огонь. Она с такой силой стиснула ткань своей юкаты на коленях, что костяшки пальцев побелели. — Иди за ней, — произнесла она. Голос прозвучал твердо, без единой вибрации сомнения, разрезая душный летний воздух. Внутри Мамору что-то надломилось. Дыхание перехватило. — Мику, я не могу, — он сделал неверный шаг к ней, чувствуя, как влажная ткань одежды липнет к лопаткам. — Твоя нога... Я не брошу тебя здесь одну в такой давке. Мы должны были быть вместе... — Наша мама, — мягко, но властно перебила его Мику. При упоминании этого слова пространство между ними словно наэлектризовался. Девушка выпрямила спину, игнорируя острую боль в лодыжке, о которой свидетельствовала лишь легкая испарина на висках. — Она больше всего на свете хотела, чтобы мы были счастливы. И если для Ичики этот кастинг — шанс один на миллион... мама бы первая сказала ей бежать туда, не оглядываясь. Мику сделала глубокий, прерывистый вдох, ее взгляд впился в глаза Мамору, не позволяя ему отвернуться. — Я не хочу, чтобы она всю жизнь жалела об упущенной возможности из-за каких-то фейерверков. Иди за ней, Мамору. Он замер, пригвожденный к месту. Мышцы свело от невыносимого напряжения. Внутри него бушевал шторм: тяжелый, как чугун, долг перед раненой девушкой намертво сцепился с отчаянным, рвущим легкие желанием сорваться с места, нагнать, всё исправить. Он физически ощущал, как его разрывает надвое. — Мамору. Слышал даму? Голос, раздавшийся из-за его плеча, был лишен привычной дурашливой интонации. Он звучал ровно, весомо, заставляя вибрировать сам воздух. Такеда. Его неизменный веер, обычно легкомысленно порхающий в пальцах, был наглухо сложен и зажат в кулаке, как короткий клинок. Рядом с ним, тяжело ступая, возник Маэда. Он ритмично, с сухим хрустом разминал суставы, глядя исподлобья. Привычные школьные шутники и футболисты словно сбросили карнавальные маски, обнажив под ними лица готовых к бою солдат. — Такеда, вы услышали? — Мамору непонимающе моргнул. В ушах гудело, мысли отчаянно не поспевали за происходящим. — Мы всё услышали. Оставь логистику на нас, — Такеда расправил широкие плечи. Золотисто-черный узор его юкаты тускло блеснул, переливаясь в неровном свете уличных ламп. Он бросил короткий, оценивающий взгляд на скамейку, затем снова на Мамору. — Я останусь здесь. Охраню Накано-сан, и, как только эта безумная толпа чуть схлынет, лично помогу ей добраться до вашей хваленой VIP-крыши в абсолютной целости и сохранности. Ни один волос не упадет с её головы. Это мое слово. Ты только скинь мне локацию. Маэда шагнул вперед, сокращая дистанцию. Его грудная клетка тяжело вздымалась, выдавая подавленный адреналин. — А я прочешу всю набережную, — его голос звучал как низкий рокот. — Вытащу эту красноволосую заучку Ицуки хоть из-под земли и найду остальных. Ты же знаешь, Мамору... У нас в футбольном клубе лучшая дыхалка во всей школе! Мамору медленно переводил ошеломленный взгляд с одного одноклассника на другого. Тиски, безжалостно сжимавшие его грудь последние несколько минут, внезапно разжались. К горлу подступил горячий, удушливый ком — пронзительная смесь едкого облегчения и искренней, глубокой благодарности, отдававшая на корне языка металлом. Эти парни не имели к происходящему никакого отношения. Они не обязаны были жертвовать своим фестивалем, своим единственным вечером отдыха. Но они стояли здесь, надежные, как каменные изваяния. — Парни... — голос Мамору дрогнул, сорвавшись на хрип. Он не стал тратить драгоценные секунды на слова. Вместо этого он сложился пополам, опустив голову в глубоком, почтительном поклоне, чувствуя, как влажные пряди волос падают на лицо. Это был жест не просто вежливости — это было признание братства. Выпрямившись, он больше не колебался. Застоявшаяся в напряженных мышцах кинетическая энергия взорвалась, словно отпущенная стальная пружина. Мамору резко развернулся, с силой оттолкнулся от шершавого асфальта и рывком врезался в густую, пахнущую потом и праздником толпу, пробивая себе путь туда, куда мгновением ранее исчезли Рэн и Ичика. Деревянные рейки скамейки, все еще хранившие в себе густое тепло уходящего дня, казались Мику единственным островком стабильности в этом бушующем океане. Гул многотысячной толпы сливался в единый, первобытный рокот; он давил на барабанные перепонки, смешиваясь с ритмичным, отдающимся в груди грохотом фейерверков. Мимо непрерывным, смазанным потоком плыли пестрые ткани юкат, мелькали чужие раскрасневшиеся лица, пахло жженым порохом, приторно-сладким яблочным сиропом и раскаленной пылью. От этой давящей, липкой духоты и хаотичного движения кружилась голова, а пульс испуганной птицей бился где-то в самом горле. Но прямо перед ней, отсекая этот пугающий водоворот, возвышалась широкая спина Такеды. Он встал так, чтобы принять на себя случайные толчки прохожих, превратившись в надежный, непроницаемый волнорез. В его тени было удивительно тихо. Внезапно сквозь окружающую какофонию прорезался резкий, сухой щелчок бамбуковых пластин. Такеда плавно, одним отточенным движением пальцев раскрыл свой расписной веер. Мику невольно напряглась, ожидая привычной театральной бравады, широких, показных жестов, которыми этот парень так любил привлекать к себе внимание. Но вместо этого его рука опустилась ниже, и он начал размеренно, с выверенной мягкостью обмахивать ее. Искусственный ветерок коснулся влажного лба и щек Мику, принося с собой тонкий, едва уловимый аромат сандалового дерева и спасительную прохладу. Это было не просто движение воздуха — в этом монотонном, успокаивающем ритме крылась неожиданная, почти бережная забота, контрастирующая с суетой фестиваля. Мику медленно подняла голову. Сквозь полумрак, рассекаемый лишь желтоватыми отблесками фонарей, она изучала профиль одноклассника Мамору. Идеально уложенные, чуть растрепавшиеся на ветру волосы, строгая линия подбородка, сосредоточенный взгляд, сканирующий толпу. Она почти не знала этого человека, привыкнув видеть в нем лишь шумного школьного балагура. Но сейчас, глядя на мерное движение его руки с веером, она физически ощутила, как спадает внутреннее напряжение, а мышцы, сведенные судорогой страха, расслабляются. В памяти, перекрывая шум толпы, всплыл уверенный баритон Мамору: «Они нормальные ребята. Свои». Слово «свои» эхом отозвалось где-то под ребрами, разливаясь теплом. Мамору не ошибался в людях. Уловив ее взгляд, Такеда чуть скосил глаза вниз. На его лице не было и следа обычной насмешливости. Он мягко, ободряюще улыбнулся, и от этой улыбки у его глаз собрались тонкие лучики морщинок. Движения веера при этом не замедлились ни на секунду. — Не волнуйтесь, Накано-сан, — его голос прозвучал низко и бархатисто, удивительно четко пробиваясь сквозь гвалт набережной. В этой фразе не было ни капли фальши. — Наш Мамору всегда добивается своего. Уж чего-чего, а упрямства ему не занимать. Если он вбил себе что-то в голову — законы физики могут идти отдыхать. Мику опустила ресницы, пряча блеснувшие в свете фейерверков глаза, и отвернулась к темнеющим кронам деревьев. В груди, вытесняя липкий страх, распускался теплый, трепещущий цветок абсолютной уверенности. Она почувствовала, как непослушные губы сами собой складываются в легкую, чуть смущенную, но искреннюю улыбку. Она знала это лучше любого человека на этой площади. Мамору не просто упрям. Он — та самая гравитация, которая удерживает их всех вместе. И как бы далеко они сейчас ни разбежались, он не остановится, пока не найдет каждую из них. И они обязательно будут смотреть на эти звезды вместе. Легкие горели, словно в них натолкали сухой, скомканной бумаги и бросили спичку. Мамору вылетел на служебную парковку у северных ворот, резко вырвавшись из удушливой, пестрой толпы фестиваля в мертвенно-бледное, мерцающее освещение натриевых ламп. Подошвы с глухим стуком ударили по горячему бетону. В ту же секунду его взгляд выцепил цель. Черный представительский седан, длинный и хищный, притаился в тени. Господин Рэн, чья фигура казалась высеченной из обсидиана, уже держал руку на хромированной ручке задней двери. В образовавшуюся щель мелькнул и тут же растворился во мраке салона светло-розовый шелк юкаты Ичики. — Стойте! Крик вырвался из горла Мамору хриплым, отчаянным рыком, эхом отскочив от глухих стен парковки. Харуто, протиравший лобовое стекло влажной салфеткой, вздрогнул всем телом, выронив тряпку. Мамору преодолел разделявшие их метры в несколько рваных скачков. Ноги налились свинцом, и, оказавшись у сверкающего крыла машины, он резко согнулся пополам. Ладони с силой уперлись в колени, костяшки побелели. Он судорожно хватал ртом воздух, чувствуя на корне языка солоноватый, металлический привкус крови. В ноздри ударил густой, химически-сладкий аромат дорогого воска карнауба, смешанный с едким, режущим обоняние запахом выхлопных газов и жженой резины. Заставив себя проглотить ком в горле, Мамору медленно, позвонок за позвонком, выпрямился. Его взгляд — темный, лихорадочный, но пронзительно ясный — врезался в холодные глаза агента. — Я еду с вами, — слова прозвучали не как просьба, а как абсолютная, не терпящая возражений константа. Внутри седана, скрытая тонированными стеклами, Ичика замерла. Гудение кондиционера, создававшее иллюзию вакуума, не смогло заглушить его голос. По ее спине скользнула короткая, электрическая дрожь. Пальцы, секунду назад нервно комкавшие край шелкового пояса, застыли. Она поспешно опустила голову, позволяя прядям волос упасть на лицо, чтобы скрыть, как предательски задрожали уголки губ, складываясь в теплую, невольную улыбку. Сердце, до этого глухо стучавшее от тоски, забилось в новом, отчаянном ритме. В этой мягкой кожаной темноте она позволила себе минутную слабость. Он не отступил. Он не оставил ее наедине с этой пустотой. Господин Рэн не шелохнулся. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но глаза, в которых отражались желтые фонари, провели быструю, безжалостную оценку. Он видел взмокшую от пота футболку парня, его сбивчивое дыхание, но, что важнее, он видел титановый, слепой стержень упрямства, который невозможно было сломать ни логикой, ни статусом. Агент тяжело, с едва заметным раздражением выдохнул и коротко кивнул. — Садись, — бросил Рэн, и его голос прозвучал как сухой треск рвущейся ткани. — Но учти, мы не будем тебя ждать, если ты отстанешь. Мамору не заставил повторять дважды. Он нырнул на заднее сиденье, тяжело опустившись на прохладную, скрипнувшую под ним кожу. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим стуком, мгновенно отрезав их от шума внешнего мира. Он оказался в непозволительной близости от Ичики; их плечи разделяли считанные миллиметры, и в стерильном воздухе салона он уловил тонкий, сладковатый аромат ее цветочных духов. Рэн опустился на переднее пассажирское сиденье. Харуто провернул ключ, и мощный двигатель проснулся с низким, утробным рыком. Машина плавно, словно корабль по темной воде, выкатила со стоянки, выруливая на перекрытую для фестиваля трассу. Адреналин, все еще бурлящий в крови Мамору, не позволял ему расслабиться. Он подался вперед, вцепившись пальцами в подголовник переднего сиденья. — Рэн-сан, — Мамору сразу, без прелюдий, перешел в наступление. Его тон сменился с отчаянного на холодно-тактический. — Кастинг. Сколько там претенденток? Агент даже не удостоил его поворотом головы. Он невозмутимо поправил манжету пиджака. — Около двадцати, — бросил он равнодушно, глядя на проносящиеся мимо огни фонарей. Мозг Мамору работал на предельных оборотах, выстраивая уравнение, в котором не было права на ошибку. — Сделайте так, чтобы Ичика пошла самой первой, — его голос, стальной и натянутый как струна, разрезал тишину салона. — Договоритесь с администраторами. Взятка, связи, что угодно. Если она отыграет первой, мы успеем вернуться на набережную к гранд-финалу. Прежде чем Рэн успел ответить на эту возмутительную дерзость, руль в руках Харуто дернулся. Водитель широко распахнул глаза, поймав взгляд Мамору в зеркале заднего вида. — Господин Рэн! — голос Харуто, обычно тихий и покорный, внезапно сорвался на радостный фальцет, заставив агента поморщиться. — А ведь парень дело говорит! Харуто от возбуждения хлопнул ладонью по оплетке руля. — Если мы пропихнем Ичику-сан в самое начало списка, я смогу освободиться пораньше! Понимаете? У меня сын на фестивале с женой, я клялся, что куплю ему эту треклятую сладкую вату! — Водитель закивал собственным мыслям, его глаза загорелись азартом. — Я всё устрою! У меня есть знакомая девочка в приемной комиссии, я ей в прошлом году помогал мебель перевозить. Она у меня в долгу! В салоне повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь шуршанием шин по асфальту. Рэн медленно закрыл глаза и с силой потер переносицу, словно пытаясь выдавить подступающую головную боль. Он глухо, недовольно хмыкнул, но слова возражения так и не сорвались с его губ. В темноте заднего сиденья Мамору медленно выдохнул. Невозможный, собранный из обломков план только что обрел бетонный фундамент. Счетчик времени начал свой обратный отсчет. Ритмичный, приглушенный шелест широких шин по гладкому асфальту казался единственной константой в сгустившемся мраке салона. Внутри представительского седана, пропитанного терпким ароматом дорогой кожи и автомобильного кондиционера, воздух приобрел почти осязаемую плотность. Желтый, болезненный свет уличных фонарей периодически вспарывал тонированные стекла, скользя по лицам пассажиров подобно лучу маяка. Эти ритмичные, стробоскопические вспышки лишь подчеркивали тяжелую тишину, в которой каждый вдох казался оглушительным. Мамору чуть шевельнулся на прохладном сиденье, чувствуя, как отступает адреналин после безумного рывка. Он повернул голову, выхватывая взглядом профиль девушки, сидящей в считанных сантиметрах от него. — Ну, — его голос, лишенный прежней хрипоты, прозвучал низко и требовательно, разрезая гул двигателя. — Ты готова? Текст выучила? Вместо ответа в полумраке раздался частый, нервный металлический щелчок. Пальцы Ичики, бледные и дрожащие, отчаянно воевали с застежкой маленькой бисерной сумочки, превращая этот жест в механический ритуал самоуспокоения. Она судорожно сглотнула, и мышцы на её тонкой шее напряглись. Медленно, словно преодолевая физическую боль, она подняла на него глаза. В них не было и следа уверенности начинающей актрисы — лишь загнанный, панический блеск. Уголки её губ дрогнули и поползли вверх, обнажая виноватую, абсолютно беззащитную улыбку, которая выглядела как белый флаг капитуляции. — Вообще-то... — слова вырвались вместе с коротким, истеричным смешком, от которого её плечи дернулись. Она вжалась в спинку сиденья, словно пытаясь слиться с обивкой. — Я сценарий даже не открывала. Я... я еще не готова к роли. На какую-то долю секунды время внутри летящего по ночному городу автомобиля просто остановилось. Кислород испарился. А затем вакуум взорвался. — ЧТО?! Этот вопль обладал физической силой удара. Тяжелый, рокочущий баритон Рэна, комично сорвавшийся на визг фальцет Харуто и искренний, болезненный хрип самого Мамору слились в единую акустическую волну. Утолщенные стекла седана, казалось, мелко завибрировали от этого концентрированного шока. — Ты издеваешься?! — взревел Рэн. Его массивная фигура с пугающей резкостью развернулась с переднего сиденья. В тусклом свете приборной панели было видно, как на его шее вздулись сухожилия, а лицо пошло темными, гневными пятнами. — У тебя прослушивание через двадцать минут! Двадцать! Атмосфера в салоне мгновенно раскалилась, пропитавшись едким запахом подступающей катастрофы. Харуто дернул руль, отчего машину слегка повело, усугубляя всеобщую панику. Но нервная система Мамору, уже прошедшая за этот вечер жестокую закалку огнем и отчаянием, сработала как предохранитель. Мозг хладнокровно отсек эмоции, оставив лишь чистый, сухой алгоритм действий. Он набрал полную грудь охлажденного воздуха, подавляя желание закричать в ответ. — Так, без паники, — его тон упал на октаву, прозвучав с металлической, безапелляционной твердостью командира на поле боя. Он физически перехватил инициативу, подавшись вперед. — Харуто-сан, сценарий сюда. Живо. С переднего ряда послышалось тяжелое дыхание и шорох бумаги. Трясущаяся рука менеджера вслепую протянула назад скрепленную, еще хранящую тепло пальцев стопку листов. Мамору вырвал сценарий и резким щелчком включил индивидуальную лампочку для чтения. Жесткий, белый конус галогенового света пробил темноту, создав на заднем сиденье крошечный остров операционной ясности. — Кто герои? Какая сцена? — отрывисто бросил он, пока его глаза, словно сканеры, уже бегали по плотному черному тексту, цепляясь за ремарки и структуру диалога. Ичика неуверенно подалась вперед, попадая в круг света. Тонкий шлейф её цветочных духов смешался с запахом свежей типографской краски. Плечом к плечу, почти касаясь его руки, она уставилась в листы. — Это диалог, — её голос всё еще подрагивал, едва поднимаясь выше шепота. Она указала идеальным ногтем на абзац. — Я играю благодарную студентку. А второй персонаж — строгий, абсолютно циничный профессор. Он не верит в чувства, только в сухой анализ. — Отлично, — Мамору сухо откашлялся. Его тело напряглось, плечи расправились, принимая неестественно ровное положение. Лицо превратилось в непроницаемую маску. — Я буду профессором. Начинаем репетицию. Прямо сейчас. Читай свои реплики. Не дожидаясь её ответа, он впился взглядом в текст. Когда он открыл рот, звук, вырвавшийся из его горла, был пугающе пустым. — «Так значит, вы считаете, что ваше эссе имеет хоть какую-то академическую ценность, юная леди? Это набор сентиментальных клише». В этой фразе не было ни грамма интонации, ни микроскопического намека на человеческие эмоции. Его голос звучал с мучительной монотонностью сломанного синтезатора речи, зачитывающего инструкцию к микроволновой печи. Это было эталонное, хирургически точное анти-актерское мастерство. Ичика, чья грудная клетка секунду назад была стянута ледяными обручами страха, набрала воздух для своей драматичной реплики, но внезапно поперхнулась. Резкий контраст между пафосом ситуации и абсолютно деревянным, безжизненным лицом сутулящегося рядом парня оказался фатальным. Она судорожно прижала ладонь ко рту. Ее глаза расширились. Напряженные плечи вдруг мелко затряслись, и сквозь пальцы прорвался приглушенный, искренний смех. Густой, удушающий страх сцены, парализовавший её волю всё это время, начал стремительно, безвозвратно таять, растворяясь в абсурдности и неуклюжем тепле этой спасительной репетиции. Они прогнали первую половину сцены, и с каждой произнесенной репликой микроклимат на заднем сиденье менялся. Ичика буквально переплавлялась у него на глазах. Нервная дрожь, еще недавно сотрясавшая её тонкие пальцы, исчезла без следа. Угловатость испуганной школьницы сменилась плавной, почти гипнотической грацией. Её плечи опустились, дыхание синхронизировалось с ритмом диалога, а интонации обрели неожиданную плотность. Голос — прежде высокий, срывающийся от паники — опустился на полтона, став увереннее, мягче, бархатистее. Она больше не была Ичикой Накано, лихорадочно цепляющейся за спасительную соломинку чужих слов. Она стала той самой студенткой: искренней, уязвимой, но обладающей скрытой внутренней силой. Мамору, стараясь не поддаваться этой стремительной метаморфозе, с сухим шелестом перелистнул страницу. Острый край плотной бумаги скользнул по подушечке пальца. — «Вы пишете о любви так, словно это не химическая реакция, а смысл жизни», — произнес он свой текст. Он цеплялся за свою роль безэмоционального сухаря-профессора, как за спасательный круг, чеканя слова всё тем же каменным, механическим тоном. — «Объясните мне, что, по-вашему, есть настоящая любовь?» Он замер, ожидая её реплики. Подготовил себя к следующей строчке, мысленно пробегая глазами по абзацу. Но в ответ повисла тишина. Только ровный, утробный гул мощного двигателя и мерный шорох шин по асфальту. Тяжелая, вязкая секунда растянулась в вечность. Мамору, не поворачивая головы, скосил глаза. Ичика вообще не смотрела в сценарий. Листы, зажатые в её руках, были опущены на колени. Её взгляд — глубокий, пронзительный, лишенный всякой защиты и обжигающе искренний — был намертво прикован к его лицу. Она неуловимо подалась вперед, и это крошечное движение изменило гравитацию в тесном пространстве. Дистанция между ними сократилась настолько, что он уловил тепло её тела, пробивающееся сквозь прохладу кондиционера. В полумраке салона её глаза казались двумя темными омутами, в которых вспыхивали и гасли отражения проносящихся мимо неоновых вытрин и желтых уличных фонарей. — Настоящая любовь... — её голос упал до интимного, вибрирующего полушепота. От этого звука по спине Мамору пробежал холодок. В её тоне не осталось ни капли театральности, ни намека на заученный текст. Слова срывались с её губ с такой мучительной, пульсирующей правдивостью, словно она вскрывала грудную клетку и обнажала перед ним живое, бьющееся сердце. — Это не просто желание владеть человеком, — продолжила она, не разрывая зрительного контакта. Ни один мускул на её лице не дрогнул. — Это умение отступить. Умение отпустить того, кто тебе дорог, если он хочет быть с кем-то другим... Она сделала паузу. В этот момент машина плавно вошла в поворот, и центробежная сила качнула Ичику еще ближе к нему. Запах её цветочных духов, смешанный с тонким ароматом тревоги и юности, окутал его. Её сбивчивое, горячее дыхание коснулось его щеки, заставив волоски на коже встать дыбом. — ...Или быть рядом с ним, — её голос дрогнул, едва заметно, но этот надлом резанул Мамору по слуху. — Защищать его и поддерживать, даже если это значит скрывать свои собственные, разрывающие сердце чувства. Любовь — это жертва. Тихая. Незаметная. Но абсолютная. Мамору замер. Воздух, охлажденный климат-контролем, вдруг стал густым и непригодным для дыхания. Легкие свело спазмом. Каждое произнесенное ею слово пробивало невидимую броню, проникало под кожу, как игла, впрыскивающая чистый адреналин, заставляя сердце биться в сумасшедшем, рваном ритме, отдающемся в висках. Интенсивность её взгляда, тяжесть этого невысказанного, но такого осязаемого отчаяния пригвоздила его к спинке кожаного сиденья. Это было не просто убедительно. Это было настолько глубоко, страшно и реально, что границы между выдумкой и жизнью стерлись. Салон автомобиля, ночной город, кастинг — всё это перестало существовать, сгорев в огне её признания. Но на периферии сознания, сквозь оглушающий стук пульса, забилась тревожная мысль. Что-то было не так. Что-то кардинально не сходилось. Инстинкт, выработанный привычкой всегда контролировать ситуацию, заставил Мамору опустить глаза. Пятно желтоватого света от лампы для чтения падало прямо на страницу сценария, которую он всё еще судорожно сжимал в руках. Его зрачки, привыкшие к полумраку, расширились, когда черные буквы сложились в осмысленный текст. Реплика студентки на листе, прямо под его вопросом о любви, гласила: «Любовь — это вдохновение, профессор. Она дает нам крылья, чтобы творить искусство и видеть красоту в обыденном». Он перечитал строчку дважды. Трижды. Чернила не менялись. Там не было ни единого слова про умение отпускать. Ни единой буквы о самопожертвовании, невидимой боли или скрытых, разрывающих сердце чувствах. В тот самый момент, когда осознание ледяной волной окатило его разум, Ичика медленно, плавно отстранилась. Наваждение, сковывавшее воздух в салоне, лопнуло, как мыльный пузырь. Маска пронзительно-печальной, обнажившей душу студентки растворилась в воздухе, и на её месте, словно по щелчку невидимого тумблера, появилась привычная Ичика. Та самая Ичика со своей фирменной, лукавой и слегка дразнящей улыбкой старшей сестры, прячущей все секреты за легкой насмешкой. Она изящно склонила голову набок, так, что прядь волос упала на глаза, и заглянула в его ошарашенное, побелевшее лицо. — Ну как? — промурлыкала она, и в её голосе снова зазвучали легкие, переливающиеся нотки абсолютной уверенности. — Я готова к кастингу? Мамору продолжал сидеть неподвижно. Его пальцы побелели от напряжения, вминая края бумажного сценария, грозя порвать его пополам. Шум мощного двигателя слился с оглушительным гулом его собственной крови в ушах. Он смотрел на её идеальную, непроницаемую, сияющую улыбку и чувствовал тошнотворную невесомость — как человек, внезапно обнаруживший, что сделал шаг за край отвесной скалы и теперь падает в темноту. Его аналитический ум, способный просчитать любую школьную интригу или логистическую задачу, сейчас дал фатальный сбой. Он не мог понять. Абсолютно не мог. Была ли эта сцена секунду назад гениальной, виртуозной актерской импровизацией? Мощнейшим инструментом, использованным лишь для того, чтобы доказать ему свой талант и право на эту роль? Или же прямо сейчас, найдя идеальное укрытие за маской вымышленного персонажа, глядя ему прямо в глаза, Ичика Накано только что призналась ему в своих истинных, самых сокровенных чувствах?